РВ 1870 (ДО)

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ.

I.

Лѣтомъ 1729 года, въ господской усадьбѣ Горенки, въ пятнадцати верстахъ отъ Москвы, цѣлыми днями стучали топоры, возили бревна, землю, сновалъ туда и сюда народъ и рабочіе, около возводимыхъ какихъ-то холостыхъ строеній. На полугорѣ вытягивались длинные, изъ брусьевъ сколоченные, не то конюшни, не то сараи, поднимался какой-то четыре угольный срубъ съ мелкими перегородками внутри, вокругъ котораго высоко прилаживали плетень, ниже снимали и равняли землю, рыли колодезь, ломали какое-то старое зданіе, — словомъ вездѣ кипѣла дѣятельность и спѣшная работа. Народу было гораздо болѣе нежели сколько можно было бы ожидать отъ тѣхъ тридцати крестьянскихъ избъ которыя виднѣлись въ сторонѣ. Видно у владѣльца были другія многолюднѣйшія вотчины, изъ которыхъ можно было пригнать сюда столько рабочихъ, видно располагалъ онъ вообще большими средствами, и стоило только заглянуть въ любой уголокъ усадьбы его чтобъ убѣдиться въ этомъ.

Въ сараяхъ, напримѣръ, стояло пять каретъ, большею частью вызолоченныхъ и обитыхъ внутри краснымъ, голубымъ, синимъ или желтымъ сукномъ, двѣ коляски, возокъ расписанный красками, столярныя, также расписанныя красками сани, тамъ, въ особомъ строеніи висѣли шоры, хомуты, цуки, узды съ мѣдными и даже серебряными приборами, сѣдла разныхъ величинъ и фасоновъ, съ вышитыми золотомъ и серебромъ подушками, медвѣжьи одѣяла, покрытыя голубымъ и зеленымъ съ красною опушкой. Конюшня на двадцать стойлъ была полна лошадьми, по тогдашнему времени, довольно рослыми и красивыми.

Въ подвалахъ стояло венгерское и бургонское вино, бочки съ виномъ вишневымъ, медъ и яблочная вода, бочки съ орѣхами, пшеномъ и крупою; кучами сложены были ковры, голландскія скатерти и салфетки, стояла оловянная, мѣдная и хрустальная посуда; большіе кованые сундуки съ дорогими пожитками: съ серебромъ, или съ бархатными и турецкой парчи кафтанами, подбитыми разными мѣхами, киндякомъ и камкою; женскія платья и фартуки штофные, бархатные, атласные и парчевые, обложенные золотымъ или серебрянымъ кружевомъ, лисьи малахаи, собольи шапка, цѣльные куски матерій и пр.

Налѣво отъ дома расположены были избы домовой прислуги, а немного далѣе, изъ березовой рощи, слышался дружный вой запертыхъ на псарномъ дворѣ собакъ.

Самый домъ или каменныя палаты не отличались тою роскошью къ которой мы привыкли теперь, но представляли все что по тогдашнему времени считалось необходимою принадлежностью богатыхъ барскихъ хоромъ. Каменная лѣстница безъ перилъ и дверь съ желѣзными затворами вели въ довольно обширныя сѣни, въ которыхъ висѣли стеклянные фонари. Въ пріемныхъ комнатахъ стояли лавки и стулья, обитые краснымъ, зеленымъ или голубымъ сукномъ, или кожею; столы были и круглые лиловые съ полями, и дубовые четыреугольные, обитые кожею и мѣдными гвоздями, или покрытые пестрымъ ковромъ, были маленькіе лаковые, московской работы. На стѣнахъ, покрытыхъ обоями вишневой камки или камчатными зелеными, мѣстами прибиты были ковры; въ каждомъ покоѣ висѣло по нѣскольку образовъ, но въ одномъ только красовалось зеркало въ черной деревянной рамѣ высеребрянной по полямъ, и напротивъ его портретъ Петра I, написанный на полотнѣ, въ деревянной рѣзной, вызолоченной рамѣ и покрытый тафтяною зеленою завѣсью. Стѣнные часы, органъ, суконныя красныя драпировки на дверяхъ, хотя мелкія, но вездѣ стеклянныя окна, зеленыя печи, словомъ все свидѣтельствовало о богатствѣ и роскоши.

Тщательно отдѣлана и убрана была въ особенности одна комната, гдѣ стояли обитыя вишневымъ бархатомъ и обшитыя по краямъ серебрянымъ галуномъ кресла, столы съ рѣзными ногами, рѣзной шкафъ, круглый точеный поставецъ, кровать рѣзная же съ позолоченнымъ верхомъ, съ зеленою тафтяною завѣсью, съ пуховою периною и подушками въ выбойчатыхъ наволочкахъ, съ простынею изъ голландскаго полотна и камчатнымъ одѣяломъ. Здѣсь, на стѣнахъ, по китайскимъ обоямъ, съ широкою бѣлою каймой и съ краснымъ грунтомъ, висѣли алебарды на древкахъ, пищали, винтовавныя и невинтованныя, пистоли двухъ- и даже трехствольныя; на столахъ стояли разныя вещи: китайскій черный шкатулъ, кругленькія китайскія, черепаховыя, оправленныя серебромъ коробочки съ благовонными свѣчами, дубовая, холмогорская скрыня съ выдвижными ящиками, китайскій умывальный ларчикъ, съ шуйскимъ мыломъ и т. д.

По чистотѣ и порядку въ которомъ содержался этотъ покой, можно было заключитъ объ отсутствіи того лица или гостя для котораго онъ былъ предназначенъ, ибо совсѣмъ не то представляли другіе жилые покои, какъ мужскаго, такъ и женскаго отдѣленія дома, съ сосновыми кроватями, простыми деревянными столами и стульями, разставленными въ тѣснотѣ и безпорядкѣ.

Дѣйствительно, роскошно отдѣланный покой предназначался для важнаго гостя, для самого государя, Петра II, котораго со дня на день ожидалъ къ себѣ владѣлецъ описанной богатой усадьбы, князь Алексѣй Григорьевичъ Долгорукій, переѣхавшій со всею семьею въ подмосковную и готовившій постройки для царскихъ коней и охоты, такъ какъ здѣсь предполагалось полевать и веселиться всю осень, и здѣсь же предполагалось нѣчто такое на что еще только слегка осмѣливался намекать въ ночныхъ бесѣдахъ своихъ съ царемъ, въ опочивальнѣ послѣдняго, сынъ Алексѣя Григорьевича, князь Ивинъ, но о чемъ впрочемъ успѣли уже переговорить между собою члены семейства Долгорукихъ.

Было часовъ семь вечера, погода стояла великолѣпная, солнце уже сѣло и съ нимъ притихло все въ природѣ. Замолкло дружное чириканье воробьевъ, еще недавно тучей налетѣвшихъ на кусты сирени, прервался шелестъ подсохшихъ листьевъ на деревьяхъ, не поднималась съ песчаной дороги ни одна пылинка, пріостановилась на время и улеглась летѣвшая весь день по далекимъ полямъ паутина, но рабочіе не оставляли еще своихъ работъ, слышны были еще стукъ колесъ, удары топоровъ; съ села доносились голоса людей, перемѣшанные съ мычаніемъ пригнаннаго стада; изъ рощи, налѣво, валилъ густыми клубами дымъ изъ-подъ котловъ, въ которыхъ заваривалась овсянка, слышалось хлопанье арапника, взвизгиваніе собакъ; у конюшни скрипѣлъ неумолкно колодезь, къ которому одну за одной выводили къ водопою лошадей; по другую сторону оврага, замыкающаго со всѣхъ сторонъ усадьбу, по извивающейся дорожкѣ, тянулись вереницею возы со снопами; гдѣ-то вдали, не то въ лѣсу, не то въ полѣ, подзывалъ звонкій дѣтскій голосъ отставшую «конятку», и на призывъ этотъ, гдѣ-то еще дальше, откликался тонкимъ ржаньемъ жеребенокъ.

Въ княжескихъ палатахъ сбирали ужинъ. На бѣлой скатерти стояли уже стеклянные кувшины съ квасомъ и кислыми щами, хрустальные стаканы и рюмки, оловянныя и серебряныя тарелки, серебряныя блюда съ разными соленьями и копченьями, простые ножи и вилки, солоницы, мѣдные шандалы съ восковыми свѣчами и пр.

Пріѣхавшіе утромъ изъ Москвы родственники и гости привезли извѣстіе что на завтра царь сбирается непремѣнно быть въ подмосковной, и старшіе члены семейства, князь Василій Лукичъ и князь Алексѣй, сидя въ кабинетѣ князя Алексѣя, толковали и совѣщались еще и еще разъ о томъ какъ надо было приступитъ къ занимавшему ихъ болѣе всего дѣлу.

— Ну что пустое толкуемъ! говорилъ князь Василій Лукичъ Долгорукій, нетерпѣливо отворачивая голову и махая рукою. — По осени не мало времени, ужели не успѣемъ?

— Чего ждать-то? съ горячностію прерывалъ его князь Алексѣй Григорьевичъ, — самъ посудить можешь сколь много людей дѣлу сему противъ идутъ. Того дождемся что Андрей Ивановичъ и опять всю недѣлю по часамъ распишетъ, тогда....

— Какъ такъ по часамъ?

— А такъ же; забылъ знать, какъ и исторія, и географія, и математическія операціи, и самый воляптеншпиль, и концертъ, и ужинъ и молитва государева, все по часамъ расписано было.

— То дѣло прошло, сказалъ улыбнувшись Василій Лукичъ, — нынѣ не Остерману, а князю Ивану расписаніе дѣлать можно.

— О томъ-то и рѣчь, какъ его сдѣлать немедленно. Ивану съ нимъ не управиться, гдѣ ему? Съ Иваномъ нынѣ и сладу нѣтъ, сказалъ Алексѣй Григорьевичъ, завидовавшій нѣсколько привязанности которую Петръ оказывалъ сыну.

Онъ утверждалъ что настоящая пора была самая удобная для приведенія задуманнаго плана въ исполненіе; что охоты настоящей еще не могло быть по времени года; что само собою царь долженъ будетъ сблизиться съ семействомъ и дочерью, тогда какъ позднѣе, осенью, труднѣе будетъ удержатъ его дома, да и страсть къ охотѣ заставитъ его пожалуй забыть обо всемъ остальномъ.

Князь Василій настаивалъ на своемъ, онъ совѣтовалъ бить навѣрное, и потому не торопиться; онъ доказывалъ что никакого особеннаго сближенія добиваться не слѣдовало, что это могло бы только надоѣсть юношѣ, тогда какъ при свиданіяхъ съ княжною урывками, на короткое время, между разсѣяніями охоты, скорѣе можетъ загорѣться любовь.

— Тише ѣдешь, дальше будешь, говорилъ онъ внушительно. — О томъ помышлять надлежитъ какъ бы княжна Екатерина ему приглянулася.

— Приглянулась, повторилъ безсознательно князь Алексѣй Григорьевичъ. — А если не приглянется? прибавилъ онъ какъ бы разсуждая самъ съ собою.

Ослѣпленный честолюбіемъ, руководимый только счастливою звѣздой, которая поставила его, съ паденіемъ Меншикова, вдругъ такъ близко къ государю, онъ думалъ только о томъ какъ бы не пропустить время, пока свѣтитъ еще звѣзда. Но что въ самомъ дѣлѣ, еслибы дочь не приглянулася Петру? Полюбить княжну Екатерину силою его не заставишь. Да и дочь-то сама.... Онъ ей еще ничего ни о намѣреніяхъ своихъ, ни о планахъ до сихъ поръ не сообщалъ.

Когда князь Алексѣй сообщилъ это Василію Лукичу, тотъ даже засмѣялся.

— Нѣтъ, князь Алексѣй, сказалъ онъ, — видно русаковъ травить иное, а важное фамильное дѣло вести иное.

— Смѣяться нечего, возразилъ нѣсколько обидѣвшись князь Алексѣй, — не согласія же мнѣ ея ждать? Она обычай мой знаетъ довольно; да ігне такому жениху отказать думать можно.

— Вѣдаю твой обычай, отвѣтилъ, продолжая еще улыбаться, Василій Лукичъ, — да какъ же бы мы завтра умыселъ свой въ дѣйство производить стали? Съ тобою что ли, двое?

Князь Алексѣй разгорячился еще болѣе.

— Шутимъ мы съ тобою или дѣло говоримъ, князь Василій? сказалъ онъ.

— И самъ о томъ разсудить можешь, шучу ли я или нѣтъ, отвѣтилъ Василій Лукичъ. — Завтра государя ожидаешь, а кому о семъ паче всего вѣдать, — не сказываешь. Не согласія одного отъ княжны Екатерины потребно, а и побольше чего. Она бы и сама намъ съ тобой указала по какому пути слѣдовать. Чай въ Варшавѣ еще живучи, знатно научилась о чемъ намъ съ тобой и во снѣ не снилося.

Алексѣй Григорьевичъ всталъ съ мѣста и, объявивъ что въ дочери онъ увѣренъ, намѣревался позвать ее на совѣщаніе и сообщить ей о своихъ планахъ, но дверь отворилась, и вошедшая княгиня Прасковья Юрьевна, жена князя Алексѣя, прервала бесѣду двоюродныхъ братьевъ, позвавъ ихъ къ ужину.

II.

Выросши и воспитавшись въ Варшавѣ, въ домѣ дѣда своего Григорія Ѳедоровича Долгорукаго, княжна Екатерина привыкла тамъ къ обращенію съ мущинами болѣе свободному чѣмъ какъ допускалось русскими обычаями. Но хотя и много увивалось вокругъ нея придворной молодежи, толкавшейся въ домѣ ея отца, она до той минуты съ которой начинается нашъ разказъ, ни на кого, повидимому, не обращала особеннаго вниманія. Такъ по крайней мѣрѣ казалось; на самомъ дѣлѣ было несовсѣмъ такъ. Она втайнѣ оказывала предпочтеніе человѣку на которомъ не останавливались ничьи подозрѣнія, котораго не замѣчала ничья чуткая ревность, на человѣкѣ котораго фамилія была Миктеровъ.

Онъ былъ сынъ небогатаго помѣщика Смоленской губерніи, и дѣтство свое провелъ въ домѣ старика-отца, въ деревнѣ, гдѣ, какъ и большая часть дворянскихъ дѣтей того времени, учился грамотѣ у сельскаго пономаря, а въ праздные часы гонялъ голубей съ крыши, куда влѣзалъ по высокому вязу, росшему у крыльца родительскихъ хоромъ. Бѣдная обстановка не обѣщала, казалось, ничего молодому Миктерову, но небольшое происшествіе, случившееся лѣтъ двадцать тому назадъ, когда его и не было на свѣтѣ, имѣло сильное вліяніе на послѣдующую его судьбу и карьеру.

Нѣкто Заломовъ, помѣщикъ и сосѣдъ отца Миктерова по усадьбѣ, поссорившись съ нимъ, заѣхалъ разъ на его поля со всѣми своими крестьянами на подводахъ и насильственнымъ образомъ сталъ жатъ и убирать чужой хлѣбъ. Дали знать владѣльцу; Миктеровъ, собравъ своихъ крестьянъ, вооружидся дубьемъ и ружьемъ, явился на мѣсто, и послѣ долгихъ, но тщетныхъ переговоровъ, выстрѣлилъ наконецъ по сосѣду изъ ружья и ранилъ его.

Самоуправство было въ то время не диковинка, въ особенности по деревнямъ; Заломовъ счелъ за ничто пріѣхать съ ватагою крестьянъ на чужія поля, грабить посѣянный хлѣбъ; но оскорбился когда Миктеровъ вздумалъ защищаться. Онъ подалъ челобитную, въ которой жаловался что сосѣдъ, явившись къ нему вооруженнымъ, ранилъ его, желая вѣроятно убить, и добавлялъ что сосѣдъ этотъ къ тому же еще и бѣглый съ государственной службы дворянинъ. Миктеровъ, съ своей стороны, подалъ встрѣчный искъ, съ объясненіемъ всѣхъ убытковъ причиненныхъ Заломовымъ. Начался процессъ, выписки изъ дѣла, переписки набѣло, нескончаемыя помѣты. Миктеровъ отписывался какъ умѣлъ, Заломовъ продолжалъ ходатайствовать. Прошло много лѣтъ, дѣло было все еще въ ходу, и когда наконецъ стали вызывать стороны, Заломовъ поѣхалъ, а Миктеровъ, разоренный процессомъ и съ сыномъ на рукахъ, не зналъ что ему дѣлать.

Въ это время прибылъ изъ Парижа, послѣ коронаціи Лудовика XV и являлся Петру I въ селѣ Преображенскомъ, нашъ опытный и искусный дипломатъ Василій Лукичъ Долгорукій, le plus poli et le plus aimable Russe de son temps, какъ говорили о немъ современники-иностранцы. Царь пригласилъ его въ свою новую столицу вмѣстѣ съ посломъ при Берлинскомъ дворѣ, Головкинымъ, готовя въ Петербургѣ торжественный въѣздъ, въ честь «достоинствъ пріобрѣтенныхъ сими знатными Россіянами у другихъ народовъ». Желая воспользоваться тѣмъ временемъ пока вызванный изъ Берлина посолъ нашъ еще не вернулся, Василій Лукичъ отпросился съѣздить посмотрѣть на свои смоленскія помѣстья.

Помѣстья эта находилась не въ далекѣ отъ вотчины Миктерова. Послѣдній, во время долгихъ отсутствій Василія Лукача за границей, наблюдалъ, по его желанію, за его хозяйствомъ, и потому былъ Долгорукому не безызвѣстенъ. Узнавъ о пріѣздѣ важнаго сановника, Миктеровъ обратился къ его покровительству. Долгорукій снисходительно выслушалъ всѣ обстоятельства дѣла своего бѣднаго сосѣда, ему понравилось лицо мальчика, привезеннаго Миктеровымъ для умилостивленія. Онъ обѣщалъ похлопопать о процессѣ, сына же приказалъ прислать къ нему, въ Петербургъ, надѣясь помѣстить его на службу.

Впечатлѣніе произведенное на Ванюшу блестящею обстановкой окружавшею Долгорукаго было такъ сильно что ребенокъ просто бредилъ тѣмъ что видѣлъ въ домѣ вельможи; въ первое время даже всѣ прежнія занятія были имъ брошены, не было другой игры какъ игра въ Долгорукаго. Съ дѣтскимъ передразниваніемъ манеръ, голоса и пріемовъ сановника, поразившаго воображеніе ребенка, разказывалъ онъ разныя мелочныя подробности, которыхъ никто, кромѣ его не замѣтилъ. Отецъ смѣялся, поддразнивалъ, а въ головѣ мальчика все крѣпче и крѣпче засѣдала мысль: какъ онъ постарается угодить своему патрону, какъ отличится на войнѣ, какъ начнутъ его жаловать чинами и крестами и какъ наконецъ возвратится онъ къ отцу, въ одномъ экипажѣ съ Долгорукимъ, съ которымъ уже будетъ разговаривать дорогою, какъ съ пріятелемъ.

Не мудрено послѣ того что при разставаніи съ отцомъ глаза Ванюши были сухи и что онъ съ нетерпѣніемъ ожидалъ того момента когда наконецъ посадили его сзади четырехмѣстной коляски одного дальняго родственника, взявшагося доставить мальчика въ Петербургъ. Юнаго вельможу сидящаго на запяткахъ не мало ни оскорбляло что въ то же время, въ той же самой коляскѣ, родственникъ его, развалясь на перинѣ, въ лисьей шубѣ и подъ лисьимъ одѣяломъ, напившись до сыта на дорогу жженки изъ вина съ медомъ, игралъ съ сидѣвшею рядомъ съ нимъ лягавою собакой, забавляясь страхомъ, который наводили на нее пускаемые имъ отъ времени до времени выстрѣлы изъ пистолета: судьба, надежды его были впереди.

Если и не вполнѣ осуществились мечты юноши, то можно сказать что въ пять, шесть лѣтъ, проведенныхъ Миктеровымъ у Долгорукаго, многое было имъ достигнуто. Смѣтливость, рвеніе, настойчивость въ стремленіи нравились въ юношѣ Василію Лукичу, и онъ, удержавъ Миктерова при себѣ, взялъ его съ собою въ Польшу, куда былъ вскорѣ посланъ Петромъ, а наконецъ, предъ отъѣздомъ своимъ въ Митаву, послѣ уже кончины Петра, опредѣлилъ его въ гвардію, гдѣ онъ и успѣлъ уже получить офицерскій чинъ.

Будучи въ домѣ Василія Лукача домашнимъ человѣкомъ, Миктеровъ познакомился конечно со всею фамиліею Долгорукихъ, въ томъ числѣ и съ домомъ Алексѣя Григорьевича и съ княжною Екатериной. Пребываніе Миктерова нѣкоторое время въ Польшѣ дало ему возможность даже сблизиться съ княжною, для которой воспоминанія о жизни ея у дѣда были самыми пріятными. Не придавая сначала никакого значенія этому сближенію, Миктеровъ замѣтилъ однако скоро что со стороны княжны было не одно только желаніе съ нимъ разговаривать, но и еще что-то, въ чемъ онъ долго даже не смѣлъ себѣ признаться; онъ сталъ замѣчать и почасту останавливавшіеся на немъ глубокіе, томные взгляды княжны, сталъ замѣчать и собственную свою фигуру; свой стройный ростъ, тонкія черты лица, чорные выразительные глаза, словомъ все то что составляло также нѣкоторую силу, ускользавшую доселѣ отъ его вниманія, но съ помощью которой можно было дѣйствовать, несмотря на всю трудность обстоятельствъ въ которыхъ онъ находился.

Зная князя Алексѣя, Миктеровъ былъ увѣренъ что гордый сановникъ не согласится отдать своей блестящей дочери за какого-нибудь, выведеннаго въ люди двоюроднымъ его братомъ, бѣднаго дворянина; объ ослушаніи родительской волѣ, романтическомъ побѣгѣ, нечего было и думать, да и какая бы могла быть польза отъ подобнаго побѣга, съ которымъ неизбѣжны были родительское проклятіе и лишеніе состоянія. Что же могъ имѣть въ виду молодой честолюбецъ? Ни на что не надѣясь, ни на что не разчитывая, молодой человѣкъ тѣмъ не менѣе не въ состояніи былъ устоять противъ обаянія женской красоты и щекотанія смутныхъ надеждъ, какъ ни безумными признавалъ ихъ разсудокъ.

Большую часть своего времени проводилъ онъ у Долгорукихъ, въ семействѣ которыхъ скоро привыкли смотрѣть на него какъ на домашняго. Родители княжны не обращали никакого вниманія на сближеніе молодыхъ людей; молодая княжна, по природѣ гордая и честолюбивая, держала себя чрезвычайно высоко со всѣми вообще, и въ особенности съ тѣми кто чѣмъ бы то ни было показывалъ ей свои чувства. Съ Миктеровымъ было бы то же самое, еслибъ онъ, чувствуя несбыточность надеждъ, не старался на сколько можно менѣе выражатъ свои чувства.

Но эта сдержанность Миктерова, раздражая княжну, побуждала ее дѣлать новые шаги на встрѣчу ему. Отношенія ея къ нему запутывались, усложнялись, и въ ту эпоху съ которой мы начали вашъ разказъ, они находились уже на той точкѣ отступить отъ которой молодые люди считали себя не въ силахъ, а перейти которую значило пройти разомъ весь путь и окунуться въ бездну неизвѣстности и всякихъ бѣдъ. Отъ нѣжныхъ взглядовъ, которыми обмѣнивались они при всѣхъ, ловя благопріятныя минуты, когда на нихъ необращали вниманія, до сладкихъ разговоровъ, урывками, наединѣ, до горячихъ объятій и страстныхъ поцѣлуевъ въ саду, подъ покровомъ темнаго вечера и покровительствомъ младшей сестры, Елены, участвовавшей въ секретѣ въ качествѣ наперсницы, — все было ими испытано. Они не знали уже и не отдавали себѣ отчета въ томъ куда зашли и куда могли придти. Лишь случайность могла рѣшить оставаться ли имъ на линіи гдѣ они находились, или перешагнуть ее.

Въ описываемый вечеръ они долго гуляли одни въ саду; княжна Елена, младшая сестра Екатерины, знавшая ихъ тайну, была, какъ обыкновенно, насторожѣ, и подала имъ знакъ, когда ей показалось что пора возвратиться. Но влюбленные не вдругъ услышали ея голосъ, отсутствіе ихъ было замѣчено княземъ Алексѣемъ, который былъ не въ духѣ.

III.

— Пора бы и знать въ какую пору дома быть надлежитъ, обратился князь Алексѣй Григорьевичъ къ дочерямъ, между тѣмъ какъ жена его осматривала шлейфы дѣвицъ и, покачивая головой, что-то сердито имъ выговаривала.

— Запоздали, далеко зашли, говорила Елена.

Позвали къ ужину.

— Я ужняать не стану, что-то въ головѣ дурно, тихо произнесла Екатерина, подойдя къ матери.

— Не гулять бы столько! И откуда у васъ обычаи такіе? Поди отцу скажи. Гостей бросила, сами запропали! заворчала княгиня.

— Чего гнѣваешься? спросилъ у жены проводившій гостей до столовой и возвратившійся князь Алексѣй, — ступай, угощай, указалъ онъ ей.

— Вотъ ужинать, сказываетъ, не пойду, начала было Прасковья Юрьевна, — голова вишь болитъ.

— Ступай, ступай, прервалъ ее громко и съ нетерпѣніемъ князь Алексѣй. — Голова болитъ, что такъ? продолжалъ онъ, обращаясь къ дочери и смотря на блѣдное и взволнованное лицо ея, — а я сказать было тебѣ нѣчто имѣлъ, да. Чего сторонишься? подойди сюда, статься можетъ худаго тебѣ не сдѣлаемъ.

Внутреннее волненіе княжны Екатерины было должно-быть на столько сильно что успокоить его не могло и непривычно-ласковое обращеніе отца. Напротивъ, это что-то необыкновенное смутило и разстроило ее еще больше.

Опершись сперва на стулъ, около котораго они остановились, она наконецъ на него опустилась. Мысли ея путались; она не въ состояніи было слѣдить за словами отца. Смыслъ ихъ ускользалъ отъ нея. Среди неясныхъ рѣчей его, она стала однако мало-по-малу различать свое имя, рядомъ съ именемъ государя; женихъ, невѣста, царица.... Она всматривается въ лицо отца, она не ошибается, она не бредитъ, — все это говоритъ точно онъ, на яву, ей, теперь, именно теперь, послѣ этой несчастной прогулки!

— Пропало, пропало! вдругъ закричала княжна, схвативъ за руку отца. — Къ чему вы меня вели? Къ чему давно мнѣ не сказали? Вчера.... нынѣ!… и блѣдная, трепещущая, закачалась она на стулѣ, глаза ея, смотрѣвшіе пристально въ одну точку, вдругъ закатились, и она свалилась на сторону, загремѣвъ стоявшею возлѣ мебелью.

Князь Алексѣй, попробовавъ сперва приподнять ее, называя по имени, побѣжалъ къ женѣ; въ столовой на минуту затихли голоса, и вслѣдъ затѣмъ задвигались стулья, всѣ встали.

Миктеровъ, блѣдный, остановился въ дверяхъ и внимательно слѣдилъ за столпившимися около княжны родственниками. Ему хотѣлось броситься впередъ, отодвинуть тяжеловѣсный столъ, приподнятъ голову княжны, которую усердно вспрыскивали водой, и никто не догадывался поддержатъ, но вмѣстѣ съ тѣмъ было и какъ-то страшно: казалось, вотъ сейчасъ отдѣлится кто-нибудь, подойдетъ къ нему, и все откроется.

— Ничего, оправится, сказалъ въ это время, подходя къ нему и слегка улыбаясь, князь Василій Лукичъ. — Это такъ знать, съ горячности съ нею приключилось.

— Бѣда! говорилъ Миктеровъ растерявшись, — бѣда! И съ чего такъ съ нею?

— Ты не вѣдаешь, а я и меньше того; будетъ время узнаемъ, не скроется. Я говорю: съ горячности.

Черезъ полчаса, когда изъ комнаты княженъ вышли уже родители, вполнѣ успокоенные насчетъ здоровья дочери, когда сама княжна Екатерина, прійдя въ себя, со слезами на глазахъ, объяснила отцу что она волѣ его не ослушница, и плачетъ только потому что «очень все это внезапно приключилося», когда наконецъ князь Алексѣй Григорьевичъ съ довольнымъ лицомъ объявилъ уже о счастливомъ результатѣ своихъ объясненій съ дочерью и князю Василію, Миктеровъ, обогнувъ усадьбу Долгорукихъ, въѣзжалъ въ лежавшій на пути въ Москву темный лѣсъ. Все о чемъ когда-то мечталъ Миктеровъ, чего онъ добивался, было, казалось, достигнуто. Узелъ, котораго разорвать теперь было нельзя, завязался. Хочетъ ли, не хочетъ ли князь Алексѣй, а породнимся, думалось ему. И со дна души стало теперь подниматься все что до сей поры прикрывалось и заглушалось поэзіей любви. Ему представлялось и испуганное лицо князя Алексѣя Григорьевича, и гнѣвъ князя Василья, и сцены признанія дочери, и посреди этого, онъ самъ, торжествующій, какъ судьба, противъ которой не властны будутъ ни гнѣвъ, ни отчаяніе, ни слезы.

О какой только «горячности» говорилъ ему князь Василій Лукичъ? «Съ горячности приключилось», повторялъ онъ слова князя. Про какую «горячность» ему вѣдомо быть можетъ?

IV.

Планамъ Долгорукихъ суждено было осуществиться очень скоро. Всю почти осень провелъ Петръ II на охотѣ, гдѣ они за нимъ ухаживали и смотрѣли, стараясь не отпускать отъ себя ни на шагъ и боясь всякаго чуждаго вліянія. Государь пріѣзжалъ въ Москву только иногда, на торжественные дни, да и то оставался въ городѣ недолго, спѣша въ тотъ же день возвратиться въ деревню. Еще въ октябрѣ, въ день его рожденія, Остерманъ, угощавшій, за отсутствіемъ государя, иностранныхъ министровъ, на большомъ обѣдѣ во дворцѣ, не хотѣлъ вѣрить тревожнымъ слухамъ, ходившимъ въ городѣ о скоромъ будто бы бракосочетаніи царя съ княжною Долгорукой. Но уже 19го ноября, тотъ же Остерманъ долженъ былъ офиціально объявить о намѣреніи Петра вступить въ бракъ, а вскорѣ затѣмъ члены верховнаго совѣта, фельдмаршалы и другія знатныя особы, и иностранные министры поздравляли государя и княжну какъ жениха и невѣсту.

Миктеровъ узналъ объ этой новости конечно прежде другихъ, но разгадать даже и теперь значеніе слова «горячность», которое употребилъ тогда князь Василій Лукичъ, все-таки не могъ, а постоянное присутствіе у Долгорукихъ царя не только не допускало возможности какой бы то ни было объяснительной бесѣды его съ княжной Екатериной, но и не допускало даже возможности такому маленькому человѣку какимъ былъ онъ пріѣхать въ Горенки и войти въ домъ, гдѣ находился царь, окруженный только близкими къ нему людьми. На первыхъ порахъ Миктеровъ не зналъ рѣшительно что ему дѣлать. Отъ князя Василія Лукича онъ слышалъ что княжна Екатерина намѣреніямъ отца не противится; ему знакомы были честолюбіе и гордость всѣхъ членовъ семейства Долгорукихъ, не исключая и княжны, но вѣдь и права которыя онъ пріобрѣлъ были не маловажны.

Пріятель и товарищъ его по службѣ, нѣкто Торбеевъ, посвященный во всѣ тайны его жизни, совѣтовалъ ему молчать и ждать.

— Если вся фамилія ихъ того хочетъ, то тебѣ дѣла того не передѣлать, да и ей отъ такого брака отказаться нельзя. Однако когда все совершится какъ они того желаютъ, и княжна мыслей своихъ къ тебѣ не измѣнитъ, тебѣ не худо отъ этого будетъ, утѣшалъ пріятель, и Миктеровъ молчалъ и ждалъ.

Между тѣмъ тридцатаго ноября, въ день празднованія ордена Св. Андрея, въ большой залѣ дворца, на персидскомъ шелковомъ подножномъ коврѣ, стоялъ четырехугольный, покрытый золотою парчей столъ, и на немъ ковчегъ съ крестомъ и двѣ золотыя тарелки съ обручальными кольцами. Генералъ-майоръ Барятинскій, Венидигеръ, Бибиковъ, Измайловъ, Кейтъ и оберъ-комендантъ Еропкинъ держали кисти балдахина, вышитаго золотомъ по серебряной парчѣ. Направо, на шелковомъ коврѣ, стояли кресла его величества, а налѣво, въ два ряда, зеленые, бархатные, золотомъ вышитые кресла и стулья для государыни-бабки, княжны-невѣсты, для принцессы Елизаветы Петровны, герцогини Мекленбургской Екатерины Ивановны съ дочерью и для сестры ея Прасковьи Ивановны, и наконецъ сзади еще стулья для родственниковъ Долгорукихъ.

Оберъ-камергеръ князь Иванъ Алексѣевичъ отправленъ былъ за сестрой въ Головинскія палаты, откуда двинулся скоро черезъ Салтыковъ мостъ, большою Нѣмецкою улицей, торжественный поѣздъ.

Густая толпа народа окружала дворецъ, въ ожиданіи его. Вотъ показались придворныя кареты цугами въ шесть лошадей, скороходы, фурьеры, постильйоны, гренадеры, гайдуки, пажи въ мундирахъ и ливреяхъ, верхами и пѣшкомъ; вотъ наконецъ въ дворцовыя ворота повернула и карета невѣсты, что-то вдругъ затрещало: большая корона, находившаяся на имперіалѣ, свалившись на землю, разлетѣлась въ дребезги.

— Эхъ, знакъ худой! послышалось въ народѣ.

Но ничего этого не замѣтили во дворцѣ. Невѣсту встрѣтили внизу государыня-бабка съ принцессами. Она была въ бѣломъ глазетовомъ платьѣ, вышитомъ золотомъ, волосы завиты въ четыре косы, унизанныя драгоцѣнными каменьями; на головѣ блестѣла діадема. Оберъ-камергеръ высадилъ сестру изъ кареты и провелъ на верхъ; войско, цѣлый баталіонъ гвардіи въ 1.200 человѣкъ, съ боевыми патронами въ сумкахъ, на всякій случай, подняло ружья на караулъ; оркестръ грянулъ концертъ. Вскорѣ потомъ, при громѣ литавръ и трубъ, выщелъ и государь. Всѣ стали по мѣстамъ; музыка смолкла; архіепископъ новгородскій Ѳеофанъ, благословивъ перстни, обмѣнялъ ихъ, вручилъ обручальникамъ, при чтеніи молитвъ и пѣсней, и обрядъ совершился. День окончился иллюминаціей внутри и внѣ дворца, фейерверкомъ и баломъ, на второмъ, для показанія сердечнаго своего удовольствія, присутствовала и сама государыня-бабка.

Миктерову не удалось, несмотря на все стараніе, попасть число восьми кавалергардовъ, сопровождавшихъ невѣсту съ бала. Онъ видѣлъ однако на улицѣ торжественный поѣздъ ея, карету запряженную восьмью конями, съ пажами и гайдуками, видѣлъ и княжну Екатерину, и едва узналъ ее: такъ величава и недоступна казалась она. Онъ мгновенно понялъ всю громадность разстоянія которое образовалось между ними.

Въ день Крещенья, его января, по случаю водоосвященія, былъ парадъ. Выстроенныя подъ командой фельдмаршала Василія Владиміровича Долгорукаго войска, въ ряду которыхъ былъ и Миктеровъ, ждали царя, занимавшаго въ этотъ день мѣсто полковника Преображенскаго полка; когда показались золоченыя, шестерикомъ сани, въ которыхъ сидѣла принцесса-невѣста, и на запяткахъ, въ преображенской формѣ, самъ государь, сердце Миктерова дрогнуло. Онъ не могъ оторвать глазъ своихъ отъ разгорѣвшагося на морозѣ лица княжны Екатерины, обрамленнаго собольею опушкой чернаго капора; онъ жадно слѣдилъ за всѣми движеніями головы ея. Вотъ она сказала что-то своему жениху, глаза ея машинально повернулись въ ту сторону гдѣ стоялъ Миктеровъ: не замѣтитъ ли она его? Куда! Онъ для нея больше не существуетъ.

Загорѣлось сердце Миктерова, точно укололо его что. Злобное чувство повернулось въ немъ, и твердо рѣшился онъ, во что бы то ни стало, не отступать и добиться свиданія съ княжною.

А между тѣмъ въ семействѣ Долгорукихъ еще и другая радосгь. Фаворитъ царя, князь Иванъ, наскучившись буйною жизнью, ночными прогулками и безумнымъ скаканіемъ по улицамъ съ драгунами, на страхъ и ужасъ жителей, влюбился въ Наталью Борисовну Шереметеву, сдѣлалъ ей предложеніе и получилъ согласіе. Сродники обмѣнивались богатыми дарами, брилліантовыми вещами, часами, табатерками, готовальнями и всякими галантереями. Свадьба готовилась самая пышная; обручальные перстни одни стоили 18.000 рублей; братъ Натальи Борисовны подарилъ жениху шесть пудовъ серебра, старинные, великолѣпные кубки и золоченыя фляги. На сговорѣ, вечеромъ, тѣснота отъ каретъ и народа была такъ велика что заперлась даже улица Воздвиженка, гдѣ стоялъ домъ Шереметевыхъ, и для разъѣзда надо было зажечь смоляныя бочки....

Прошло нѣсколько дней. Неожиданно по городу пронесся слухъ что государь простудился на крещенскомъ парадѣ, и что у него открылась оспа. Черезъ нѣсколько дней стадо извѣстно что онъ опасенъ.

У князя Алексѣя, въ Головинскихъ палатахъ, назначенъ былъ семейный совѣтъ всѣхъ родственниковъ, на который пригласили и фельдмаршала князя Василія Владиміровича.

Въ неприбранной спальнѣ князя Алексѣя должно было рѣшиться важное дѣло. Собравшіеся толпились кучей. Лица у всѣхъ были печальны; разговоръ не вязался; на умѣ у всякаго былъ одинъ и тотъ же вопросъ, одна и та же мысль.

— Совѣтоваться собрались, такъ надо совѣтоваться, началъ наконецъ нетерпѣливо князь Алексѣй. — Императоръ боленъ, надежда худа; не чаю чтобъ и живъ былъ; надобно выбирать наслѣдника.

Какъ по данному сигналу, всѣ при этихъ словахъ присѣли кому гдѣ пришлось; одинъ изъ гостей притворилъ плотнѣе дверь и получилъ одобрительное киваніе головой отъ большей части присутствовавшихъ.

— Кого жъ въ наслѣдники выбирать думаете? спросилъ, посмотрѣвъ кругомъ, князь Василій Лукичъ, когда всѣ снова успокоились.

Всѣ молчали. Глаза Василія Лукича, переходя отъ одного къ другому изъ родственниковъ, ни въ комъ не встрѣтили отвѣта на предложенный вопросъ: кто, сдвинувъ брови, и потирая колѣна, какъ бы сосредоточивался и собиралъ свои мысли; кто, поднявъ голову и постукивая ногами, смотрѣлъ кверху, какъ бы ожидая помощи свыше; кто, наконецъ, просто избѣгая взгляда вопрошавшаго, искалъ, казалось, чего-то на полу; никто не подалъ своего мнѣнія.

— Да вотъ она! сказалъ наконецъ болѣе рѣшительный князь Алексѣй, показавъ вверхъ, на покои гдѣ жила его дочь, — вотъ она!

Всѣ взглянули на верхъ, но промолчали. Старый фельдмаршалъ подвинулъ только, не вставая съ мѣста, стулъ на которомъ онъ сидѣлъ, и, навостривъ уши, перегнувшись впередъ, теперь только, казалось, сталъ понимать и вникать въ тотъ предметъ о которомъ шла рѣчь.

— Не можно ль, началъ тогда таинственно князь Сергѣй Григорьевичъ, какъ бы желая разъяснить недоумѣніе фельдмаршала, — не можно ль духовную написать что его императорское величество учинилъ ее наслѣдницей?

— Для чего и тому не быть, поддержалъ его князь Василій Лукичъ, доставая молча какую-то бумагу изъ кармана и собирая всѣхъ вокругъ себя. Вотъ я прочту вамъ отписку ко мнѣ датскаго посланника, Вестфалена, прибавилъ онъ, отстраня рукой стоявшихъ къ нему ближе и тѣмъ давая возможность не покинувшему мѣста своего фельдмаршалу слушать его внимательнѣе.

— Вестфалена, посланника? спрашивали между тѣмъ нѣкоторые.

— Да; пишетъ вотъ здѣсь, началъ Василій Лукичъ, придвигая близко къ глазамъ письмо — что «слухъ носится будто его величество весьма боленъ, а ежели наслѣдство Россійской Имперіи будетъ цесаревнѣ Елизаветѣ Петровнѣ, то Датскому королевскому двору съ Россіей дружбы имѣть не можно, а понеже его величества обрученная невѣста фамильи вашей, то и можно удержать престолъ за нею, такъ какъ, послѣ кончины Петра Великаго, двѣ знатныя персоны, а именно Толстой и Меншиковъ, государыню императрицу Екатерину удержали, что и вамъ по вашей знатной фамилія учинить можно, и потому еще что вы больше чѣмъ Меншиковъ и Толстой славы имѣете....»

— Неслыханное дѣло вы затѣваете, вступился вдругъ старый фельдмаршалъ, прервавъ чтеніе, — неслыханное дѣло! Кто захочетъ ей подданнымъ быть? Не только посторонніе, но и я самъ и прочіе нашей фамиліи, никто въ подданствѣ у ней быть не захочетъ.

— Что такъ? почему?

— Да княжна Екатерина съ государемъ не вѣнчана.

— Хоть не вѣнчалась, но обручалась, вмѣшался рѣшительно князь Алексѣй.

— Вѣнчаніе иное, а обрученіе иное, горячился фельдмаршалъ. — Лучше хочу правду вамъ говорить, а не манить. Да еслибъ она за его величествомъ и въ супружествѣ была, то и тогда бы по учиненіи ее наслѣдницей не безъ сумнѣнія было, а теперь....

И завязался споръ. Дѣло не ладилось. Всѣ члены домашняго совѣта стали уговаривать фельдмаршала; представляли что на него они больше всего надѣялись, намекали на то что онъ, въ качествѣ полковника Преображенскаго полка, могъ бы имъ и помочь и т. д.