История японской литературы

Front matter

В. Г. Астон. История японской литературы Перевод с английского Слушателя Восточного Института, Подъесаула В. Мендрина. Под редакцией и. д. Профессора Е. Спальвина ВЛАДИВОСТОК. Паровая типо-лит. газ. «Дальний Восток». 1904.

[— II —]

~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~ Извлечено из XI-го и XII-го томов «Известий Восточного Института». ~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~ A History of Japanese Literature. By W. G. Aston, C. M. G., D. Lit., Late Japanese Secretary to H. M. Legation, Tokio. New York. D. Appleton and Company. 1899. (80 XI+408 стр.).

ДО

7

6

КНИГА ПЕРВАЯ.

45

3

Прежде чѣмъ приступить къ изложенію исторіи японской литературы, далеко не лишнимъ будетъ отмѣтить нѣкоторые факты, важные въ смыслѣ лучшаго ея уразумѣнія.

Смотря на карту Восточной Азіи, мы видимъ, что Японія представляетъ собою группу острововъ, поверхностью нѣсколько больше Великобританіи и Ирландіи, отдѣленную узкимъ проливомъ отъ прилежащаго материка.

На этомъ послѣднемъ бросается прежде всего въ глаза полуостровъ Корея, населенный народомъ, совершенно отличнымъ отъ китайцевъ, какъ по племенному происхожденію, такъ и по языку, но находившимся съ древнѣйшихъ временъ въ политической и интеллектуальной зависимости отъ своего могущественнаго сосѣда, Китая. Корея проявила мало самобытности въ развитіи своей культуры, вообще, и литературы, въ частности; ея важное значеніе по отношенію къ Японіи кроется въ ея географическомъ положеніи, которое дѣлало ее посредницей въ сношеніяхъ Японіи съ континентомъ въ то время, когда мореплаваніе стояло еще на низкой ступени своего развитія. Китай съ его богатой и замѣчательной во многихъ отношеніяхъ литературой, съ его исторіей, простирающейся болѣе, чѣмъ за двѣ тысячи лѣтъ до нашей эры, имѣлъ громадное вліяніе на всѣхъ своихъ сосѣдей. Онъ былъ тѣмъ же самымъ для странъ Дальняго Востока, чѣмъ были Греція и Римъ для народовъ Запада. Особенно же много обязана ему Японія. Нѣтъ ни одного явленія въ области національной японской жизни и круга идей, котораго не коснулось бы китайское вліяніе. Оно проявилось рѣшительно во всемъ: въ области чисто матеріальнаго прогресса, религіи, моральныхъ идей, политическаго устройства, языка, литературы. За Китаемъ слѣдуетъ Индія, которая внесла въ Японію одинъ весьма важный элементъ, отразившійся на японской литературѣ, — именно, буддизмъ. Если по отношенію къ Японіи Китай занимаетъ мѣсто Греціи и Рима, то буддизмъ съ его мягкимъ и гуманитарнымъ направленіемъ игралъ по отношенію къ ней такую же роль, какую играло христіанство по отношенію къ Западному міру. Поперемѣнное преобладаніе, которымъ пользовались въ Японіи оба эти фактора — китайское вліяніе и буддизмъ, представляетъ собою интересную черту японской исторіи, и въ дальнѣйшемъ мы увидимъ, какъ именно они оба отразились на японской литературѣ.

Нельзя, однако, забывать и о національномъ японскомъ геніи, который, не смотря на всѣ постороннія вліянія, сохранилъ все таки свою оригинальность. Японцы никогда не довольствуются простымъ только заимствованіемъ. Въ искусствѣ, политическихъ установленіяхъ, даже религіи они, не стѣсняясь, приспособляютъ на свой ладъ все, чѣмъ заимствуются отъ другихъ, и на все это кладутъ свой національный отпечатокъ. То же самое можно наблюдать и въ литературѣ. При всей своей зависимости отъ Китая, при безотчетномъ довѣріи къ чужому руководительству она все таки сохранила несомнѣнные признаки національнаго генія. Это литература храбраго, вѣжливаго, веселаго, любящаго удовольствія, сентиментальнаго скорѣе, чѣмъ страстнаго, смѣшливаго и остроумнаго, быстро, но не глубоко понимающаго народа; народа, изворотливаго и изобрѣтательнаго, но врядъ ли способнаго къ высшей интеллектуальной дѣятельности; народа, одареннаго воспріимчивымъ умомъ, жадностью къ знаніямъ, наклонностью къ чистотѣ и изяществу въ выраженіяхъ, но рѣдко, или даже никогда не доходящаго до возвышенности въ этомъ отношеніи.

Островное положеніе и политическая независимость, внѣ сомнѣній, способствовали сохраненію въ японской литературѣ національнаго характера и оригинальности. Но при всемъ томъ, несомнѣнно, это зависѣло гораздо болѣе отъ племенного различія расъ, японской и тѣхъ, у которыхъ она дѣлала заимствованія.

Есть нѣкоторыя основанія думать, что японская нація заключаетъ въ себѣ основной полинезійскій элементъ, который нѣкоторые именуютъ малайскимъ, но изъ данныхъ языка и антропологіи можно сдѣлать выводъ, что эта нація есть отпрыскъ какой-то большой континентальной расы, совершенно отличной при этомъ отъ китайской. Японцы пришли, повидимому, откуда-то съ сѣвера, и географическія соображенія указываютъ намъ на Корею, какъ на пунктъ, откуда они переправились на архипелагъ. Народныя преданія умалчиваютъ объ этомъ вопросѣ или даже стараются доказать, что японцы аборигены архипелага. Процессъ колонизаціи архипелага продолжался въ теченіе нѣсколькихъ столѣтій, и многочисленныя переселенія изъ Кореи въ Японію уже въ историческія времена являются не болѣе, какъ продолженіемъ общаго передвиженія въ Японію. Первый историческій фактъ, который можно выбрать изъ исторіи легендарнаго періода, и который сохраненъ для насъ древнѣйшими японскими анналами, — это завоевательное нашествіе съ западнаго острова Кюсю въ центральную часть страны, населенную уже народомъ японскаго племени. Предводитель вторгнувшейся арміи, , признаваемый за перваго микадо, основалъ свою столицу въ провинціи . Что касается до времени этого событія, то самое лучшее указать его неопредѣленно, а именно: за нѣсколько вѣковъ до Р. Х. Здѣсь, или въ одной изъ смежныхъ провинцій царствовали его преемники въ теченіе многихъ столѣтій, причемъ каждый микадо строилъ себѣ новый дворецъ и основывалъ столицу на новомъ мѣстѣ. Такая полукочевая организація государственнаго строя, очевидно, была не совмѣстима съ прогрессомъ культуры, и дѣйствительно, настоящій прогрессъ въ искусствахъ и литературѣ начался только тогда, когда столица, какъ постоянная резиденція, была основана въ. Это было въ началѣ 8 вѣка по Р. Х.

Хотя древнѣйшій періодъ оставилъ намъ мало литературныхъ памятниковъ, тѣмъ не менѣе онъ можетъ быть отмѣченъ двумя фактами первѣйшей важности въ развитіи японской литературы. Первый — это введеніе китайскихъ письменъ, вмѣстѣ съ которыми связано знакомство съ исторіей и литературой Китая; другимъ является первая пропаганда буддизма. И письмена, и буддизмъ пришли въ Японію непосредственно изъ Кореи, которая незадолго передъ тѣмъ получила ихъ сама изъ Китая. До знакомства Японіи съ китайскими письменами своихъ у нея не было никакихъ. Вѣроятно отдѣльныя лица начали изучать китайскій языкъ и письмена еще въ началѣ христіанской эры, но первое фактическое упоминаніе объ изученіи китайскаго языка въ Японіи относится только къ 405 году послѣ Р. Х. Въ этомъ году одинъ кореецъ, по имени(Вани), былъ приглашенъ въ качествѣ учителя китайскаго языка къ наслѣдному японскому принцу. Это былъ первый изъ цѣлаго ряда корейскихъ учителей, наставленія которыхъ проложили дорогу для реформы японскихъ обычаевъ и установленій, реформы, не менѣе глубокой, чѣмъ та, которая совершилась на нашихъ глазахъ, какъ слѣдствіе знакомства японцевъ съ европейской культурой и наукой. Буддизмъ появился 150 годами позже, въ половинѣ 6-го столѣтія, но развитія своего онъ достигъ не ранѣе, какъ въ 7-мъ столѣтіи. Его настоящимъ основателемъ въ Японіи былъ принцъ императорскаго дома, , умершій въ 621 году послѣ Р. Х.

Въ малочисленныхъ памятникахъ литературнаго періода, о которомъ идетъ рѣчь, сохранилось очень мало слѣдовъ, какъ буддизма, такъ и китайскаго вліянія. Можно сказать, что одинъ только , историческій трудъ, приписываемый упомянутому принцу, является какъ-бы исключеніемъ къ высказанному положенію. Но его подлинность подлежитъ еще сомнѣнію: кромѣ того онъ написанъ собственно на китайскомъ языкѣ и потому, строго говоря, не имѣетъ отношенія къ японской литературѣ.

Пѣсни.

Древнѣйшимъ памятникомъ національной японской литературы являются, содержащіяся въ древнихъ анналахъ, извѣстныхъ подъ именемъ; къ такимъ же древнѣйшимъ памятникамъ относятся и, т. е. молитвословія синтоизма, національной японской религіи.

Эти пѣсни имѣютъ отношеніе къ нѣкоторымъ историческимъ или quasi-историческимъ событіямъ и приписываются обыкновенно императорамъ и другимъ знатнымъ лицамъ. Многія изъ нихъ приписываются императору , который, какъ говорятъ, основалъ японскую монархію въ 660 году до Р. Х.; подобные же вымыслы пріурочиваются и къ другимъ. Мы, вѣроятно, не очень ошибемся, если отнесемъ большую часть пѣсенъ къ послѣднимъ временамъ древнѣйшаго періода, именно, къ 6-му и 7-му вѣкамъ нашей эры.

Поэзія этого періода представляетъ кой-какой филологическій и археологическій интересъ, но чисто литературныхъ достоинствъ за ней мало. Языкъ ея еще не отлился въ устойчивыя формы, и кромѣ того въ ней замѣтенъ полный недостатокъ воображенія и другихъ качествъ, свойственныхъ поэзіи.

Что, напримѣръ, можетъ быть примитивнѣе слѣдующей военной пѣсни, которую, какъ предполагаютъ, распѣвали воины ; и которая, по словамъ автора , была военной пѣсней императорской гвардіи въ его время:

„Ну! теперь наступило время; Ну! теперь наступило время. Эй! Эй! Полно! Даже теперь Мои ребята! Даже теперь Мои ребята!“

Или слѣдующая, напримѣръ, помѣченная 90 годомъ до Р. Х.

„Чертоги Мива, — Слава сладкой саке, — Откроемъ ихъ двери Даже поутру. — Двери чертоговъ Мива“.

Нижеслѣдующая пѣсня, которая, какъ говорятъ, сложена микадо въ 282 году послѣ Р. Х., но которая, по всѣмъ вѣроятіямъ, принадлежитъ 6-му столѣтію, указываетъ тотъ высшій уровень поэзіи, котораго она достигла за этотъ періодъ. Этотъ микадо хотѣлъ пополнить свой гаремъ одной красавицей по имени , что значитъ въ переводѣ — , какъ вдругъ узналъ, что въ нее страстно влюбился его сынъ. Микадо пригласилъ ихъ обоихъ на пирушку и тутъ поразилъ своего сына, передавъ ему дѣвушку со слѣдующими словами:

„Вотъ! Мой сынъ! Когда я шелъ по дорогѣ Къ пустырю собирать чеснокъ, Собирать чеснокъ, То апельсинное дерево, полное благоуханія, Было въ цвѣту. Его нижнія вѣтви, Всѣ были обломаны людьми; Его верхнія вѣтви завяли

Отъ насѣстовъ птицъ: Его среднія вѣтви, Прятали въ сѣни своей Стыдливо краснѣющую дѣву. Вотъ! Мой сынъ! Пусть же она Расцвѣтетъ для тебя!“

сохранили для насъ болѣе 200 такихъ пѣсенъ, далеко не отличающихся литературными достоинствами. Изученіе этихъ пѣсенъ приводитъ къ заключенію, которое можетъ быть лучшимъ опроверженіемъ мнѣній, подобныхъ высказаннымъ Маколеемъ, который, исходя, несомнѣнно, изъ того осмѣяннаго нынѣ положенія, что Гомеръ является безыскусственнымъ поэтомъ, доказывалъ, что «при некультурномъ состояніи общества можно разсчитывать найти поэзію въ ея высшей степени совершенства». Судя по древнѣйшей японской поэзіи, отсутствіе культуры никоимъ образомъ не является факторомъ, способствующимъ развитію поэтическихъ наклонностей. Мы нигдѣ не находимъ «душевныхъ мукъ, экстаза, полноты вѣры», которыя мы, слѣдуя Маколею, должны были бы искать въ этихъ произведеніяхъ такого вѣка и страны, которые въ культурномъ отношеніи, безъ сомнѣнія, стояли гораздо ниже Гомеровыхъ временъ. Вмѣсто страсти, возвышенности, сильнаго воображенія, мы находимъ не болѣе, какъ слабенькое чувство, хорошенькія остроты, игру словами. Но при этомъ надо замѣтить, что даже и относительно тѣхъ немногихъ достоинствъ, которыми обладаютъ эти произведенія, возникаетъ подозрѣніе, не вдохновлены ли они до нѣкоторой степени Китаемъ. Впрочемъ, относительно этого нѣтъ никакихъ точныхъ доказательствъ.

Синтоистическія молитвословія.

Проза древнѣйшаго періода представляется намъ въ видѣ , т. е. , которыя съ большой церемоніей читались такъ называемыми , наслѣдственной корпораціей придворныхъ чиновниковъ, спеціальной обязанностью которыхъ было представлять микадо въ качествѣ высшаго жреца націи. Точное время появленія норито и самые творцы ихъ неизвѣстны.

По самому существу своему норито несомнѣнно принадлежатъ глубокой древности, но есть нѣкоторое основаніе думать, что они отлились въ настоящія формы не ранѣе 7-го столѣтія, а нѣкоторыя изъ нихъ даже и позже. Относительно норито нѣтъ указаній, чтобы они были записаны ранѣе годовъ правленія Енги (901—923 г.), когда было приступлено къ составленію произведенія, извѣстнаго подъ именемъ Енги-сики, т. е., сборника церемоніальныхъ правилъ, дѣйствовавшихъ въ то время. насчитываетъ 75 такихъ молитвословій и приводитъ изъ нихъ въ текстѣ 27, заключающихъ въ себѣ, безъ сомнѣнія, все самое важное. Это молитвы объ урожаѣ, моленія объ отвращеніи пожара и моровой язвы, молитвы, призывающія благословеніе на дворецъ, службы въ честь богини, ниспосылающей пищу, въ честь божествъ вѣтра и т. д. Самое знаменитое изъ этихъ моленій, это — , т. е. . Оно не лишено нѣкоторыхъ литературныхъ достоинствъ. Другія норито, которыя приходилось читать, значительно уступаютъ ему по достоинствамъ.

44

„Отверзите уши вы, принцы царской крови, министры и высшіе сановники, которые собрались здѣсь, и внемлите моленію о великомъ очищеніи, которымъ въ это междолуніе шестого мѣсяца снимутся и уничтожатся всѣ грѣхи, совершенные императорскими чиновниками и слугами, носятъ ли они шарфъ или плечевую повязку, носятъ ли они на спинѣ своей лукъ, или препоясаны мечомъ.

Давно то было; наши царственные предки, которые пребываютъ въ глубокихъ небесахъ, созвали собраніе изъ восьмисотъ миріадовъ божествъ и держали съ ними божественный совѣтъ. И такъ они повелѣли: „Пусть нашъ божественный отпрыскъ приметъ подъ свое мирное управленіе землю прекрасныхъ рисовыхъ колосьевъ, плодородную равнину камыша“. Но въ странѣ, такъ ему врученной, были враждебныя божества; они были покараны божеской карой, изгнаны божескимъ изгнаніемъ. И сверхъ того скалы, деревья и листья травы, которые имѣли способность рѣчи, должны были умолкнуть. А затѣмъ они послали его внизъ съ его небеснаго вѣчнаго трона, разсѣкая предъ нимъ, когда онъ шелъ, кучно нагроможденныя облака небесъ въ страшную разсѣлину-дорогу. Здѣсь въ самой серединѣ пожалованной ему страны, въ, землѣ высокаго солнца, учредилъ божественный отпрыскъ свое мирное царство; здѣсь воздвигъ онъ прекрасный дворецъ, вдѣлавъ глубоко въ скалы массивныя колонны, поднявъ къ небу брусья кровли, дабы быть укрытымъ отъ солнца и дождя.

Теперь изъ разныхъ беззаконій, которыя могутъ быть совершены небеснымъ поколѣніемъ, предназначеннымъ все болѣе и болѣе заселять эту землю мирнаго управленія, одни суть беззаконія земныя, другія — беззаконія небесныя. Небесныя беззаконія суть: уничтоженіе плотинъ между рисовыми полями, заполненіе водостоковъ, смѣщеніе водяныхъ желобовъ, живодерство… Земныя беззаконія суть: рѣзаніе живыхъ тѣлъ, рѣзаніе мертвыхъ тѣлъ, проказа, кровосмѣшеніе, бѣдствія отъ ползающихъ тварей, высокихъ боговъ и птицъ небесныхъ, убіеніе скота, заклинанія.

И всякій разъ, какъ беззаконія эти будутъ совершены, а совершаться они будутъ, пусть великіеподрѣжутъ божественныя вѣтви у вершины и подрѣжутъ ихъ у комля, сдѣлавъ изъ нихъ полный рядъ въ тысячу подстановокъ для жертвоприношеній. Подрѣзавъ вверху и внизу камышъ небесъ, пусть расщеплютъ они его на множество пластинокъ. А затѣмъ пусть прочтутъ это великое моленіе.

И когда они это сдѣлаютъ, то небесные боги, открывъ настежь алмазныя двери небесъ, и раздѣливъ нагроможденныя небесныя облака страшной разсѣлиной-дорогой, приблизятся и будутъ внимать.

Земные боги, вознесясь на вершины высокихъ горъ и вершины низкихъ горъ, сметая прочь туманы съ высокихъ горъ и туманы съ низкихъ горъ, приблизятся и будутъ внимать.

И тогда не останется неискупленнымъ ни одно преступленіе отъ дворца священнаго отпрыска боговъ и до самыхъ далекихъ концовъ царства. Какъ нагроможденныя облака въ небесахъ разсѣеваются дуновеніемъ бога вѣтровъ; какъ утренній бризъ и вечерній бризъ разгоняетъ утренніе туманы и разгоняетъ вечерніе туманы; какъ громадный корабль, ставшій на якорь въ большой гавани, потерявъ свои кормовые якоря и порявъ свои носовые якоря, уносится въ обширный океанъ; какъ вотъ этотъ толстый хворостъ истребляется и разбрасывается острой лопаткой, закаленной въ огнѣ, — такъ точно и всѣ преступленія будутъ сняты и уничтожены. И богиня , пребывающая въ быстринахъ стремительнаго потока, воды котораго бѣшенно скатываются съ большихъ горъ и съ малыхъ горъ, унесетъ ихъ на равнины далекаго моря. Пусть затѣмъ богиня , которая пребываетъ въ миріадахъ путей прибоя бушующаго моря и въ миріадахъ мѣстъ, гдѣ скрещиваются миріады морскихъ путей, поглотитъ ихъ; и пусть богъ , пребывающій въ , изгонитъ ихъ прочь въ подземныя царства. Пусть затѣмъ богиня , что пребываетъ въ подземномъ царствѣ, истребитъ и уничтожитъ ихъ.

Они уничтожены теперь. И всѣ, начиная отъ слугъ императорскаго дворца и вплоть до простого народа во всѣхъ четырехъ концахъ царства, всѣ отнынѣ впредь свободны отъ грѣха.

Внимайте же всѣ вы, обративъ уши къ равнинамъ высокаго неба, моленію великаго очищенія, которымъ въ это междолуніе шестого мѣсяца при закатѣ солнца вы очищаетесь и освобождаетесь отъ грѣха“.

Хотяи представляютъ собою произведенія прозаическія, но въ нѣкоторомъ смыслѣ они гораздо болѣе поэтичны, чѣмъ современная имъ поэзія. Здѣсь не мѣсто разсуждать о томъ, начинается ли литература съ прозы или съ поэзіи; но нелишнимъ будетъ отмѣтить тотъ фактъ, что японская поэзія древнѣйшаго литературнаго періода недалеко ушла отъ прозы, тогда какъ прозаическія произведенія въ свою очередь заключаютъ въ себѣ поэтическіе элементы.

КНИГА ВТОРАЯ.

45

ГЛАВА I.

3

Собственно говоря, этотъ литературный періодъ начинается съ 710 г. послѣ Р. Х., когда резиденція микадо была основана въ , и оканчивается въ 794 г., въ которомъ столица была перенесена въ , въ провинціи , откуда нѣсколькими годами позже она перешла въ . Но для насъ вполнѣ достаточнымъ будетъ считать, что этотъ періодъ совпадаетъ съ 8-мъ столѣтіемъ по Р. Х. Съ учрежденіемъ столицы въ Нарѣ палъ прежній порядокъ, въ силу котораго каждый микадо строилъ себѣ новый дворецъ на новомъ мѣстѣ. Это новое явленіе было не только важнымъ мѣропріятіемъ въ смыслѣ упроченія осѣдлости, но оно было вмѣстѣ съ тѣмъ и большимъ шагомъ впередъ въ смыслѣ прогресса культуры, начавшей развиваться понемногу въ теченіе двухъ предыдущихъ вѣковъ. Подъ вліяніемъ политическихъ идей, занесенныхъ изъ Китая, поднялся авторитетъ императорской власти; власть мѣстныхъ феодальныхъ князей была ослаблена и мѣстное управленіе ввѣрено губернаторамъ, находившимся подъ контролемъ центральнаго правительства. Наука, подъ которой въ Японіи надо, или вѣрнѣе надо было, разумѣть изученіе образцовыхъ произведеній китайской древности, значительно подвинулась впередъ. Императоръ (662—671 г.) учредилъ школы; а нѣсколько позднѣе былъ открытъ даже университетъ изъ четырехъ факультетовъ, на которыхъ изучались исторія, китайскіе классики, законы и ариѳметика. Но все это было доступно въ то время только высшимъ чиновнымъ классамъ; въ среду же простого народа образованіе проникло только много вѣковъ спустя. Въ это же время появилось не мало учителей — большей частью, корейцевъ, — живописи, медицины и искусства рѣзьбы по камню и дереву. Колоссальная бронзовая статуя Будды и нѣкоторыя другія скульптурныя произведенія, которыя еще и по настоящее время можно видѣть въ Нарѣ, служатъ наглядными доказательствами тому, какихъ успѣховъ достигли японцы въ этихъ искусствахъ.

Весьма важный шагъ впередъ сдѣлала архитектура. Прогрессъ архитектуры былъ тѣсно связанъ съ буддизмомъ, который требуетъ для своихъ служеній пышныхъ храмовъ и пагодъ. Возраставшее вліяніе двора также требовало зданій, болѣе соотвѣтствовавшихъ его достоинству и болѣе подходившихъ къ пышному, заимствованному изъ Китая придворному церемоніалу, чѣмъ прежніе дворцы, служившіе только въ теченіе одного царствованія.

Первая дошедшая до насъ книга на японскомъ языкѣ — это, т. е.. Книга эта вышла въ свѣтъ въ 712 году послѣ Р. Х. Кодзики содержитъ въ себѣ древнѣйшія преданія японскаго народа и, начинаясь миѳами, которые являются основою синтоизма, она постепенно пріобрѣтаетъ все болѣе и болѣе историческій характеръ и заканчиваетъ свои повѣствованія 628 годомъ послѣ Р. Х.

Кодзики, хотя можетъ быть и цѣнный памятникъ для изслѣдованій въ области миѳологіи, обычаевъ, языка или легендъ доисторической Японіи, является тѣмъ не менѣе убогимъ произведеніемъ съ точки зрѣнія литературы или исторической лѣтописи. Какъ историческій памятникъ Кодзики значительно уступаетъ Нихонги, современному съ нимъ произведенію на китайскомъ языкѣ. Языкъ Кодзики представляетъ странную смѣсь китайскаго и японскаго. Обстоятельства, при которыхъ было написано это произведеніе, служатъ отчасти объясненіемъ, откуда взялся тотъ странный стиль, которымъ оно написано. Разсказываютъ, что нѣкто , изучившій китайскую письменность, составилъ это литературное произведеніе со словъ нѣкоего , который обладалъ такой поразительной памятью, что «могъ повторить своими устами все, что только видѣли его глаза, и удержать въ своемъ сердцѣ все, что только слышали его уши». Задача была не изъ легкихъ. Онъ самъ въ предисловіи разсказываетъ о своихъ затрудненіяхъ. Нынѣшнія силлабическія азбуки катакана и хирагана въ то время еще не существовали. Единственный путь, который оставался ему, — это было прибѣгнуть къ употребленію китайскихъ идеографическихъ символовъ-письменъ, іероглифовъ, оставляя за ними ихъ значеніе и конструкцію, т. е. другими словами, писать чисто по китайски, — или же употреблять каждый китайскій іероглифъ только въ качествѣ изобразителя присущаго ему звука, не обращая вниманія на его значеніе. Послѣдній именно способъ и долженъ былъ дать японскій текстъ.

При пользованіи іероглифами по первому способу невозможно было записать японскую поэзію, собственныя имена и множество фразъ и выраженій, которымъ не было тождественныхъ эквивалентовъ въ китайскомъ языкѣ, тогда какъ при употребленіи каждаго іероглифа фонетически, въ качествѣ одного только слога японскихъ словъ, возникала растянутость текста, невыносимая для ума образованнаго на китайскій ладъ, т. е. свыкшагося съ тѣмъ, что каждый отдѣльный іероглифъ есть въ тоже время и отдѣльное понятіе. разрѣшилъ эту дилемму тѣмъ, что смѣшалъ вмѣстѣ оба способа, и это отозвалось роковыми послѣдствіями на стилѣ Кодзики. Дошло до того, что въ одномъ и томъ же предложеніи, построенномъ по чисто японской конструкціи, попадается вдругъ неуклюжая китайская фраза, тогда какъ, наоборотъ, китайскія фразы содержатъ въ себѣ такія выраженія, которыя немыслимо уразумѣть безъ знанія японскаго языка.

Въ періодъ составленія Кодзики существовала при дворѣ въ Нарѣ наслѣдственная корпорація, или, на обязанности которыхъ лежало разсказывать «древнія слова» въ присутствіи микадо при нѣкоторыхъ торжественныхъ случаяхъ, напримѣръ, при началѣ новаго царствованія. Если даже разсказчикъ, отъ котораго получалъ свѣдѣнія Ясумаро, и не принадлежалъ лично къ этой корпораціи, то во всякомъ случаѣ онъ, должно быть, былъ хорошо ознакомленъ съ сутью этихъ разсказовъ; и поэтому почти нельзя сомнѣваться въ томъ, что всѣ эти миѳы, легенды и quasi-историческіе разсказы Кодзики почерпнуты именно изъ этого источника. Нѣтъ, однако, никакихъ основаній думать, чтобы разсказы катарибе представляли собою что-нибудь иное, кромѣ прозы. Есть громадное количество поэтическихъ произведеній этого періода, но ни одно изъ нихъ не имѣетъ формы разсказа. Эта поэзія состоитъ изъ лирическихъ пѣсенъ, но не балладъ, и не даетъ рѣшительно никакого матеріала для исторіи, какъ достовѣрной, такъ и вымышленной. Японскіе анналы рѣшительно не подтверждаютъ теоріи Маколея, что при естественномъ порядкѣ вещей поэтическая баллада предшествуетъ исторіи. Въ приложеніи къ Японіи наблюдается какъ разъ обратный процессъ: въ болѣе позднемъ періодѣ исторія выказала тенденцію превратиться въ поэзію.

Пестрота языка , конечно, теряется при переводѣ этихъ текстовъ на чужой языкъ. Приведенный ниже отрывокъ можетъ дать по своему содержанію нѣкоторое представленіе о характерѣ легендъ, которыя составляютъ ядро древнѣйшей части этого произведенія. Изслѣдователи народныхъ сказаній безъ труда узнаютъ въ этомъ отрывкѣ одинъ изъ многочисленныхъ варіантовъ греческаго миѳа о Персеѣ и Андромедѣ.

Богъ . будучи изгнанъ съ небесъ за свои дурные поступки, спускается на землю и попадаетъ на берегъ рѣки въ провинціи . Онъ видитъ, что по рѣкѣ плывутъ палочки, употреблемыя при ѣдѣ, вмѣсто вилки:

«Божественный , думая, что гдѣ-нибудь дальше по рѣкѣ должны быть люди, отправляется на поиски ихъ и дѣйствительно находитъ плачущихъ старика и старуху съ молодой дѣвушкой посреди ихъ. Онъ спросилъ стариковъ: «Кто вы такіе?» — Старикъ отвѣчалъ: «Я земное божество, и мое имя . Я сынъ великаго бога горъ. Имя моей жены , а дочь нашу зовутъ ». Далѣе Хая-суса-но-во спросилъ: «Отчего вы плачете?» — «У меня было восемь дѣтей», — отвѣчалъ старикъ, — «но каждый годъ приходитъ восьмиглавый змѣй изъ и пожираетъ ихъ. Теперь какъ разъ наступаетъ время его прихода, оттого мы и плачемъ.» — «Опиши мнѣ этого змѣя», — сказалъ Хая-суса-но-во. — «Его глаза красны, какъ зимняя вишня. У него одно тѣло, но восемь головъ и восемь хвостовъ. Кромѣ того тѣло его поросло мохомъ, соснами и кедрами. Длина его такова, что онъ покрываетъ восемь долинъ и восемь холмовъ. Его желудокъ всегда въ крови и пламени». — Тогда божественный Хая-суса-но-во сказалъ: «Если это твоя дочь, то не отдашь ли ты ее мнѣ?» — «Съ позволенія сказать», — отвѣчалъ старикъ, — «я не знаю твоего почтеннаго имени». — «Я старшій братъ богини солнца и пришелъ теперь съ небесъ», — возразилъ Хая-суса-но-во. — божества Аси-надзу-ци и Те-надзу-ци сказали: «Въ такомъ случаѣ почтительно передаемъ мы ее тебѣ.» — Хая-суса-но-во тотчасъ же взялъ эту дѣвушку и превратилъ ее во многозубчатый гребень, который онъ воткнулъ въ свои волосы; затѣмъ онъ сказалъ божествамъ Аси-надзу-ци и Те-надзу-ци: «Сварите вы саке восьмерной силы, а также сдѣлайте кругомъ ограду; въ этой оградѣ оставьте восемь проходовъ, въ каждомъ проходѣ установите восемь подстановокъ, на каждую подстановку поставьте по чану для саке и наполните каждый чанъ саке восьмерной силы. Затѣмъ ждите». — Приготовивъ все согласно его божественному повелѣнію, они стали ждать. Затѣмъ пришелъ восьмиглавый змѣй, дѣйствительно, какъ было сказано, и, опуская голову въ каждый чанъ, сталъ лакать саке. Послѣ этого онъ опьянѣлъ, и всѣ головы его склонились во снѣ. Тотчасъ же Хая-суса-но-во извлекъ изъ-за пояса свой десяти-пяденный мечъ и началъ рубить змѣя, такъ что воды рѣки превратились въ кровь. Но вотъ, когда онъ рубилъ среднюю часть хвоста, конецъ его священнаго меча сломился. Удивляясь этому, онъ пронзилъ хвостъ и разрѣзалъ его на-двое вдоль; тогда онъ нашелъ, что внутри хвоста былъ большой острый мечъ. Онъ взялъ этотъ мечъ и, считая его за чудесную вещь, преподнесъ его богинѣ солнца. Это и есть великій мечъ ».

Въ началѣ 8-го столѣтія японское правительство сдѣлало распоряженіе о составленіи географическаго описанія всѣхъ провинцій. Попутно съ описаніемъ минераловъ, растеній, животныхъ должны были быть отмѣчены и свойства почвы, происхожденіе названій мѣстностей и мѣстныя легенды. Изъ этихъ трудовъ до насъ дошли весьма немногіе. Лучшій изъ нихъ, извѣстный подъ именемъ , написанъ въ 733 году. Онъ содержитъ очень мало интересныхъ легендъ и стоитъ въ общемъ изъ сухого перечня фактовъ. Это произведеніе является прототипомъ позднѣйшей замѣчательной топографической литературы, извѣстной подъ именемъ .

Другія произведенія японской прозы этого періода, на которыхъ можно остановить вниманіе, — это императорскіе эдикты, содержащіеся въ , продолженіи (на китайскомъ языкѣ). Ихъ стиль очень напоминаетъ стиль норито. издалъ ихъ отдѣльно съ комментаріями.

ГЛАВА II.

3

Прежде чѣмъ заняться изслѣдованіемъ поэзіи Нарскаго періода, необходимо сдѣлать нѣкоторыя замѣчанія о тѣхъ характерныхъ особенностяхъ японской поэзіи, которыя нагляднымъ образомъ отличаютъ ее отъ поэзіи европейской. Прежде всего въ ней нѣтъ большихъ поэмъ. Въ ней рѣшительно нельзя найти ничего, имѣющаго хоть отдаленное сходство съ эпосомъ, ничего въ родѣ Иліады или Божественной Комедіи или даже Пѣсни Нибелунговъ и т. п. Дѣйствительно, японскія, нѣкотораго рода повѣствовательныя поэмы коротки, да ихъ и очень мало; единственныя произведенія этого рода — это двѣ, три баллады сентиментальнаго направленія. Дидактическая, философская, политическая и сатирическая поэзія также отсутствуетъ. Что касается драматической поэзіи, то она появилась не ранѣе 14-го вѣка, да и въ это время она вовсе не представляла собою цѣльныхъ драматическихъ поэмъ, а только нѣчто въ родѣ драмъ, заключавшихъ въ себѣ нѣкоторый поэтическій элементъ.

Короче говоря, японская поэзія ограничилась лирикой и такого рода произведеніями, которыя по недостатку другого, болѣе подходящаго слова можно назвать . Прежде всего это поэзія, выражающая непосредственныя душевныя движенія. Она даетъ эротическія стихотворенія, стихотворенія, выражающія тоску по дому и по близкимъ людямъ, восхваленіе любви и вина, элегіи по поводу смерти, жалобы на превратность судьбы, но главное мѣсто въ ней отводится стихотвореніямъ, воспѣвающимъ красоты внѣшней природы. Мѣняющіеся по временамъ года пейзажи, звукъ журчащаго ручья, снѣгъ на вершинѣ горы Фудзи, волны, разбивающіяся о взморье, прибитыя къ берегу водоросли, пѣніе птицъ, жужжанье насѣкомыхъ, даже кваканье лягушекъ, скачекъ форели въ горномъ потокѣ, молодые побѣги папоротника весною, ревъ оленя осенью, красный цвѣтъ клена, луна, цвѣты, дождь, вѣтеръ, туманъ, — все это для японскаго поэта излюбленныя темы, которыми онъ восхищается и надъ которыми останавливается подолгу. Если къ этому прибавить нѣсколько стихотвореній, вдохновленныхъ патріотизмомъ или придворной жизнью, значительное количество болѣе или менѣе удачныхъ остротъ въ формѣ стихотвореній, нѣсколько стихотвореній религіознаго характера, — то перечисленіе темъ, дававшихъ содержаніе поэтическимъ произведеніямъ, почти закончено. Но въ этомъ перечнѣ, по замѣчанію Чэмберлена, замѣчаются курьезныя опущенія; такъ, напримѣръ, солнечный закатъ и звѣздное небо совершенно не привлекли вниманія поэтовъ. Страннымъ является также и то, что пѣсни воинственнаго характера почти совершенно отсутствуютъ. Сраженія и пролитіе крови, очевидно, не считаются у японцевъ подходящими для поэтическихъ произведеній темами.

Японская поэзія ограничена вообще во многомъ, не только въ формахъ своихъ произведеній и содержаніи ихъ. Современный европейскій поэтъ не стѣсняется пользоваться произведеніями греческой и римской поэзіи, черпая оттуда поэтическіе образы; даже въ самомъ языкѣ его многое заимствовано изъ этого же самаго источника. Но японскіе поэты умышленно удерживались отъ пользованія въ такомъ смыслѣ единственной извѣстной имъ литературой. Что обработка языка и выборъ темъ въ нѣкоторой степени обязаны ихъ знакомству съ древней литературой Китая, объ этомъ врядъ ли можетъ быть вопросъ; но вмѣстѣ съ тѣмъ они даютъ слишкомъ мало внѣшнихъ признаковъ, по которымъ можно было бы судить объ этомъ. Хотя намеки на китайскую литературу и исторію у нихъ и не вполнѣ отсутствуютъ, но они очень рѣдки, и пользованіе китайскими словами строго возбранено въ поэзіи классическаго типа. Для этого были свои вѣскія причины. Фонетика одного языка совершенно не похожа на фонетику другого. Китайскій языкъ — языкъ , японскій — . Китайскій слогъ гораздо болѣе гибокъ и разнообразенъ по своему составу, чѣмъ слоги японскихъ словъ. Онъ можетъ представлять собою дифтонги, комбинаціи согласныхъ, имѣть конечныя согласныя, тогда какъ все это совершенно чуждо японскому языку, въ которомъ каждый слогъ представляетъ собою силлабу, состоящую изъ одной только гласной, или же гласной съ предшествующей ей согласной, — и только. Несомнѣнно, что японскій языкъ, заимствовавъ китайскія вокабулы, приспособилъ ихъ къ законамъ своей фонетики, но приспособленіе это не вполнѣ совершенно. Оба эти фонетическіе элементы такъ же плохо гармонируютъ другъ съ другомъ, какъ кирпичъ и булыжникъ въ одной и той же постройкѣ. Поэтому для японскихъ поэтовъ было вполнѣ естественнымъ совершенно возбранить этимъ наполовину ассимилировавшимся пришельцамъ доступъ въ самыя священныя области японской національной поэзіи, хотя такимъ образомъ они приносили въ жертву многое, въ смыслѣ полноты и разнообразія выраженій, и лишали сами себя обильнаго запаса иллюстрацій и намековъ, которыми совершенно свободно пользовались прозаическіе писатели.

Благозвучіе и легкость произношенія въ японскомъ языкѣ главнымъ образомъ обязаны указанной уже характерной особенности японской силлабы. Даже такіе читатели, которые совершенно незнакомы съ японскимъ языкомъ, могутъ оцѣнить благозвучность слѣдующаго, напримѣръ, стихотворенія:

„Идете инаба, Нуси наки ядо то Нарину то мо, Нокиба но уме іо, Хару во васуруна“.

Переводъ:

„Когда изъ міра я уйду, Хотя и безъ хозяина мой домъ Останется тогда, Ты, у края кровли слива, Весны своей не забывай!“

Но въ то же время указанная благозвучность японской силлабы является и причиной отсутствія выразительности въ языкѣ поэтическихъ произведеній. Она, разумѣется, устраняетъ затрудненія стихосложенія, но вмѣстѣ съ тѣмъ устраняетъ и силу, и разнообразіе ритма; и съ нѣкоторой вѣроятностью можно допустить то предположеніе, что національный японскій геній предпочелъ коротенькія стихотворенія именно въ силу свойствъ японской силлабы, препятствующихъ разнообразію ритма.

Техника японскаго стихосложенія проста въ высшей степени. Въ противоположность къ китайскому стихосложенію японское не допускаетъ никакихъ рифмъ, недостатокъ, проистекающій изъ указанныхъ выше свойствъ японской силлабы. Такъ какъ каждая силлаба оканчивается на гласную, а гласныхъ въ этомъ языкѣ только пять, то въ силу этого можетъ быть только пять рифмъ, постоянное повтореніе которыхъ явилось бы невыносимо монотоннымъ. Въ японскомъ поэтическомъ языкѣ всѣ гласныя одной и той же долготы. Въ силу этого, стихотворный размѣръ, присущій, напримѣръ, греческой и римской поэзіи, совершенно чуждъ японской. Также чужда совершенно и послѣдовательная смѣна слоговъ, носящихъ на себѣ удареніе, и слоговъ безъ ударенія, что свойственно нынѣшней европейской поэзіи. Въ смыслѣ ударенія, японскій языкъ почти не отдаетъ предпочтенія одной части слова передъ другой. Однимъ словомъ, единственный пріемъ японскаго стихосложенія, отличающій поэзію отъ прозы, — это послѣдовательное чередованіе строфъ, изъ которыхъ одна содержитъ пять, а другая семь силлабъ. Въ концѣ концовъ получается нѣчто вродѣ нашихъ .

Нѣкоторые японскіе критики высказываютъ предположеніе, что числа слоговъ — пять и семь — взяты въ подражаніе одному китайскому сборнику одъ, въ которомъ одни стихотворенія состоятъ изъ строфъ въ пять слоговъ, а другія изъ строфъ въ семь слоговъ. Но врядъ ли это такъ.

Наиболѣе извѣстными стихотвореніями, сложенными по указанному принципу, являются тѣ, которыя носятъ названіе , т. е. ; и когда въ Японіи говорятъ вообще о стихотвореніяхъ, то подъ этимъ разумѣютъ именно стихотворенія такого рода. состоитъ изъ пяти строфъ, а именно: 1-я въ пять силлабъ, 2-я въ семь, 3-я въ пять, 4-я въ семь и 5-я, заключительная, опять въ семь. Такимъ образомъ въ 5 строфахъ имѣется 31 силлаба. Каждый изъ такихъ пятистрофныхъ стансовъ представляетъ собою цѣлое самостоятельное поэтическое произведеніе, какъ напримѣръ, вышеприведенное «Идете инаба…» и т. п. Танка наиболѣе распространенный и характерный изъ разныхъ видовъ японскихъ поэтическихъ произведеній. Древнѣйшіе образцы ея относятся къ VII вѣку до Р. Х. или даже къ болѣе отдаленному времени. Вплоть до настоящаго времени стихотворенія подобнаго рода слагались въ большомъ количествѣ. Даже теперь императоръ даетъ своимъ придворнымъ новогоднія темы, чтобы они могли показать свое искусство въ такомъ стихосложеніи, а страницы журналовъ служатъ нагляднымъ доказательствомъ, что танка продолжаютъ еще создаваться во множествѣ.

Можно думать, что границы, поставленныя числомъ 31-го слога, и другія ограниченія, которыми стѣсненъ въ своемъ творчествѣ японскій поэтъ, служатъ достаточной помѣхой тому, чтобы создать что-нибудь цѣнное. Однако, на самомъ дѣлѣ это не такъ. Хотя танка и не могутъ претендовать на большія достоинства, однако, надо признать, что японскіе поэты использовали ихъ, насколько только это было возможно примѣнительно къ такимъ скуднымъ поэтическимъ рессурсамъ. Надо только удивляться, какъ можно было уложить въ такія тѣсныя рамки и возвышенность стиля, и мелодію, и неподдѣльность чувства. Съ этой точки зрѣнія не можетъ быть ничего совершеннѣе нѣкоторыхъ изъ этихъ небольшихъ стихотвореній. Они похожи на тѣ миніатюрныя рѣзныя издѣлія, извѣстныя подъ именемъ , въ которыхъ талантъ и искусство художника сказываются въ созданіи имъ фигурокъ величиною въ одинъ-два дюйма, или на тѣ эскизы, въ которыхъ японскій живописецъ всего нѣсколькими ловкими ударами кисти умѣетъ достичь поразительныхъ эффектовъ.