Персидский поход в 1796 году

ПЕРСИДСКИЙ ПОХОД В 1796 ГОДУ.

Воспоминания Варвары Ивановны Бакуниной Љ)

Љ) Жены полковника Владимирскаго полка, Михаила Мих. Бакунина.

I.

[Перевод с франц.]. Я хочу описать события злосчастного Персидского похода, пока из памяти моей не изгладились еще мельчайшие его подробности. Когда настанет то счастливое время, о котором я теперь мечтаю, и вы, при свидании со мною, потребуете от меня подробный отчет о всем виденном, то память может изменить мне и, наверно, многие горестные воспоминания изгладятся под впечатлением радостного свидания с вами. Я не желаю, чтобы вы могли упрекнуть меня в том, что я не удовлетворяю вашего любопытства относительно всех событий этого года, составляющего эпоху в моей жизни. Вам, любезная сестра, посвящаю я этот рассказ; по дружбе ко мне, вы прочтете его с участием, а по обыч­ной снисходительности своей простите мне недостатки слога и изложения. В политике вы не больший знаток, нежели я, поэтому вы не станете критиковать меня, когда я заговорю о ней или о войне и военном деле. Взвесив все эти обстоятельства, я смело приступаю к рассказу.

1-го марта 1796 г. полк наш получил приказание высту­пить со своих квартир и двинуться к Кизляру; пришлось расстаться с прелестной «Московской», которую вы знаете по слухам; однако, мы оставили ее без особенного сожаления, под охраною наших пенатов, также как и дом, в котором мы жили, и двинулись в путь. Пройду молчанием наше путешествие, так как оно не представляло ничего интересного до прибытия нашего в Каргалинку, станицу терских казаков, лежащую в двадцати верстах по ту сторону Кизляра, где был назначен сборный пункт для войска перед переправою через Терек. Мы прибыли туда 3-го апреля и стали ожидать графа Зубова, назначенного главнокомандующим армии, шедшей в Персию. Не помню когда именно он прибыл в Кизляр; но вместе с его приездом в войске зароди­лись самые блестящие надежды на милость и награды.

В Каргалинке, к великой моей радости, было решено, что я последую за мужем в эту экспедицию; ему и еще одному полков­нику было разрешено взять с собою жен, за что я была весьма признательна графу. Десять дней были проведены нами в приготовлениях к отъезду и в постройке плавучего моста, утвержденного на — понтонах, так называются суда, состоящие из одного остова, обтянутого просмоленым холстом, вследствие чего они чрезвычайно легки и удобны для перевозки на телегах с места на место. Эти понтоны всюду следовали за нами и не раз сослужили нам службу при переправе через реки.

13-го апреля началась переправа через Терек, а 15-го числа все войско было уже в 13 верстах по ту сторону реки. На следующий день прибыл гр. Зубов; все войско стояло под ружьем; его ожидали и встретили с восторгом; мы обедали вместе у полков­ника Р.; граф был довольно любезен, но его любезность казалась неискренною и он, по-видимому, все время старался быть сдержаннее, как бы опасаясь, чтобы перед ним не забылись, словом, он имел вид человека, опасающегося потерять над другими превос­ходство, которое им не заслужено, но создано искусственно его положением. Когда я узнала его ближе, то убедилась в том, что мое первое впечатление не было ошибочно.

Так как граф был главным действующим лицом этой трагикомедии, то необходимо дать вам понятие о его характере, на­сколько я сама могла судить о нем по его поступкам.

В нем есть хорошие задатки, но он не получил, по-видимому, хорошего воспитание и никогда не старался пополнить пробелы сво­его образование и исправить свои недостатки; избалованный затем удачами и еще более лестью, окружавшею его со всех сторон, граф вообразил, что он заслужил своими собственными достоинствами то высокое положение, на которое поставила его судьба. Боясь уронить свое достоинство, он сделался горд; добрый от природы, как я уже говорила, но слабый характером, он боится как ребенок, чтобы окружающее не подумали, что им кто-нибудь управляет, между тем люди, овладевшие его доверием, менее всего были достойны его и, злоупотребляя этим доверием, делали много вреда ему и всей армии. Надобно познакомить вас также и с прочими нашими генералами.

Генерал Ден…, под начальством которого наш полк нахо­дился наиболее продолжительное время, человек прекрасный, весьма благоразумный, снисходительный, приятный в обществе и талантли­вый рассказчик, а главное — человек в высшей степени честный, но вместе с тем крайне боязливый и робкий по отношению к графу, которому он не решается противоречить в самых пустяках. В этом отношении то же самое можно сказать и о всех прочих генералах.

К...., которого вы, кажется, знаете, человек приветливый, вежливый, лучше других знающий военное дело и в особенности фрон­товую службу, но, впрочем, столь же робкий и не имевший силы идти против течения, столь же быстрого, как и течение Самура, с которым вы познакомитесь впоследствии.

Бул...., состарившийся в военной службе, но знающий ее рутинно, человек ограниченный, мало образованный, но довольно добрый малый.

Р.... человек почти столь же ограниченный, как и Бул...., но более грубый и корыстолюбивый и проводящий все время за картами.

Графа А… вы знаете, кажется, по слухам; мы были с ним вместе весьма недолго; это был один из избранных и друг на­шего главнокомандующаго. Остается познакомить вас с М. и Мн…, игравшими также довольно видную роль в Персии. Первый был директором канцелярии и головы графа и, управляя той и другой, управлял, следовательно, и всей армией; этот человек ни по душевным, ни по умственным качествам не был на высоте своего положения, поэтому вся армия ненавидела его; высокомерный и дерзкий, он требовал, чтобы все преклонялись перед ним, и мстил кто этого не делал. М., которого вы знаете, добрый малый, но не на своем месте; поддавшись влиянию окружающих, он слу­жит орудием в их руках и делает зло мимо воли; ему не достает уменья и деятельности для занимаемой им должности.

18-го апреля, в страстную пятницу, вся армия была в полном сборе, и когда все приготовление были окончены, мы двинулись в путь, сделав переход в 60 верст, что заняло 12 часов времени; жара была неимоверная, войско измучилось, но ведь оно шло стяжать себе славу. Прибыв в лагерь, все отдохнули, прибодрились и на следующий день бодро двинулись далее; пройдя 15 верст по довольно хорошей и красивой дороге, где на пути нам часто попадался лес, мы расположились лагерем близь деревни Кази-Юрт, расположенной по берегу Сулана, довольно широкой и глубо­кой реки, с весьма быстрым течением. Я пошла погулять по берегу и зашла в деревню, где была весьма хорошо принята одним князем и его семейством, жившим в этой деревне, которая им принадлежала; оказалось, что они знали нашего деда Б. М., и когда узнали нашу фамилию, то всячески старались обласкать нас и уго­щали нас сушеными плодами и орехами.

Княгиня — женщина пожилая и, кажется, весьма умная, насколько я могла судить об этом, разговаривая с нею через переводчика; две дочери ее, весьма красивые девушки, были одеты довольно хо­рошо. Меня удивил существующий тут довольно странный обычай, что женщины принимают посторонних без покрывала, но при этом муж во все время визита не входит к жене; проводив гостей до дверей в комнату жены, он удаляется, — не правда ли, это очень странно и совершенно противно обычаям Востока?

Первый день Пасхи мы провели на месте; войска были заняты этот день наведением понтонов, для нашей переправы через Сулан; мы были у заутрени и обедни, не смотря на то, что находи­лись в земле не христианской; погода была скверная, пришлось целый день сидеть взаперти в домике; у меня были с поздравлениями генералы, полковники и др. По обыкновению, христосовались, а вместо пасхи ели весьма соленый и плохой лезгинский сыр.

На следующий день, 21 апреля, на рассвете ударили тревогу и мы снялись с лагеря. Переправа через Сулан продолжалась несколько часов, телеги не могли ехать иначе, как гуськом, а их было ужасно много. Дорога на протяжении 21 версты не представляла собою ничего интереснаго; мне пришлось ехать по страшным ухабам, так как я следовала за кавалерией, которая прокладывала себе новую дорогу, ибо проезжая была занята артиллерией и пе­хотой; мы переправились по сквернейшему мосту через небольшую речку, название которой мне неизвестно, и остановились для отдыха близь одной деревушки; описывать эту местность не стоит, так как она не представляла ничего интересного. Вы не имеете понятие о том, какой странный образ жизни приходится вести во время похода: представьте себе вечное перемещение с места на место и это изо дня в день; вначале оно надоедает, затем свыкаешься с этою жизнью, каждая вещь имеет свое определенное место в дорожном чемодане. Ведя жизнь более кочевую, нежели сами ко­чевники, мы подвигались быстрыми шагами к Дербенту, который был ближайшею целью нашего похода и первым завоеванным на­ми пунктом.

Надобно сказать о нем несколько слов прежде, нежели про­должать рассказ о наших странствованиях.

II.

Еще осенью 1795 г. дербентский хан Ших-Али отправил своего посла к императрице, прося у нее помощи против Ага-Магомед-хана, грозившего разорить его владения, точно также, как он разорил Грузию, находившуюся, между прочим, под покровительством России. Гудович получил приказание послать в Дербент, в декабре месяце, отряд войска; мне кажется, что генерал С. был послан туда со слишком незначительными силами; им приш­лось много пострадать от холода во время этого зимнего похода; наконец, они достигли Дербента в полной уверенности, что городские ворота тотчас откроются перед ними; не тут-то было. Ших-Али был настолько невежлив, что приказал запереть их перед носом русских, понимая, что этот отряд был слишком незначителен, чтобы оказать ему поддержку против Ага-Магомед-хана, и боясь возбудить его гнев, если он примет русских, которые очутились таким образом в весьма жалком положении, находясь зимою возле неприятельского города, без приюта, и постоянно опа­саясь измены со стороны тех, которые приняли их так хорошо; в Персии это случается нередко и почти все персы оказываются изменниками, когда это согласуется с их интересами.

Тем не менее, русские осадили Дербент без всякой надежды на то, что им удастся взять его; построили батареи, делали вы­лазки, во всех стычках оставались, разумеется, победителями, но, возвратясь в свои окопы, не могли ничего предпринять. Граф послал С. приказание снять осаду и отступить; боялись, чтобы при нашем приближении город не сдался С., что отнюдь не входило в наши расчеты, ибо мы хотели взять город сами. Отступление С. не обошлось даром, персы воспользовались им и на месте одной из его батарей построили башню, которая стоила нам несколько сот человек. Однако, не будем забегать вперед, — вы узнаете об этом впоследствии.

22-го апреля мы прошли 22 версты по довольно плохой дороге, до небольшой речки Озерной, где мы расположились лагерем, и были встречены сыном шамхала Мехти, нашего ближайшего соседа и союз­ника, владетеля Тарку (от которого мы находились в 17-ти верстах), получившего прежде от нашего двора чин тайного советника. Мехти приехал в сопровождении нескольких сот всадников, предлагая русским свои услуги и помощь, от которых мы отка­зались, уверив его, однако, в наших дружественных намерениях и в покровительстве.

23-го числа мы переправились через маленькую речку в брод и, пройдя 10 верст, увидали Тарку и расположились тут лагерем, перейдя через хребет невысоких гор, составляющих отроги большого хребта Кавказских гор, которые тянутся вплоть до Каспийского моря. Не смотря на сильное желание, мне не удалось по­сетить Тарку, так как туда нужно было ехать верхом, что при моем положении было не совсем удобно, поэтому, взглянув на город в зрительную трубу, мне пришлось довольствоваться описанием тех, кто побывал в нем.

Тарку построено на склоне неприступной горы, добраться до ко­торой весьма трудно. Над городом возвышаются скалы, нависшие над ним, которые защищают доступ к нему, но в то-же время как бы грозят раздавить его; с этой стороны, кажется, одни только птицы могут попасть в город; однако, для русских нет ничего невозможнаго; на обратном пути наши егеря без крыльев взобра­лись туда, возбудив своею удалью удивление персов, к которому, примешивался даже некоторый страх. Дома в Тарку кажутся нагроможденными один на другом; подобно всем домам в Азии, они выстроены из тесаного камня и обмазаны глиною. Архитектура их своеобразная; дома, по большей части, все одноэтажные (хотя иные бывают и в несколько этажей); комнаты не имеют между собою никакого сообщения, а вокруг дома идет обыкновенно крытая галерея, на которую выходят все окна и двери дома; печи стоят у наружной стены и, таким образом, все эти комнаты похожи на сараи или конюшни; полы сделаны из тесаного камня, покрытого циновками или коврами; в окнах нет рам со стеклами, они закрываются просто ставнями с отверстиями, через которые проходит свет. Рамы и стекла им не нужны, так как холодное время года продолжается у них весьма недолго; их постройки отлично приспособлены к климату, и в домах всегда царит про­хлада, так как все они обращены фасадом к северу и солнце никогда не проникает в них. Тарку особенно славится множеством источников, в которых вода чиста и прозрачна как хру­сталь и прохладна в самые сильные жары; вода проведена в каж­дый дом, она бьет фонтаном в спальне шамхала и в его прием­ной зале; вы не можете себе представить как это приятно в этом жарком климате.

Граф Зубов послал шамхалу в подарок, от имени импе­ратрицы, часы, осыпанные бриллиантами, и несколько других драгоценных вещей, в замен чего получил от него огромное блюдо плова (это вареный рис с говядиной и с разными приправами) и несколько цельных вареных баранов. Эти подарки не отлича­лись столь хваленою азиатскою роскошью, о которой мы составили себе такое преувеличенное понятие; впрочем, нам не пришлось видеть ее нигде и на дальнейшем пути; мне кажется даже, что эта баснословная роскошь существует лишь в тысячи и одной ночи; может быть она и существовала прежде, но теперь от нее остались лишь жалкие следы. Нам показывали на верху той горы, на которой стоит Тарку, скалу с весьма наклоненной вершиной; говорят, что с этой скалы кидают, по повелению шамхала, преступников, т. е. тех, кто ему не нравится или чье имение он хочет конфис­ковать; это последнее обстоятельство, кажется, считается в Персии самым главным преступлением и наказывается строже и скорее всего.

Заговорив о казнях, надобно сказать кстати, что самая обыкно­венная казнь в Персии — это лишение зрения, которая совершается различным способом, или просто вырывая глаза, или поднося к ним раскаленное железо, вследствие чего от жары глаза лопаются. Поэтому в Персии встречается много слепых; говорят даже, будто шахи и ханы имеют обыкновение, при усмирении восставшего города, требовать от него, в виде дани, четверик человеческих глаз; невольно содрогаешься при воспоминании об этой жестокости; какое варварство лишать человека самого драгоценного для него органа, который доставляет ему наиболее отрады в жизни. Также часто отрезают нос, уши и язык, но самое обыкновенное наказание состоит в том, что виновного бьют палками по пятам.

Не далеко от Тарку находятся остатки укрепленного лагеря, который занимал тут Петр Великий; это навело меня на многие размышления; мы шли по его следам с гораздо большими сред­ствами, но с гораздо меньшею осторожностью и с большим самомнением, что не предвещало ничего хорошего. В результате мы не были счастливее его и не извлекли никакой выгоды из похода, стоившего России так дорого и который мог бы окончиться блестящим образом, не случись одного обстоятельства, разрушившего все планы, оправдав пословицу: один дурак бросит намет в воду так десять умных не вытащат.

Так как в последующие переходы с нами не случилось ни­чего особенного и мы не видели ничего примечательного, то было бы скучно и бесполезно повторять одно и тоже; достаточно будет ска­зать, что с 23-го апреля, когда мы выступили из Тарку, и по 28-е число мы прошли восемьдесят с небольшим верст и нагнали С., стоявшего лагерем на берегу речки, называемой Большой Булам. Так как я познакомила вас со всеми нашими генералами, то надобно сказать несколько слов и об этом последнем. С. — казак, получивший самое простое образование, но он всегда старается ка­заться выше своей среды и зачастую бывает весьма неловок; он довольно начитан и говорить о политике как по писанному; ловкий интриган, он умеет заслужить доверие начальников и поль­зуется им для своих целей; граф Зубов также питал к нему большое доверие и сделал, по его милости, нисколько ошибок.

На протяжении 80 верст нам попадались на пути реки, горы, леса, ущелья, овраги и пр.; мы застали С. в зимнем лагере, т. е. в землянках. Я позабыла сказать, что на пути из Тарку граф принимал посольства, посланные к нему от Уцмие и кади, владетельных князей тех небольших областей, по которым нам пришлось проезжать. Уцмий и кади спешили изъявить свою пре­данность России и предлагали свои услуги; содействие кади было нам не лишнее; в горах, находившихся в его владениях, было ущелье, по которому войско могло пройти с большим трудом, но за то этим путем можно было обойти Дербент, отрезав ему всякое сообщение со страною и, следовательно, отняв у него всякую возможность получить помощь извне. Не знаю кто именно придумал этот план, кажется, мы были обязаны им самому кади, желав­шему быть союзником России.

Мы стали лагерем в 5 вер. от стоянки ген. С. и отсюда был командирован ген. Б. с довольно значительным отрядом, с приказанием пройти ущелье Табасарон, о котором я упоминала выше, и атаковать Дербент с другой стороны, между тем как граф с остальной армией направлялся к нему прямым путем. К счастью, Владимирский полк не участвовал в этой экспедиции. Я говорю — к счастью, так как в противном случае мне пришлось бы расстаться с мужем и остаться при армии, ибо дорога через ущелье была слишком опасна и затруднительна.

III.

29-го апреля мы провели на месте нашей стоянки, с тем что­бы дать генералу Б. время пройти ущелье и подойти к городу одновременно с нами.

30-го числа мы совершили переход в 25 верст и стали лаге­рем на берегу маленькой речки, протекающей в 15 верстах от Дербента.

1-го мая был день отдыха. Я отправилась гулять в окрестностях лагеря; местоположение было красивое; мы увидали издали гору, на которой был построен Дербент, и с помощью зрительной тру­бы могли рассмотреть самый город. Перед нашими глазами воз­вышались каменные стены, которые персы считают неприступными, называя их «Железными воротами»; это вход в Персию, укрепленный самою природою; близь берега моря возвышается высокая, весьма крутая, гора, на которой построен Дербент; одна половина города лежит на склоне горы, другая на песчаном прибрежье. По обеим сторонам города, во всю его длину, тянется толстая камен­ная стена; один конец ее упирается в гору, другой омывается морскими волнами; с этой стороны город защищен еще третьей стеною, такой же вышины и толщины, как и предыдущие, которая идет поперек города, отделяя его от нижней необитаемой части города, называемой Дубары.

Вечером 1-го мая войска получили приказание выступить из лагеря на следующий день, взяв с собою как можно менее обоза; все лишнее велено было оставить в вагенбурге, — так называют четыреугольное место, огороженное телегами, которые ставятся в два ряда, одна возле другой; тут оставляют самые тяжелые фуры и все, что может стеснить войско; а так как женщина считается в походе самой главной обузой, то решено было, что и меня оставят в вагенбурге; хотя я была огорчена этим приговором, но я подчинилась ему безропотно, так как, отправляясь с мужем в поход, я обещала ему ни в чем не стеснять его и всегда добро­вольно подчиняться всему тому, что он сочтет нужным для своего спокойствие и для моей безопасности; кроме того я обещала никогда не выказывать слабости и боязни; это обещание мне пришлось при­помнить не далее, как на следующий день, когда я простилась с ним без слез, стараясь казаться веселой и схоронив в глубине мою грусть и тревожившие меня опасения. Итак, я осталась в вагенбурге, в самом грустном настроении духа; одинаковая участь постигла и М. К.; мы приказали с ней поставить наши до­мики рядом. Нас оставили под надзором одного маиора егерского полка и под защитою двух жалких рот пехоты. Наш защитник занялся устройством ограды из телег, и это огороженное местечко, среди которого мы находились, показалось мне весьма мрачным, тем более что тут были оставлены больные со всех полков и, в довершение беды, вскоре после ухода армии, начался проливной дождь, а вечером разразилась страшная гроза, продол­жавшаяся всю ночь; я не могла сомкнуть глаз, мой домик трещал и ежеминутно грозил разрушиться; мы были вынуждены всю ночь держать веревки, которыми он укреплялся; дождь не прекра­щался и весь следующий день. 3-го числа я сидела по уши в грязи и соскучилась до смерти, не говоря уже о том, что если бы наш неприятель был храбрее и энергичнее, то он мог без труда овла­деть вагенбургом; правда, мы находились на земле наших союзников, но на преданность персов трудно было рассчитывать; по всей вероятности, неприятели полагали, что мы приняли более мер предосторожности; впоследствии они имели о нас более точные сведение и всегда отлично знали, что делается у нас в лагере.

В виде развлечение мне приходилось слышать каждый вечер вой шакалов, внушавший мне сначала ужас; шакалы — нечто среднее между волком и лисицей, телосложением и величиною они напоминают того и другого животного, однако, они отнюдь не кровожадны: они подходили очень близко к лагерю, их крик чрезвычайно своеобразен, он совсем походит на человеческий голос, то жалобный, то как будто выражает страх, причем очень ясно слышится ай, ай; говорят, будто шакал может издавать несколько отдельных звуков; я не могу утверждать этого, но так как их собиралась по вечерам около нашего лагеря целая стая, то мы слышали вой на разные лады.

Но что же делало войско, осаждавшее Дербент в то время когда мне было так весело в вагенбурге?

IV.

2-го мая армия, пройдя 15 верст, расположилась лагерем в полутора верстах от Дербента; отдельные бригады были располо­жены в некотором расстоянии одна от другой, фронтом к го­роду, начиная от ската горы вплоть до самого моря. Бригада гене­рала Бен., в которой находился Владимирский полк, стояла ближе всего к морю на вспаханной земле; так как дождь смочил их точно также, как и нас, то они еще более перепачкались в грязи, и почти все их палатки были снесены бурею, которая на берегу моря была сильнее. В тот же день вечером, не смотря на страш­ную темноту, на грозу и дождь, русские непременно хотели овладеть башней, выстроенной персами на том месте, где находилась прежде батарея генерала С., но это было нелегко; ее штурмовали и нашим удалось сначала взобраться на нее, но персы защищались энергично; это земляное укрепление имело несколько сводов, которые русским не удалось пробить и под защитою которых персы стреляли по нашим войскам. Гренадеры Воронежского полка отступили, не смо­тря на все усилие своего полкового командира, который сам неодно­кратно влезал на лестницу, но был опрокинут с нее и ранен камнем, брошенным из башни; не получив подкрепления, ему пришлось, наконец, отступить. Персы осыпали наших градом кам­ней и таким образом русские с позором возвратились в лагерь; действительно, было позорно отступить перед персами, но в этом нельзя винить солдат: у них были плохие руководители, им не говорили, что опасность будет так велика, они ожидали встретить гораздо меньшее сопротивление; темнота ночи и храбрая защита персов заставили их потерять голову, но, к чести их, надобно ска­зать, что они почувствовали свою вину и просили, чтобы их снова повели на приступ этой башни, которая и была взята ими днем. Эта маленькая неудача сбила немного спесь нашего главнокомандующего; он стал не так надменен и более человечен в обращении, впрочем, это продолжалось недолго, — взятие Дербента возвра­тило ему его обычную самоуверенность и гордость.

Так как во время осады делать было нечего, то муж мой приехал навестить меня 4-го числа и дозволил мне отплатить ему визит; 5-го числа я прибыла в лагерь и, благодаря моему красноречию, мне удалось выпросить разрешение не возвращаться более в проклятый вагенбург. Таким образом я осталась в лагере без всякой боязни и тревоги. Не смотря на осаду, все шло своим чередом; я гуляла каждый день на берегу моря, собирала раковины и камушки, взбиралась на гору, где было много источников прекрас­ной воды, стекавшей в бассейны из тесаного камня. Солдаты воз­двигали со всех сторон батареи для бомбардирование города, на­ходясь все время на расстоянии ружейного выстрела со стороны персов; многие из них были ранены.

Во время одной из моих прогулок я встретила раненого сол­дата нашего Владимирского полка, что произвело на меня сильное впечатление, но, по прошествии нескольких дней, я свыклась с этим зрелищем. Как странно, что все то, что поражает нас с первого раза, при повторении не производит уже на нас столь сильного впечатления; без сомнения, я не сделалась бесчувственной к страданию ближних, но впоследствии рассказы о раненых и убитых не производили на меня того удручающего впечатления, как вначале; как мы были бы несчастны, если бы время и привычка не ослабляли нашей впечатлительности.

Надобно сознаться, что я провела первую ночь в лагере не осо­бенно спокойно; постоянные выстрелы и свист, производимый полетом пуль, не могли показаться мне особенно приятной музыкой; сон мой нарушался также беспрестанным криком «хабарда», раз­дававшимся беспрестанно в городе; это обычный возглас персов, коим они приглашали жителей быть на стороже; горожане отвечали на него хором; ко всему этому прибавьте мычанье быков и рев ослов, коих в городе было множество, и вы составите себе понятие о страшном шуме, происходившем каждую ночь. Однако, что значит сила привычки: мой сон был нарушен этим шумом только первую ночь, а на вторую я спала уже превосходно.

8-го мая был открыт огонь с батареи, находившейся против той злосчастной башни, на которой русские потерпели неудачу; ядра попадали метко и в короткое время сделали брешь; затем войска пошли на приступ и башня была взята егерями и гренадерами Воронежского полка, не смотря на упорное и отчаянное сопротивление ее защитников; это было отборное войско персов, добровольно решившееся защищать эту башню; все они легли тут, ни один не был взят в плен; наши солдаты делали также чудеса.

Персы вздумали сделать вылазку из города, чтобы подать по­мощь отряду, защищавшему башню, но путь был им отрезан егерями баталиона И. М., стоявшего на горе и причинившего своими орудиями не мало вреда городу; персы обратились в бегство, потеряв много людей убитыми, и укрылись в город; взятие башни рус­скими повергло персов в отчаяние и вынудило их к сдаче; я могу говорить о штурме и взятии этой башни как очевидец; из нашего лагеря было видно все происходившее там; башня была взята по утру 8 числа, а весь следующий день производилась по­стройка вокруг города многочисленных батарей; каждый из наших генералов хотел иметь свою батарею, не справляясь о том, будет ли она полезна или нет, чтобы впоследствии можно было сказать: «батарея такого-то»; некоторые из этих батарей не причинили персам никакого вреда, но послужили предлогом для раздачи наград — что и требовалось.

10 мая, между девятью и десятью часами утра, по данному сигналу, батареи открыли огонь, также как и батареи генерала Бул. по ту сторону города; шум был ужасный; пальба не прекращалась ни на минуту. Персам это наскучило и они прислали к нам своего муллу; он вышел из города под выстрелами и, добрав­шись до батареи генерала Бул., заявил, что персы намерены сдаться и обещают вынудить к тому своего хана Ших-Али, если им обещают оставить жизнь, свободу и их имущества; на этих условиях они сдадут город и сложат оружие. Генерал Бул. сообщил об этом графу, который приказал прекратить бомбардировку, послав сказать персам, что если они не доставят ему через два часа ключи города, то бомбардировка будет возобновлена. Весьма замечательно, что мулла, высланный из города, чтобы объявить капитуляцию, был тот самый, который, 74 года тому назад, вручил ключи от Дербента Петру Великому; это обстоятельство дало повод к многим льстивым замечаниям и другим смешным сравнениям.

Генерал Бен. составил между тем проэкт штурма Дербента, одобренный графом; предполагалось обойти город со стороны моря, которое было тут не глубоко, поэтому кавалерия легко могла проехать бродом и вступить в Дубары, но здесь была стена, столь же толстая и высокая; как и прочие, отделявшие предместье от города; не знаю, каким образом рассчитывали перелезть через нее, однако, было решено, что бригада генерала Бен. пойдет на приступ, если ключи города не будут доставлены к назначенному времени. Все было приготовлено к этому.

Так как лагерь оставался без защиты, то муж мой предполагал оставить меня на горе у полк. К., под охраною Воронежского полка, и с этою целью отправился на гору. Трудно передать то, что я чув­ствовала в эту минуту; это не был ни страх, ни огорчение, но казалось все мои нервы были притуплены до того, что я не могла ни думать, ни чувствовать; я находилась в этом состоянии в то время, когда ко мне явился граф Зубов, весь сияющий, с известием, что ему вручены ключи города и что войска готовятся вступить в него; это известие вывело меня из апатии, доставив мне огромную радость.

Граф находился еще у меня, когда возвратился мой муж; все генералы и полковники собрались у меня, желая поздравить графа; мы пили за его здоровье, пили чай, ели варенье, все были очень веселы и затем граф отправился к себе с тем, чтобы принять Али-хана, его мать и сестру, пожелавших сопровождать его в лагерь.

Дербент был взят 10-го мая; уверяют, будто персы еще накануне предлагали сдать город на тех же условиях, но им отказали в этом; наше начальство желало во что бы то ни стало бомбардировать город и наделать как можно более шума; мне думается, право, что если бы первый штурм башни не посбил с нас спеси, то мы захотели бы взять Дербент приступом, не смо­тря на то, что персы готовы были сдаться без боя.

V.

Вы читали, может быть, в газетах реляцию о взятии Дербента и будете весьма удивлены, что мой рассказ совсем не согласуется с нею; положитесь на меня: я не пропустила ни одной подробности, что же касается до леса штыков, блиставших там, до старика, павшего на колени, и пр., то все это не более, как выдумка М., это изящные фикции, существовавшие лишь в его воображении. Ших-Али был приведен к графу обезоруженный, с саблею на шее, также как и вся его свита, в знак того, что они приносили свою голову для искупление своей вины и полагались вполне на милосердие русских. Кадыр-Бек, самый богатый и влиятельный из жителей Дербента и первый советник хана, обратился к графу с речью, говоря, что если граф намерен наказать кого-нибудь, то чтобы он обратил свой гнев на него и на других советников Ших-Али, а его помиловал бы по молодости его лет. Какая преданность и какое великодушие!

Граф успокоил их, сказав, что милосердие императрицы не имеет границ и что он заранее обещает им помилование, тем не менее, присовокупил граф, Ших-Али должен искупить свою вину против русских, перед которыми он запер ворота города, тогда как прежде он обращался к ним за помощью, и поэтому он будет задержан в нашем лагере до тех пор, пока госу­дарыня не заблагорассудит возвратить ему свободу и все его права, что он должен заслужить своею покорностью и преданностью.

Итак, Ших-Али остался у нас в лагере; часть его свиты была отослана обратно; старшая сестра его, Парежи-Ханум, всегда была на стороне русских, она употребила все усилие к тому, чтобы склонить брата принять Сав. и открыть ворота города, когда при­шла наша армия; во время осады она не раз присылала графу в лагерь своих посланных с изъявлениями своей преданности и дала ему несколько весьма важных советов. Поэтому ей было вверено управление Дербентом с титулом правительницы. У жителей было отобрано оружие, но некоторые из них не согласились отдать свое и оно осталось при них. В городе был оставлен сильный гарнизон и комендантом Дербента назначен Сав.

11-го мая отправлен ко двору курьер с известием о победе; это поручение было возложено графом на подполковника Манс., командовавшего баталионом егерей в отряде, осаждавшем город до нас; это был отличный офицер, много лет служивший с честью в строю, но, не имея протекции, он не получал никаких отличий. Выбор графа был одобрен всею армиею и делал ему честь, так как Манс. не принадлежал к числу его любимцев; это давало и другим надежду, что награды не будут исключительным достоянием его приближенных, а будут даваться по заслугам но этой надежде не суждено было сбыться. Манс. был первый и последний офицер, получивший отличие по заслугам, впоследствии же награды раздавались лишь избранным, которые, надобно заметить, вовсе их не заслуживали.