Дневник (1880-1883)

Дневник (1880—1883)

М.: Издательский дом «Дело» РАНХиГС, 2018.

1880 год

13 января*

Арабскими цифрами отмечены примечания редактора, помещенные в конце издания. Звездочками отмечены примечания автора, приведенные внизу страницы, а также принадлежащие редактору переводы иностранных слов.

Сегодня, во время доклада моего великому князю1, его высочеству доложили, что к великой княгине приехал государь и желает видеть его высочество. Великий князь извинился передо мной, встал и поспешно вышел. Приблизительно через четверть часа его высочество возвратился с сияющим лицом и спросил меня, догадываюсь ли я, почему он доволен и весел? Я отвечал, что, по всей вероятности, государь сообщил его высочеству что-либо отрадное.

«Вы отгадали. Действительно, государь сообщил мне кое-что, очень и очень приятное. В 1867 году, т. е. почти тринадцать лет тому назад, я представил государю записку, составленную мною вчерне в Орианде2 и потом разработанную по моим указаниям С. Н. Урусовым, тогдашним государственным секретарем. Записка эта имела целью привлечение, в скромном виде, сил общественных к делу государственного управления. Государь прочел записку, но никогда не говорил со мной о ней, из чего я заключил, что мысли мои не одобряются. Раз только было об ней косвенно упомянуто. В 1867 году в одном заседании Совета министров, имевшем предметом далеко не либеральные суждения о каком-то важном вопросе, возбужденном Шуваловым (в то время гонителем всякой свободной мысли), государь сказал: „В городе говорят, будто бы брат мой Константин Николаевич составил с Урусовым проект конституции. Это неправда!“

Более о записке моей не было и помину… до сего часа. Государь сообщил мне теперь, что желал бы к предстоящему дню 25-летия его царствования оказать России знак доверия, сделав новый и притом важный шаг довершению предпринятых преобразований. Он желал бы дать обществу большее, чем ныне, участие в обсуждении важнейших дел. По этому предмету существуют два предположения: одно — мое, другое — Валуева, несколько более либеральное. Его Величество желает, чтобы оба эти проекта были обсуждены, первоначально в общих чертах, Особым совещанием, под моим председательством, из цесаревича, Валуева, Урусова, шефа жандармов (Дрентельна) и министра внутренних дел (Макова). Вы понимаете теперь, почему я рад. Быть может, прекратится время реакции и наступит заря возрождения».

Я тоже чрезвычайно обрадовался и спросил: можно ли мне прочесть записку великого князя? Он отвечал, что не сохранил черновой, а подлинная у государя, который обещал прислать ее сегодня же. По получении записки великий князь обещал сообщить ее мне.

14 января

В Совете великий князь сказал мне, что пришлет записку, возвращенную государем, что с нее нужно снять копию, поручив это надежному человеку, и затем возвратить ему оригинал вместе с копией, не списывая других. К этому великий князь прибавил: «Само собою разумеется, что для вас это не секрет. Перечитывайте записку сколько угодно и даже сделайте из нее выписки, или прикажите просто снять с нее вторую копию, но только собственно для себя. Я прошу вас обдумать хорошенько мои предположения и затем откровенно сказать мне ваше мнение. Хотя государь о вас и не упоминал, но я намерен привлечь вас к этому делу, переговорив с цесаревичем и другими членами совещания. Записку и копию с нее я намерен сообщить поочередно, для прочтения, цесаревичу, Валуеву, Урусову, Дрентельну и Макову, а сверх того Сольскому, мнением которого, как вы знаете, я очень дорожу».

Перед отъездом из Совета великий князь сказал мне, что члены совещания не встречают препятствия к тому, чтобы я участвовал в заседании, которое предположено на будущей неделе; нынешняя же будет посвящена изучению обеих записок (Валуев должен был тоже сообщить свою, для прочтения, членам Совещания). Я поблагодарил великого князя и сказал, что, не будучи назначен государем, я, конечно, буду держать себя в Совещании очень скромно, ограничиваясь ролью докладчика. Вместе с тем я предложил пересмотреть реестры дел общего собрания Государственного совета за последние ю лет собственно для того, чтобы иметь для суждений какую-либо твердую почву о делах, по которым полезно было бы выслушать представителей общества. Мысль эта великому князю очень понравилась.

Вечером он прислал мне свою записку.

15 января

Вот записка великого князя:

«После происшествий, бывших в нынешнем году в Рязанском и С.-Петербургском дворянских собраниях, государь император, входя в затруднительное положение дворянства, изволил сам обратить внимание на вопрос о том: что можно для него сделать?

Это указание привело меня к следующим мыслям:

В основе соображений по этому важному предмету необходимо положить некоторые существенные начала, которые должны служить, так сказать, афоризмами при дальнейшем развитии самых соображений.

1. Для России, в настоящее время и еще надолго, конституционное правление было бы гибелью, потому что оно немедленно обратилось бы в олигархию или в анархию. Мы должны всеми силами поддерживать самодержавие.

2. Существующие сословные привилегии не должны быть нарушаемы или отнимаемы; такие меры произвели бы раздражение; но, в видах уничтожения исключительности этих привилегий, — можно наделе их сглаживать чрез распространение их на другие сословия.

3. При допущении известной степени либеральности в формах, составляющих наружную сторону какого-либо мероприятия, — не предстоит опасности, коль скоро сущность сохранена и удержана в надлежащей неприкосновенности.

4. Развитие зародышей, хранящихся в отечественном законодательстве, должно быть предпочитаемо заимствованию иностранного.

Перехожу от этих общих начал к мыслям моим о положении дворянства.

Оно вообще недовольно; конституционные его стремления периодически возобновляются. Однако, по словам умных и сведущих дворян, — дворянство не желает серьезно конституции, потому что оно само сознает ее опасность, а конституционные его намеки служат ничем другим, как выражением его неудовольствия. И действительно, как ни разноречивы основания, прилагаемые в суждениях и речах дворянских и других собраний, — постоянно и настойчиво проводится в них одна мысль: „До государя правда не доходит; администрация и бюрократия нами завладели; они стоят непроходимою стеною между государем и Его Россиею; государь окружен опричниками…“ и т. п. Но везде повторяется та же мысль: „До государя правда не доходит!“ В этих сетованиях, как мне кажется, обнаруживается то истинно серьезное желание, которое может и должно быть удовлетворено.

Но как исполнить это?

К достижению сего, по моему убеждению, представляется возможность без малейшего прикосновения к священным правам самодержавия:

1. Наше законодательство дарует сословиям (дворянству уже около столетия) такое право, которое приобреталось за границей потоками крови, которое там считается первым и самым важным залогом политической свободы и которое у нас не довольно высоко ценится, а в иных случаях даже и забывается (речь Щербатова); это — le droit de pétition, право заявления своих нужд (IX т., Закон о состояниях, ст. 112).

2. Дворянство имеет право выбирать депутатов из кандидатов, представляемых каждым уездом на случай вызова их правительством для объяснения ходатайств дворянства (IX т., Закон о состояниях, ст. 113 и 114). Это право оставалось у нас мертвою буквой.

Исходя из этих двух существующих прав дворянского сословия, я предложил бы воспользоваться ими для осуществления следующих предположений.

1. Обязать как дворянские собрания, уже имеющие это право, так и земские собрания, этого права еще не имеющие, избирать депутатов (двух или трех).

2. Правительство оставляет за собою право собирать их, когда и как найдет полезным.

3. Избранные лица могут быть созываемы в собрании или из всей России, или по полосам, или местностям, как это признано будет нужным.

4. Собрания состоят при Государственном совете.

5. Собрания собственной инициативы не имеют, а занимаются только теми делами, которые им передает правительство.

6. Собрания имеют только совещательный, а не решительный голос.

7. Из заявлений и просьб местных дворянских и земских собраний правительство поручает обсуждению депутатских собраний только те, которые назначит по своему усмотрению.

8. Собрания не должны быть постоянными.

9. Заявления и просьбы дворянских собраний передаются в собрание дворянских депутатов; заявления и просьбы земских собраний — в собрание депутатов земских.

10. Председатели обоих депутатских собраний назначаются Его Императорским Величеством из членов Государственного совета.

11. В занятиях собраний участвуют министры по принадлежности.

12. Собрания занимаются только приуготовительными работами для Государственного совета, в который вносятся установленным порядком заключения собраний по рассмотренным в них вопросам.

13. При обсуждении этих дел в Государственном совете могут быть призваны в заседания Совета некоторые из депутатов для представления нужных объяснений, но при разрешении дел они не присутствуют.

14. Объяснения приглашенных в заседания депутатов записываются в журналы Государственного совета.

15. Эти объяснения вносятся в мемории3 Государственного совета, подносимые на высочайшее утверждение, при которых представляются, сверх того, государю императору и подлинные по рассмотренному делу журналы депутатских собраний.

Все эти предположения имеют целью: с одной стороны, удовлетворить действительно общему желанию, чтобы голос сословий прямо доходил до престола; а с другой стороны — устранить именно поводы и предлоги к дальнейшему повторению превратного предположения, будто в настоящее время правде прегражден путь к государю. В то же время эти меры, весьма либеральные по своей форме, должны успокоить многие высказывавшиеся в последнее время стремления, но, в сущности, в них нет ничего опасного, так как, во-первых, депутаты будут призваны не в состав Государственного совета, где участие их было бы сопряжено с некоторыми неудобствами, но они будут состоять при Государственном совете, в виде приуготовительных комиссий; во-вторых, председатели собраний будут назначаемы самим государем; в-третьих, в собраниях будут присутствовать министры; и наконец, в-четвертых, при обсуждении дел голос собраний будет только совещательным и в решительный обращаться не может.

16 января

Обедал у Головнина. Были: великий князь, Рейтерн, Сольский, Любощинский, Каханов и я. Разговор был оживленный и непринужденный. Сольский сообщил мне вскользь, что записка великого князя произвела на него прекрасное впечатление. Подробного разговора мы не имели.

Великий князь, уезжая, отозвал меня в сторону и сказал, что читал записку Валуева; его предположения гораздо шире. Хотя собранию и не дается решительного голоса, но оно обставлено почти как настоящий парламент и судит чуть [ли] не обо всех делах. По мнению его высочества, это слишком широко и опасно, потому что может на первых же порах испортить все дело.

21 января

Великий князь Константин Николаевич пригласил меня сегодня к себе несколько ранее обыкновенного, чтобы переговорить о его записке. Я доложил, что, в сущности, предположениям его высочества я от всей души сочувствую и полагаю, что в случае принятия их они принесут большую пользу, но что относительно подробностей я имею некоторые замечания. Главных два: во-первых, назначением депутатских собраний должно быть не только обсуждение ходатайств дворянства и земства; еще несравненно важнее предварительное обсуждение проектов новых законов, а об этом в правилах не упоминается; во-вторых, едва ли удобно иметь при Государственном совете еще два собрания; одно дворянское, другое земское. Дворянство есть теперь часть земства, а не равноправно, или правильнее — не равносильно ему. Поэтому мне казалось бы, что должно быть только одно общее собрание. Великий князь совершенно согласился с обоими этими замечаниями и сказал, улыбаясь: „Странное дело, почти буквально то же самое сказал мне Сольский. Еще страннее то, что, перечитывая на днях записку, я и сам, так сказать, предчувствовал эти замечания“.

Я отвечал, что весьма рад этому; это служит доказательством того, как мы спелись и как мы одинаково смотрим на вещи. Впрочем, все мы трое так долго трудились вместе, что давным-давно смотрим на дело почти одними и теми же глазами.

Потом я представил его высочеству составленные мною таблицы дел, рассмотренных Общим собранием Государственного совета в последние 10 лет. Оказывается, что ежегодно обсуждалось от 95 до 120 дел, из которых от 30 до 60 могли бы с пользою подлежать обсуждению представителей земства. Таблица эта очень заинтересовала великого князя, рассматривавшего ее внимательно и вспоминавшего при этом содержание различных законодательных проектов прежнего времени.

Совещание назначено на послезавтра, 23 января, в Мраморном дворце.

23 января

Перед заседанием великий князь пригласил меня к себе и объявил мне, что, к сожалению, цесаревичу невозможно быть сегодня и что поэтому необходимо отложить решительные суждения до послезавтра, дня, удобного для наследника. Между тем его высочество, не желая потерять сегодняшнее утро, полагал бы воспользоваться присутствием остальных членов Совещания, так сказать, для спевки. Я, с моей стороны, нашел это весьма полезным. Затем, когда великому князю доложили о том, что все приехали, мы отправились в залу заседания.

Поздоровавшись со всеми, его высочество объявил членам, что цесаревич, не имея возможности приехать сегодня, просил отложить заседание до 25 января; но что великий князь признавал бы тем не менее полезным переговорить обо всем, конечно, лишь предварительно, собственно для разъяснения различных взглядов, и затем возобновить суждения в следующее заседание в присутствии наследника. Все согласились с этим.

Тогда его высочество поручил мне сообщить членам Совещания сведения, собранные мною о делах прежнего времени. Исполняя это, я остановился с некоторою подробностью на законоположениях, по которым было бы полезно выслушать людей практических. Никто из членов не сделал по этому предмету никаких замечаний. Это показалось мне дурным признаком.

Затем великий князь предложил к обсуждению вопрос: если признано будет полезным и возможным сделать новый и притом весьма важный шаг в преобразовательном движении нынешнего царствования, то которому из двух проектов следует отдать предпочтение: проекту ли П. А. Валуева или же проекту великого князя?

Первым заговорил Валуев. „Ваше императорское высочество, — заговорил он по обыкновению весьма торжественно. — Вашему высочеству и всем прочим г.г. членам Совещания известны взгляды мои, скажу более — убеждения о необходимости привлечения сил общественных, и притом в возможно широких размерах, к обсуждению всех или по крайней мере важнейших законодательных дел. В этом смысле я высказался в первый раз в 1863 году, представив о сем государю императору подробную записку. Она не была уважена. Я молчал в течение целых 16 лет. В исходе минувшего года я позволил себе возобновить свои прежние предположения и представил на высочайшее благоусмотрение Его Императорского Величества новую записку, несколько более развитую в сравнении с прежней. Ныне государю императору благоугодно было благосклонно соизволить на обсуждение предположений моих в связи с предположениями вашего высочества, касающимися того же предмета, но несравненно более скромными. Я, с моей стороны, полагаю, что проект мой, как более соответствующий ожиданиям и желаниям общества, заслуживал бы предпочтения. Но из частных бесед, предшествовавших настоящему Совещанию, я знаю, что мысли мои не разделяются ни вашим императорским высочеством, ни государем наследником цесаревичем, ни почтенными моими коллегами (Валуев указал на Урусова, Дрентельна и Макова). Поэтому мне остается лишь резервироваться, т. е., преклоняясь пред общим несогласием со мною, взять мой проект назад, предоставив себе право возобновить мои предположения тогда, когда они будут иметь более шансов на приведение их в исполнение. Ни на какие уступки я согласиться не могу. Я умел молчать в течение шестнадцати лет. Буду продолжать свое молчание столь же упорно и, быть может, доживу до того времени, когда глас мой будет услышан“.

Ввиду этого великолепного и торжественного отступления обсуждению подлежал лишь проект великого князя.

Тогда его высочество обратился к членам с вопросом: „Если никто не подает голоса за проект Петра Александровича и сам он от него отказывается, то удобно ли и полезно принять другой проект (великого князя)? В проекте этом, — продолжал его высочество, — необходимо, однако, сделать некоторые изменения, вызываемые обстоятельствами, последовавшими после составления записки. Во-первых, нет надобности в двух собраниях — земском и дворянском; достаточно одного, которое должно служить представителем всех сословий, в том числе и дворянского; и во-вторых, это общее собрание должно иметь целью не только обсуждение ходатайств, но также, и даже главным образом, предварительное рассмотрение проектов новых законов. Так оно, собственно, всегда понималось мною, хотя в проекте прямо и не выражено“.

После некоторого молчания со стороны членов князь С. Н. Урусов сказал весьма мягким, несколько вкрадчивым голосом: „Ваше императорское высочество! Не дозволяя себе входить теперь в подробное обсуждение предположений ваших, быть может, в существе весьма полезных, я считаю лишь необходимым обратить внимание на то, не будет ли издание их принято со стороны общества за дар или уступку, которые едва ли бы соответствовали достоинству правительства, особенно в настоящую тревожную пору. Не будут ли говорить, что правительство испугалось угроз социально-революционной партии?“

Затем попросил слова шеф жандармов Дрентельн. Он начал с того, что ему, по его должности, близко известно настроение умов; что общество не только в столицах, но и в губерниях находится теперь в весьма напряженном настроении; что почти все недовольны и ждут чего-то, причем многие думают, что спасение отечества заключалось бы в конституции. Издание проекта великого князя в торжественный день 25-летия царствования государя, конечно, при особом манифесте или указе, произвело бы, в первую собственно минуту, самое благоприятное впечатление; но оно продолжалось бы весьма недолго, так как тотчас же поняли бы, что изданный новый закон, который, по выражению князя Урусова, непременно принят был бы за дар или уступку, не имеет в действительности значения конституционного. Тогда начались бы нападки на него со стороны печати, а ей стало бы вторить и все общество. Одним словом, создались бы для правительства новые, нескончаемые затруднения. Ввиду этого Дрентельн полагал бы не входить теперь в рассмотрение проекта.

Вполне согласно с Дрентельном высказался и Маков. К этому он прибавил, что, по его мнению, привлечение сил общественных к обсуждению законодательных дел, в сущности, весьма полезное и желательное, должно быть отсрочено на некоторое время еще и потому, что мы находимся теперь в положении крайне ненормальном. Бесчинства и преступления социалистов вызвали передачу дел политических военным судам и учреждение нескольких генерал-губернаторств, с предоставлением генерал-губернаторам диктаторской власти. При таких обстоятельствах и ввиду крайностей, в которые вдаются некоторые генерал-губернаторы, можно смело сказать, что в иных частях империи не существует ни закона, ни правильно устроенного управления. Поэтому, как только дозволят обстоятельства, нужно будет озаботиться сначала отменою чрезвычайных законов, потом уже приступить к расширению прав, присвоенных обществам и сословиям».

Великий князь терпеливо выслушал все эти соображения. Когда Маков кончил, его высочество сказал, что он и со своей стороны вполне соглашается с мыслью о неудобстве издать проектированный им закон в торжественный день 19 февраля, к которому, как известно, ожидают дарования всевозможных льгот. Проект, утвержденный в этот день, действительно получил бы значение несравненно большее, чем он в действительности имеет, и потому впоследствии породил бы разочарование. Но, составляя свой проект, великий князь никогда и не думал об издании его к какому-либо торжественному дню, при особом манифесте или указе. По его мнению, составленный им проект есть просто дело полезное, даже необходимое; но чем скромнее и проще оно будет сделано, тем лучше.

Затем великий князь признал также всю правильность приведенных Маковым соображений о ненормальности нынешних наших обстоятельств и о необходимости прекратить неурядицу, созданную генерал-губернаторским произволом. Но, по мнению его высочества, отмена или ограничение исключительных законоположений не должны препятствовать заботам о возможно успешном рассмотрении законодательных дел. Напротив того, меры, принимаемые в этом отношении, помогут правительству в изыскании наилучших средств к устройству управления, согласного с действительными потребностями страны. К тому же обращение к общественному мнению или, правильнее, к официальным, естественным его представителям, принято будет весьма сочувственно всеми благомыслящими людьми, которые справедливо жалуются, с одной стороны, на укореняющийся у нас все более и более административный произвол, а с другой — на то, что издаваемые новые законы часто не соответствуют практическим условиям русской жизни. По этим соображениям, великий князь полагал бы, не издавая проектированных им правил 19 февраля и вообще не облекая их в какую-либо торжественную форму, дать им дальнейший ход в виде узаконения просто полезного. Внесение проекта в Государственный совет могло бы быть предоставлено министру внутренних дел.

Против этого не было заявлено возражений и суждения перешли к практической стороне дела, т. е. к удобству осуществления проекта.

Министр внутренних дел и шеф жандармов заявили, что они опасаются многочисленного собрания гласных, которые, подчиняясь влиянию печати, большею частью враждебной правительству, могли бы составить опасную ему оппозицию.

Великий князь объяснил тогда, что он не полагает, чтобы печать могла иметь на гласных большое влияние, но что если бы это и случилось, то противодействием будет служить естественное, необходимое сближение депутатов с правительственными деятелями, с которыми они будут находиться в постоянных официальных сношениях, а кроме того, будут часто встречаться с ними и в частных собраниях, на вечерах, обедах и т. п. Приемы этого рода со стороны высших должностных лиц совершенно необходимы; они имеют благотворное влияние, сближая и ознакомляя между собою представителей различных воззрений, людей кабинетных и людей практических, имеющих многому поучиться одним у других. Затем его высочество вовсе не предполагает созывать депутатов в значительном числе, к чему проект его представляет всю возможность. Кроме того, можно было бы постановить, чтобы проекты важных узаконений, в отношении к которым желательно знать мнение представителей всех частей империи, рассматривались последовательными сериями депутатов.

Против этого возразил Валуев, говоря, что ни у одного министра недостанет ни времени, ни терпения, для защиты своих предположений по нескольку раз перед собраниями различного состава. Не знаю, почему, Петр Александрович вздумал сослаться на меня, прибавив, что, при моей опытности в деле коллегиального обсуждения проектов, я, вероятно, поддержу его мнение.

Вызванный таким образом на объяснения, я сказал, что, по моему мнению, последовательное рассмотрение одного и того же проекта различными собраниями было бы неудобно. Такой способ обсуждения законодательных дел был бы непрактичен главным образом потому, что потребовал бы чрезвычайно много времени; каждая серия гласных занималась бы рассмотрением сложных проектов никак не менее нескольких месяцев, а вследствие того, при необходимости неоднократного возобновления суждений в различных собраниях, проект достигал бы Государственного совета лишь по истечении трех или четырех лет. Подобная медленность породила бы накопление дел и была бы вообще вредна. Кроме того, последовательное рассмотрение проекта во многих собраниях было бы неудобно еще и в том отношении, что весьма трудно было бы согласить между собою замечания, сделанные в разных собраниях и внушенные воззрениями, не всегда одинаковыми. По этим соображениям предложение, сделанное в заседании его высочеством, представляется мне едва ли полезным. Впрочем, в нем нет и особой надобности, так как в проекте великого князя содержатся другие постановления, посредством которых может быть устранена излишняя многочисленность собрания. В случае необходимости постановления эти могут быть еще развиты при подробной разработке проекта.

Великий князь воспользовался моими последними словами и сказал: «Конечно, проект мой был составлен 13 лет тому назад, и он требует некоторой разработки в подробностях. Мы воспользуемся тогда сделанными сегодня указаниями».

На этом заседание окончилось. Вставая и прощаясь с членами Совещания, великий князь сказал им, что просит их быть послезавтра, для возобновления суждений в присутствии цесаревича.

25 января

Ровно в час цесаревич вошел в кабинет великого князя, где я находился минут около десяти для предварительных объяснений. Поздоровавшись с наследником, великий князь предложил идти в залу Совещания, и мы отправились. Когда уселись, великий князь Константин Николаевич с замечательными подробностью и беспристрастием воспроизвел все суждения, бывшие третьего дня, и заключил их тем, что Совещание, не признавая удобным издать проект к 19 февраля, находит его, однако, в общих чертах полезным; поэтому проектированные правила, по некоторой разработке их, могут пригодиться в близком будущем: не сегодня, так завтра.

«Я не разделяю этого взгляда, — решительно сказал цесаревич. — По моему мнению, проекта не нужно издавать ни сегодня, ни завтра. Он есть, в сущности, начало конституции, а конституция, по крайней мере надолго, не может принести нам пользы. Выберут в депутаты пустых болтунов-адвокатов, которые будут только ораторствовать, а пользы для дела не будет никакой. И в западных государствах от конституции беда. Я расспрашивал в Дании тамошних министров, и они все жалуются на то, что благодаря парламентским болтунам нельзя осуществить ни одной действительно полезной меры. По моему мнению, нам нужно теперь заниматься не конституционными попытками, а чем-нибудь совершенно иным.

Я думаю так потому, что со всех сторон слышу о том, что происходит в наших выборных учреждениях. Земские собрания и городские думы бездействуют; очень часто заседания не могут состояться за неприбытием гласных. При такой апатии общества нельзя ожидать выбора толковых и полезных людей».

«Выборные учреждения наши действуют, конечно, не блестяще. Но не их вина в этом, — возразил великий князь. — Недоверием своим и придирками правительство сделало все возможное, чтобы воспрепятствовать правильному развитию земства. Понятно, что все порядочные люди устраняются от деятельности в нем. Но я уверен, что коль скоро правительство вновь обратит на земство должное внимание и окажет доверие ему, то изменится и нынешняя его обстановка».

После небольшой паузы начал Маков: «Ваше высочество изволите обвинять правительство, укор этот упадает главным образом на Министерство внутренних дел. Поэтому я считаю обязанностью сказать несколько слов в его оправдание. Если и бывали иногда ошибки со стороны министерства, то они были невольные. Мы всегда относились сочувственно к земству и вообще к выборным учреждениям. К сожалению, заботы министерства не увенчались успехом. Его императорское высочество государь наследник цесаревич совершенно прав, говоря, что выборные учреждения наши бездействуют. В теории земство, городские думы и все вообще учреждения общественные — прекрасны; на деле же от них очень мало пользы. Смею уверить, что разные отрасли управления идут несравненно лучше там, где нет земства. В виде примера я могу привести дело предупреждения и прекращения заразы на скот. В западных губерниях, где нет земства, дело это идет несравненно успешнее, нежели в великороссийских губерниях».

Великий князь улыбнулся, но не сказал ничего. В свою очередь Валуев произнес приблизительно следующее: «Действительно, ваше императорское высочество, выборные наши учреждения не могут считаться, по крайне мере в настоящее время, удовлетворительными. Будучи в шестидесятых годах министром внутренних дел, я имел счастье представить окончательно на высочайшее воззрение государя императора предположения о предоставлении местным учреждениям заведывания собственными их делами. Предположения эти, по обсуждению их в Государственном совете, удостоились утверждения Его Величества. Таким образом, возникло у нас земство если и не по моей инициативе, то по крайней мере при усердном моем содействии. Мною же возбужден был вопрос о преобразовании городского общественного управления, следовательно, я могу быть заподозрен в том, что склонен относиться скорее пристрастно, чем враждебно к выборным учреждениям нашим. Между тем я должен повторить отзыв, сделанный в сегодняшнем заседании его высочеством наследником цесаревичем, подтвержденный и нынешним министром внутренних дел, о том, что земские собрания и нынешние городские думы бездействуют; учреждения эти далеко не приносят стране той пользы, которой ожидало от них правительство. Поэтому предоставлять земским собраниям новые, весьма широкие права было бы неблагоразумно.

С другой стороны, я не вижу никакой необходимости и даже пользы от предварительного рассмотрения законодательных дел представителями общества. Правительство стоит у нас, во всех отношениях, несравненно выше каких бы то ни было местных представителей. Вследствие того оно не нуждается в проверке своих предположений и взглядов воззрениями людей, живущих в малых городах или в уездах, а потому несравненно менее образованных и развитых. Я желал бы знать, какую можно извлечь пользу из того, что скажет по законодательному проекту представитель какого-либо Царевококшайска или Козьмодемьянска? Говорю это по собственному опыту, потому что имел часто дело с так называемыми законодательными экспертами. В виде примера позволю себе привести два указания. В Государственный совет были приглашены эксперты, когда рассматривался проект положения о земских учреждениях. И что же? Ни одного их замечания, ни одного их предложения принять было невозможно. Затем на меня выпала тяжкая доля председательствовать в составленной по преимуществу из местных представителей Комиссии по рабочему делу. Мы провели за этим делом около двух лет, и я могу прямо сказать, что, несмотря на все мои старания, из этого дела не вышло ничего.

Ваше высочество, по всем этим уважениям4 я разделяю вполне мнение государя наследника цесаревича о невозможности осуществления проекта вашего императорского высочества. Затем, если бы по каким-либо иным, более важным соображениям, верховною властью признано было уместным и нужным призвать представителей общества к участию в обсуждении законодательных дел, то к важной этой мере следует приступить не путем некоторого лишь развития и обобщения начал, существующих в нашем именно законодательстве, — как ваше высочество изволите полагать, — но путем усвоения нами, хотя, может быть, и не вдруг, а постепенно, общих конституционных порядков, составляющих достояние всего образованного мира».

По окончании речи Валуева князь С. П. Урусов указал на сделанное в прошлом заседании министром внутренних дел и шефом жандармов заявление о том, что созыв многочисленного собрания депутатов, которые легко поддадутся влиянию печати, могло бы составить официальную, так сказать, оппозицию правительству. Со своей стороны, князь Урусов уверен, что в подобном собрании часто будут происходить скандалы, в высшей степени неприятные, и которые в скором времени повлекут за собою закрытие собрания, а это произвело бы весьма грустное впечатление на все общество.

Валуев, Дрентельн и Маков одобрительно закачали головою.

Великий князь был очевидно возмущен объяснениями Макова, Валуева и Урусова, тем не менее он сдерживался. Это стоило ему больших усилий: его постоянно подергивало.

Когда Урусов замолк, его высочество сказал: «Я вижу, что проект мой не встречает сочувствия. Хотя я в корне не согласен со всем тем, что было здесь говорено, я, несмотря на это, не считаю нужным защищать теперь свои убеждения. Я уверен, что сегодня никто со мною не согласится. Поэтому мне остается последовать примеру Петра Александровича, т. е. взять свой проект обратно, предоставив себе право представить его вновь государю, когда это окажется своевременным».

Затем великий князь обратился к цесаревичу: «С проектом моим мы покончили. Но в возражениях против него ты сказал между прочим, что нам следует заниматься теперь не конституционными попытками, а чем-либо совершенно иным. Может быть, ты пожелаешь пояснить свою мысль. Мы были бы очень рады тебя выслушать».

Цесаревич отвечал: «Мысль моя очень проста. Я нахожу, что мы находимся теперь в положении почти невозможном. В управлении нет никакого единства. Не говоря уже о генерал-губернаторах, из которых некоторые творят Бог весть что, я не могу не сказать, что единства нет и между министрами. Все идут вразброд, не думая об общей связи. Мало того, некоторые из них думают больше о своем кармане, чем о ведомстве, которое им поручено. Мы должны доложить государю о необходимости установить связь в управлении и держаться какой-либо одной общей системы».

«К этому я присоединяюсь от всей души, — сказал великий князь Константин Николаевич. — Я с самого начала постоянно возражал против произвола генерал-губернаторов и невозможности иметь в государстве нескольких почти самодержавных монархов. Ты идешь еще дальше и желаешь, чтобы министры действовали единодушно, по общей системе. Я и с этим вполне согласен. По всей вероятности, с этим согласятся и все присутствующие здесь. (Все молча поклонились.) Но как же поступить нам? Государь поручил нашему Совещанию обсудить, в общих чертах, представленные ему проекты П. А. Валуева и мой. Это мы исполнили… забраковали оба. Я, как председатель Совещания, обязан доложить об этом. Но я не могу говорить от имени Совещания о таком предмете, обсуждение которого нам не было поручено… Мне кажется, Саша, что лучше всего будет, если ты сам доложишь об этом государю как о своей мысли, при этом ты можешь, конечно, сказать, что ты заявлял ее Совещанию и что она встречена была сочувственно мною и другими членами».

Валуев, Урусов, Дрентельн и Маков единогласно заявили, что такой путь действительно будет наилучший.

Заседание окончилось. Простившись со всеми членами, великий князь проводил цесаревича к себе в кабинет, пригласив меня немного подождать в приемной. Ждать мне пришлось недолго. Цесаревич уехал минут через пять. Тогда меня позвали к великому князю.

«Мысль цесаревича очень хороша, — сказал его высочество. —Я очень просил его доложить о ней государю… А что вы скажете про сегодняшнее заседание?»

«Я скажу, ваше высочество, что в усердии вторить цесаревичу Маков, вернувшись домой, распорядится, может быть, изготовлением проекта об упразднении всех выборных учреждений». — Великий князь расхохотался.

«А что скажете вы про Валуева? Не правда ли, он был прелестен со своим Царевококшайском и Козьмодемьянском?»

Я отвечал, что никогда не считал Валуева ни истинно государственным человеком, ни даже рыцарем чести и своих убеждений, а только придворным, но что неприличие сегодняшней его речи превзошло всякую меру. Как мог он, будучи автором конституционного проекта, несравненно более либерального, позволить себе отрицать всякую пользу участия представителей общества в обсуждении законодательных дел? Неужели же он считает всех нас такими простаками, что мы не поймем его передержки? Я уверен, что и цесаревич понял его двуличие.

«Конечно, — сказал великий князь. — Но Бог с ним! Обратимся к делу. Вот вам моя записка, переделайте ее согласно тому, как мы условились. В подробностях я вас не стесняю. Затем изложите также главные возражения, сделанные в Совещании, и объяснения против них. C’est un travail de longue haleine, займитесь этой работой в свободные минуты. Надеюсь, что вы об этом никому говорить не будете. В случае надобности, можете посоветоваться с Сольским. От него это дело ведь не секрет».