13 лет в Шлиссельбургской крепости (Волкенштейн) — ДО

Front matter

.

(Изъ статьи „Борьба въ тюрьмѣ“, помѣщенной въ № 1 „Зари“ 1900 г.).

16 лѣтъ тому назадъ въ Шлиссельбургскую крѣпость на островѣ были свезены отборные люди изъ числа арестованныхъ дѣятелей затихавшаго въ то время революціоннаго движенія. Ихъ свезли туда и на долгіе годы они исчезли для всѣхъ, какъ въ могилѣ. Въ теченіе 80-хъ годовъ Шлиссельбургъ поглощалъ время отъ времени новыя жертвы, но оттуда не выходилъ никто. Родные заключенныхъ, добивавшіеся свѣдѣній о нихъ въ департаментѣ полиціи, лишь въ лучшемъ случаѣ получали краткій отвѣтъ: „живъ“, „умеръ“, и ничего больше. Другіе и этого не могли добиться. Свѣдѣнія о Шлиссельбургской тюрьмѣ начали появляться въ подпольной печати съ половины 90-хъ годовъ, но живой разсказъ о томъ, что дѣлалось въ таинственной крѣпости въ восьмидесятыхъ годахъ, когда, оградившись отъ всѣхъ свидѣтелей, правительство такъ долго оставалось наединѣ съ своими плѣнниками, мы впервые имѣемъ лишь въ запискахъ Волкенштейнъ. Въ августѣ 1884 г. въ Шлиссельбургъ было привезено 35 человѣкъ, а къ началу 1887 г. 13-ти изъ нихъ уже не было въ живыхъ, а 3 сошли съ ума, въ 1888 г. умерло еще три. Такъ что за 4 года болѣе половины заключенныхъ уже погибло. Все это были еще люди молодые. Между тѣмъ, только что отстроенная Шлиссельбургская тюрьма была, повидимому, предназначена вовсе не для такого быстраго физическаго истребленія заключенныхъ. Маленькія камеры были сухи и свѣтлы, хотя и съ матовыми стеклами. Грубая пища была, правда, тяжела для больныхъ, но не въ ней было дѣло. Заключенные гибли вслѣдствіе длившихся цѣлые годы попытокъ поставить ихъ въ совершенно невозможныя психическія условія. Безъ книгъ, безъ всякихъ занятій, безъ малѣйшей надежды въ будущему—такъ какъ всѣ они были увѣрены, что никогда не выйдутъ изъ крѣпости,—ихъ разсадили по пустымъ камерамъ, въ которыхъ, согласно правиламъ, они должны были годъ за годомъ тихо сидѣть на прикрѣпленныхъ къ полу скамейкахъ, наблюдая за своей собственной умственной и нравственной смертью, неизбѣжной въ такихъ условіяхъ, если-бы они согласились подчиниться имъ.

I

Я уже упоминала, что всѣхъ привезенныхъ въ 1884 г. въ Шлиссельбургъ содержали сначала въ Петропавловской крѣпости. Уже тамъ чувствовалось, что насъ ждетъ впереди. Тонъ, хоть и не всегда грубый, былъ мелоченъ и злобенъ. Зачѣмъ, напр., для людей, сидящихъ здѣсь послѣ суда лишь временно—всего нѣсколько дней, нужно было прочитать инструкцію для ссыльно-каторжныхъ, въ которой грозили розгами и пр.? Настроеніе здѣсь было чрезвычайно угнетенное: каждый чувствовалъ всѣ ужасы предстоящаго долгаго одиночнаго заключенія безъ книгъ, вдали отъ всего человѣческаго. Сидѣть цѣлый день въ своей камерѣ безъ чтенія и работы казалось равносильно смерти,—да такъ оно и было. Мысли были такія мрачныя, что думалось сначала, будто хотятъ совсѣмъ покончить съ нами; а когда вели каждаго закованнаго подъ руки но набережной пристани на пароходъ, многимъ приходило на мысль—не хотятъ ли утопить насъ? Въ тюрьму тоже вводили подъ руки,—почти несли, хотя каждый изъ насъ могъ свободно итти въ кандалахъ. Все это дѣлалось несмотря на то, что конвой былъ человѣкъ въ десять. На пароходѣ, конечно, мы догадались, куда насъ везутъ. Воображенію рисовались самыя ужасныя картины: представлялась камера въ подземельѣ безъ свѣта и воздуха, въ вѣчномъ бездѣйствіи, въ кандалахъ.

Мы ошибались: время подземелій, какъ и физическихъ пытокъ, устарѣло. Взамѣнъ ихъ существовали болѣе утонченныя, менѣе бросающіяся въ глаза. Первое наше впечатлѣніе въ Шлиссельбургской крѣпости было даже пріятно: чистыя сухія камеры—правда, съ матовыми стеклами, но все же довольно свѣтлыя. Чистое тонкое постельное бѣлье; раковины для умыванія и коридорные клозеты. Камера маленькая—шаговъ 7 въ длину и 5 въ ширину—общаго типа съ домомъ предварительнаго заключенія и потому, быть можетъ, еще болѣе пріятная вслѣдствіе воспоминанія о послѣднихъ „свободныхъ“ дняхъ,—разумѣется, относительно свободныхъ.... Койки запирались на замкахъ и, кромѣ скамейки, въ камерѣ нѣтъ ничего.

При входѣ въ камеру смотритель заявилъ намъ, что „по обязанностямъ службы долженъ говорить лишеннымъ правъ—ты“, по старался обращаться къ намъ въ третьемъ лицѣ. Скоро принесли чай,—въ прикуску, по не кипятокъ, какъ это было въ Петербургѣ. Послѣ оказалось, что не со всѣми обращались такъ. Это тоже была своего рода система: дѣлали это отчасти для разобщенія интересовъ, отчасти для задабриванія—въ надеждѣ, что пе. всѣ будутъ стучатъ, и такимъ образомъ начальство надѣялось добиться полнаго одиночнаго заключенія, если большинство не будетъ стучать.

Съ этой цѣлью насъ размѣщали сначала черезъ камеру; но когда это стало невозможнымъ, вслѣдствіе прибытія многихъ новыхъ заключенныхъ,—стукъ усилился. Стучали очень тихо и старались выбирать для этого самые подходящіе моменты,—напр., время раздачи пищи, когда стража была занята своимъ дѣломъ. Но, разумѣется, несмотря на всѣ наши предосторожности, насъ ловили на мѣстѣ преступленія и въ такихъ случаяхъ происходили самыя возмутительныя сцены: начинали говорить „ты“, приставляли жандарма къ дверному глазку, который колотилъ въ дверь, какъ только слышалъ стукъ; начинались внушенія: „это, молъ, дѣтская забава—стыдно“; лишали книгъ,—книги были, правда, все больше духовнаго содержанія или какой-нибудь хламъ, но все же онѣ были драгоцѣнны для тѣхъ, кто не хотѣлъ безъ борьбы сойти съ ума; наконецъ, надѣвали даже сумасшедшую рубаху.

Буду разсказывать по порядку.

Мы тоже старались сначала дѣйствовать убѣжденіемъ; говорили, что здѣсь всѣ осужденные, а потому нѣтъ никакого смысла запрещать стукъ; доказывали, что та система, когда физически можно говорить, но приходится молчать по принужденію, равносильна пыткѣ и потому пусть не удивляются, что не встрѣчаютъ съ нашей стороны послушанія. Однако, эти наивныя увѣщеванія допускались намъ лишь на первое время; привезеннымъ же ранѣе никакихъ разговоровъ уже не полагалось. Въ случаѣ стука обыкновенно врывалось въ камеру нѣсколько человѣкъ стражи; „ты“ такъ и сыпалось, раздавались ругательства. Если заключенный отвѣчалъ въ томъ же родѣ, по знаку смотрителя на него набрасывались, валили на полъ, били подъ предлогомъ сопротивленія и, надѣвъ сумасшедшую рубаху, привязывали его къ желѣзной койкѣ на нѣсколько часовъ, часто вкладывая въ ротъ деревяшку, чтобы не кричалъ. Сосѣди, услышавъ свалку, начинали протестовать, кричали: „что вы съ нимъ дѣлаете?“ Тогда накидывались на этихъ и вязали ихъ. Суматоха становилась невыразимой, слышались крики, топотъ, свалка и хрипъ лежавшихъ съ деревяшками во рту. Во всѣхъ концахъ тюрьмы было хорошо слышно, что дѣлалось въ какой-нибудь отдѣльной камерѣ. Во избѣжаніе такого переполоха, провинившихся стали вскорѣ уводить въ старую тюрьму, сажали въ карцеръ и тамъ ужъ расправлялись съ иими.

Одинъ изъ нашихъ товарищей разсказывалъ, какъ къ нему въ камеру вошелъ смотритель и съ шипѣніемъ проговорилъ: „раз-бой-никъ, него-дяй,—я тебя!“ На это онъ отвѣтилъ: „варваръ“. Тогда на него бросились жандармы, связали и связаннаго избили въ кровь. Когда же онъ потребовалъ медицинскаго осмотра, докторъ заявилъ: „помяли во время сопротивленія!“

Одинъ разъ во время ревизіи заговорили о побояхъ, но Оржевскій отвѣтилъ: „быть не можетъ, потому что вся стража отрицаетъ побои“.

Борьба съ администраціей для насъ была очень трудна. Большая часть заключенныхъ была уже измучена ужасной жизнью на каторгѣ и въ равелинѣ и жила одной надеждой, что вотъ-вотъ будетъ лучше. Новички думали, что такой адъ продолжится не болѣе одного-двухъ лѣтъ, и рѣшили, насколько силъ хватить, выносить мученія. Опытные же люди знали, что на короткое время не привезли бы сюда изъ равелина; знали также, что никакіе законы не требуютъ такой нечеловѣческой свирѣпости, что многое зависитъ отъ произвола властей, и что съ этимъ произволомъ надо бороться...

И вотъ въ результатѣ, послѣ трехъ мѣсяцевъ жизни въ Шлиссельбургѣ, въ сентябрѣ 1884 г., Минаковъ рѣшилъ потребовать голодовкой книгъ и свиданій съ товарищами. Когда силы его ослабѣли, и его хотѣли кормить искусственнымъ образомъ, онъ далъ пощечину доктору, требуя казни „за оскорбленіе дѣйствіемъ“, какъ сказано было въ вывѣшенной на стѣнѣ инструкціи. Черезъ нѣсколько дней его водили въ судъ и прочли ему смертный приговоръ. Предлагали написать прошеніе о помилованіи, но онъ отказался. Въ день казни онъ просилъ позволенія написать роднымъ, но это ему не позволили. И вотъ утромъ послышались мѣрные шаги караула. Вся тюрьма чутко стала прислушиваться и замерла въ ожиданіи. Въ камеру Минакова вошло нѣсколько человѣкъ; смотритель сказалъ: „халата не нужно, а шапку можно“. Вслѣдъ затѣмъ раздался крикъ Минакова: „прощайте, братцы,—ведутъ разстрѣливать!“ а минутъ черезъ десять до насъ донесся залпъ на большомъ дворѣ... Разстрѣляли чуть не на глазахъ!

Черезъ нѣсколько дней стали отбивать во всѣхъ камерахъ вентиляторы и задвижки у оконъ: оказалось потомъ, что повѣсился Клименко.

Еще черезъ 2 мѣсяца, на первый день Рождества, среди обычной тишины послышался вдругъ звонъ упавшей металлической тарелки, а затѣмъ топотъ ногъ, свалка и крикъ Мышкина: „казните меня... не бейте же, казните!“ Всѣ замерли въ ужасѣ, боясь вѣрить ушамъ и не понимая, въ чемъ дѣло, такъ какъ никто, кромѣ сосѣда Мышкина, не зналъ о его намѣреніи оскорбить дѣйствіемъ и требовать казни въ надеждѣ обратить вниманіе на происходящее въ Шлиссельбургѣ.

Черезъ три недѣли Мышкина судили, и о казни его мы узнали по найденной потомъ надписи: „Мышкинъ осужденъ на казнь“.

Борьба продолжалась все съ большимъ и большимъ ожесточеніемъ; сидѣвшіе уже начали стучать черезъ коридоръ съ намѣреніемъ сговориться о болѣе общемъ образѣ дѣйствій. Наиболѣе непокорныхъ, по мнѣнію начальства, уводили въ старую тюрьму, но оставшіеся стали стучать еще сильнѣе, требуя, чтобы и ихъ увели туда же, надѣясь такимъ образомъ сдѣлать безсмысленнымъ изолированіе товарищей въ карцерѣ, такъ какъ въ старой тюрьмѣ было только 10 камеръ. Въ старой тюрьмѣ дѣло дошло до того, что жандармы должны были до изнеможенія ударять въ мѣдные тазы, лишь бы помѣшать стуку заключенныхъ. Однако, они продолжали разобщать сидѣвшихъ, насколько было возможно.

Къ этому времени начали болѣть. Оказалось, что больныхъ вовсе не лѣчатъ. Цынготнымъ и легочнымъ съ кровохарканьемъ давали ту же пищу, что и здоровымъ, т. е. 2 раза въ недѣлю постныя щи и кашу и въ остальные дни то же съ крошечнымъ кусочкомъ говядины изъ супа. Многіе положительно голодали,—особенно давно сидѣвшіе, успѣвшіе нажить ужасные катарры пищеварительныхъ органовъ. Съ нѣкоторыми начались галлюцинаціи, другіе лежали на каменномъ полу неподвижно, не будучи въ состояніи сидѣть цѣлый день на скамейкѣ. Койки были, но онѣ поднимались и запирались на замокъ съ 6 ч. утра до 8 ч. вечера. Женщины тоже лежали на полу, вдобавокъ въ очень плохомъ, легкомъ платьѣ, такъ какъ имъ, кромѣ халата съ тузами и бѣлья, не давали нижняго суконнаго платья, въ противоположность мужчинамъ. У мужчинъ былъ шутовской нарядъ, сдѣланный на половину изъ чернаго сукна, на половину изъ сѣраго, съ желтыми тузами и клеймами—теперь онъ упраздненъ.

Больницы не было, нѣтъ и теперь. Докторъ заходилъ по зову, или когда это находилъ нужнымъ смотритель. Докторъ былъ молодой человѣкъ, только что окончившій курсъ, по фамиліи Звонкевичъ. Человѣкъ не злой, но безъ воли, подчинявшійся почти безпрекословно „установленному режиму“, считая его, очевидно, за нѣчто роковое: да такъ оно и было, такъ какъ его устанавливали „свыше“. Лѣкарства кой-какія давали, но больничной пищи никому. Ухода за больными не было никакого. Однимъ изъ первыхъ умеръ Тихановичъ; умирая, онъ очень стоналъ. Онъ никогда не стучалъ, вѣроятно вслѣдствіе своей болѣзни; еще на судѣ онъ былъ очень печаленъ и разстроенъ. Судя по нѣкоторымъ словамъ, доносившимся къ ближайшимъ сосѣдямъ, можно думать, что онъ былъ помѣшанъ. Умеръ онъ, кажется, отъ воспаленія легкихъ. Повидимому, его во время агоніи унесли умирать въ старую тюрьму, чтобы избѣжать волненія среди заключенныхъ.

Арончикъ тоже не стучалъ, и по нѣкоторымъ признакамъ за его жизнь очень опасались...

Тюрьма волновалась все болѣе и болѣе; у многихъ были отдѣльныя столкновенія съ начальствомъ. Шебалинъ голодалъ и требовалъ свиданія съ родными. На 31-ый день голоданія онъ впалъ въ полубезсознательное состояніе и началъ ѣсть. Игнатій Ивановъ, привезенный изъ Казани, какъ выздоровѣвшій, началъ страдать безсонницей, а послѣ меланхоліей, и его шаги день и ночь гулко раздавались въ камерахъ сосѣдей.

Начали потомъ раздаваться крики по ночамъ: оказалось, сошелъ съ ума Щедринъ. Ужаснѣе всего было то, что его наказывали за нарушеніе дисциплины, какъ здороваго, не вѣря его болѣзни. И вотъ къ нему стали врываться и днемъ, и ночью, часто уводили его въ старую тюрьму. Щедринъ 2 раза былъ уже приговоренъ къ казни, во второй разъ по пути въ Сибирь за „оскорбленіе дѣйствіемъ“, когда вязали за что-то Ковальскую. На Карѣ онъ таскалъ за собой прикованную тачку. Попавши въ Шлиссельбургъ, онъ съ самаго уже начала сталъ заговариваться. Ему казалось, что жандармы задались цѣлью „изсушить его умственныя способности“ и потому заглядываютъ непрерывно въ дверной глазокъ. Онъ вообразилъ вдругъ, что половина его головы уже пропала, но все же осталось полголовы, одинъ глазъ,—и ихъ надо во что бы то ни стало спасти, не давая смотрѣть на нихъ. Бѣда же въ томъ, что это не простые жандармы, а „особенные, знающіе всю современную науку“. Про весь этотъ свой бредъ онъ стучалъ сосѣдямъ. Съ нимъ случались припадки буйства, онъ старался мѣшать жандармамъ заглядывать въ окошечко... Но такъ какъ они заглядывали, конечно, еще чаще, то онъ не могъ спать и неистовствовалъ день и ночь. Очевидно, его упорство озадачивало дажа Ирода (такъ звали смотрителя). Несчастнаго помѣшаннаго тѣмъ не менѣе вязали, а когда онъ особенно долго не умолкалъ, тащили въ карцеръ. Его не признавали больнымъ до 1891 г., когда онъ, наконецъ, впалъ въ идіотизмъ и апатію.

Наконецъ, начали умирать и умирать на глазахъ, всѣхъ безъ всякой помощи. Только за нѣсколько дней до смерти умирающимъ давали котлету. Умеръ Малав-скій, умирали Буцевичъ и Немоловскій—всѣ въ чахоткѣ. Нѣсколько человѣкъ еле двигались отъ изнуренія, цынги и кровохарканья. Вѣроятно, въ виду такого ужаснаго положенія дѣлъ и изъ опасенія повторенія новыхъ казней послѣ Минакова и Мышкина, рѣшено было дать свиданія человѣкамъ шести, не болѣе. Свиданія продолжались по получасу только 2 раза въ недѣлю. Гуляли же всѣ вообще въ одиночку ежедневно тоже по получасу, хотя часто подъ разными предлогами насъ не пускали на прогулку. Въ число получившихъ эту льготу, къ счастью, вошли менѣе стучавшіе, т. е., въ сущности, на половину душевнобольные. Дали свиданіе и умирающему Буцевичу, но послѣ двухъ-трехъ разъ онъ долженъ былъ отказаться отъ этого, такъ какъ не могъ уже больше подняться съ постели. Умирая, онъ все жалѣлъ, что не можетъ больше выносить своему товарищу по гулянію двухътрехъ кусочковъ сахару. Такъ сильна потребность любить въ душѣ живущаго въ одиночномъ заключеніи; одинъ видъ живого, понимающаго тебя человѣка, приводилъ въ какой-то дѣтскій восторгъ и умиленіе!

Буцевичъ умеръ тихо. Мы слышали, какъ за два дня до смерти входили къ нему, а потомъ все умолкло. Можетъ быть, его унесли умирать въ старую тюрьму.

Вскорѣ умерли еще двое: Немоловскій и Долгушинъ—первый отъ чахотки, второй отъ изнуренія. Они сильно стонали, и ихъ унесли въ старую тюрьму въ агоніи дня за два-три до смерти.

На этотъ разъ уже ясно замѣтили, что уносятъ умирать. Въ старой тюрьмѣ было очень сыро и холодно, да къ тому же эти бѣдняги, полуживые, очнувшись, могли догадываться, для чего ихъ уносили, а умирая, они не могли даже постучать товарищамъ. Нѣкоторые прощались стукомъ со своими сосѣдями за нѣсколько часовъ до смерти.

Въ виду всего этого многіе стали требовать, чтобы умирающихъ „не уносили въ мертвецкую“. Это требованіе было уважено, и Геллиса и С. Златопольскаго, которые тоже скоро умерли, оставили въ новой тюрьмѣ. Они, умирая, страшно стонали.

Страшно вспомнить все это время, въ особенности первые два года нашей Шлиссельбургской жизни. Дыханіе смерти носилось въ воздухѣ, и какой смерти— въ полномъ одиночествѣ, когда умирающіе не слышали ни звука дружескаго голоса! Положеніе умирающаго было ужасное; къ нему не входили даже для того, чтобы перемѣнить постель или поднять на парашу. Потомъ, въ лучшія времена, объ этомъ узнали достовѣрно.

Многіе очень часто были увѣрены, что они умираютъ. У чахоточныхъ бывали не разъ кровотеченія, послѣ которыхъ они не могли даже стучать пальцемъ въ кровать, а если и стучали, то до того неправильно, что трудно было ихъ понять. Не разъ въ такомъ состояніи они прощались съ товарищами, думая, что уже наступаетъ смерть.

Въ эти два года смертность была ужасная. Постоянно кто-нибудь умиралъ, такъ что получалось впечатлѣніе ежедневной агоніи. Умирали все больше отъ чахотки. Но даже и не всѣмъ умирающимъ прощались „стукъ“ и „грубость“. Такъ, напр., чахоточному Кобылянскому, который стучалъ и отвѣчалъ на „ты" смотрителю, такъ и не дали свиданія, хотя и обѣщали, если будетъ меньше стучать. Онъ, дѣйствительно, сталъ меньше стучать, но въ это время онъ былъ такъ слабъ, что не могъ встать съ постели. Онъ такъ и умеръ съ несбывшейся мечтой обнять товарищей, о чемъ онъ трогательно говорилъ передъ самой смертью, сознавая, что она близка...

Въ сущности, стукъ въ это время уже меньше преслѣдовался: вѣроятію, потеряли надежду добиться абсолютной изолированности сидѣвшихъ, что видно было и изъ того, что начали давать свиданія. Но жандармы еще пытались дисциплинировать заключенныхъ и потому страшно преслѣдовали всякую „заносчивость“, т. е. чувство собственнаго достоинства, и протестовали, когда заключенные старались „защищать“ слабыхъ и больныхъ, особенно, если это дѣлалось сообща. Съ визгомъ и пѣной у рта Иродъ кричалъ: „Не смѣй говорить о другихъ; не твое дѣло,—нѣтъ здѣсь „другихъ!“

Высшая власть тоже старалась довести всѣхъ насъ до отчаянія. Ревизіи бывали раза четыре въ годъ. Разъ бывалъ товарищъ министра внутреннихъ дѣлъ и начальникъ корпуса жандармовъ, разъ—директоръ департамента и раза два начальникъ штаба жандармовъ, иногда бывалъ и прокуроръ. Задавали они намъ вопросы о здоровьѣ, прогулкѣ и т. д. Мы отвѣчали, чтобы только отдѣлаться, зная полную безполезность разговоровъ. Иногда тов. мин. Оржевскій ввертывалъ словцо о невозможности выхода отсюда или дѣлалъ отдаленный намекъ: „отъ васъ, молъ, многое зависитъ“; впрочемъ, послѣднее онъ дѣлалъ рѣдко.

Насколько безрезультатны были всѣ эти ревизіи, видно, между прочимъ, изъ того безпомощнаго положенія, въ которомъ продолжали находиться тяжело больные, умирающіе и сумасшедшіе. Въ это время сошелъ съ ума Ювачевъ. На него началъ находить религіозный экстазъ: онъ становился на колѣни, молился на виднѣвшійся крестъ крѣпостной церкви. Вообще, помѣшательство было тихое. Оржевскій, можетъ быть, считая его ханжей, предложилъ ему поступить въ монахи. Ювачевъ отвѣчалъ: „недостоинъ“. Этотъ разговоръ слышали сосѣди. Скоро послѣ этого Ювачева увезли неизвѣстно куда.

Арончику, очевидно, предлагали свиданіе, но онъ никогда не выходилъ и на прогулку. Страдая отъ постояннаго заглядыванія въ дверной глазокъ, онъ сталъ прятаться въ углу, чтобы его не было видно, но кончилось тѣмъ, что эти углы задѣлали трехугольными кирпичными столбиками.

Женщины выдержали упорную борьбу съ Иродомъ. Каждую субботу онъ приводилъ къ нимъ въ камеру женщину для обыска. Эти обыски—ужасная вещь: они безсмысленны, грубы до цинизма и мучительны. Во время обыска Иродъ, безъ всякаго стѣсненія, слѣдилъ въ глазокъ за происходившимъ въ камерѣ. Когда женщины замѣтили это и подняли крикъ, Иродъ отвѣтилъ: „что же, не видали мы голыхъ женщинъ,— вотъ пустяки выдумали!“

Въ общемъ, съ женщинами обращались лучше, чѣмъ съ мужчинами. Ихъ не вязали, не били; иногда только, въ случаѣ столкновеній съ начальствомъ, „нечаянно“ толкали и отправляли въ карцеръ. Съ ними были менѣе грубы,—вѣрнѣе, рѣже грубы. Очевидно, хотѣли сохранить ихъ въ живыхъ. Когда одна заболѣла, ее лѣчили и кормили усердно, хотя ухода никакого не было; между тѣмъ у нея былъ бредъ и она въ теченіе трехъ недѣль не могла встать безъ посторонней помощи. Никто къ ней никогда не входилъ кромѣ времени раздачи пищи или обыска.

Койки женщинамъ отпустили черезъ годъ; впрочемъ, къ этому времени пользовались той же льготой уже многіе изъ сидѣвшихъ, вслѣдствіе страшной смертности среди заключенныхъ.

Больше всего насъ раздражалъ въ это время вопросъ о свиданіяхъ. Многимъ рѣшительно отказывали видѣться съ кѣмъ-либо—даже умирающимъ, какъ сказано выше. Положеніе было ужасное: книгъ не было почти никакихъ, кромѣ духовно-нравственнаго содержанія или такихъ, какъ исторія Греціи Геллиса, напечатанная еще старымъ шрифтомъ,—это еще была одна изъ самыхъ лучшихъ книгъ; были какія-то путешествія по святымъ мѣстамъ и т. д., все въ томъ же родѣ. Работы не было никакой; писать, конечно, не позволяли. Многіе сочиняли стихи и тутъ же царапали ихъ на стѣнахъ, но жандармы соскабливали ихъ съ грубыми замѣчаніями. Одно, что спасало отъ сумасшествія, это—стукъ, но чего онъ стоилъ? Многимъ жизни или—опять-таки сумасшествія.

Нужно испытать самому одиночное заключеніе, чтобы понять весь ужасъ его для живого человѣка. Это—самое варварское наказаніе, равное пыткѣ. Увы! Какъ мало понимаетъ это масса даже просвѣщенныхъ націй! Бываетъ, что человѣкъ перенесетъ заключеніе въ карцерѣ или пробудетъ нѣкоторое время въ полусвободномъ одиночествѣ въ больницѣ,—и съ какимъ отвращеніемъ онъ говоритъ потомъ объ этомъ! Почему же забываютъ про одиночное заключеніе въ тюрьмѣ, гдѣ многіе годы приходится жить въ гробу? Впрочемъ, можетъ быть, начинаютъ сознавать это; по крайней мѣрѣ, въ уголовныхъ тюрьмахъ одиночное заключеніе ограничено полутора годами и засчитывается два дня за три. Если не ошибаюсь, этотъ законъ распространяется и на жизнь въ крѣпостяхъ. Кромѣ того, кажется, и здѣсь существуетъ ограниченный срокъ одиночнаго заключенія (чуть ли не треть срока, послѣ чего должны помѣщать въ лучшія условія). Нѣкоторые изъ нашихъ товарищей юристовъ какъ-то спросили объ этомъ одного чиновника изъ прокуратуры, который слишкомъ уже настаивалъ на законности содержанія. На ихъ вопросъ онъ отвѣтилъ, что для Шлиссельбурга есть свои законы. Такъ и оказалось на самомъ дѣлѣ.

Но буду продолжать.

Вспоминаю я теперь и удивляюсь, съ какой страстностью добивались свиданій: вѣдь всего только по получасу два раза въ недѣлю! Можно ли эти свиданія назвать смягченіемъ одиночнаго заключенія? Да, несомнѣнно. Надо знать, что значитъ не слышать дружескаго голоса, не видѣть понимающаго тебя человѣка, не имѣть возможности обмѣняться чувствами, мыслями по-людски. Вѣдь, стукъ только соломинка, за которую хватаешься съ отчаянія, и надолго этого утѣшенія не хватило бы.

Пробовало наше начальство разрѣшать свиданія, смотря по поведенію заключенныхъ, но эта. система встрѣтила энергичный протестъ. Всѣ гулявшіе вдвоемъ отказались отъ такихъ свиданій, говоря, что „безнравственно быть сытымъ среди голодныхъ“. Начальство, конечно, озлилось, но его пугала солидарность, а главное, оно смущено было громадной цифрой погибающихъ,—вѣдь это была слишкомъ явная улика, въ какомъ положеніи содержатъ заключенныхъ въ Шлиссельбургской крѣпости.

Въ это время умеръ Исаевъ отъ легочной болѣзни; онъ страшно стопалъ и икалъ въ агоніи и, кажется, умеръ въ безсознательномъ состояніи. Скоро умеръ сидѣвшій рядомъ съ нимъ Игнатій Ивановъ. Отъ него трудно было узнать, что съ нимъ; однако, въ ночь передъ смертью онъ простился стукомъ съ сосѣдями.

Благодаря свиданіямъ, сдѣлалось возможнымъ завязать сношенія между разобщенными частями тюрьмы. Теперь, когда свиданія прекратились, стуки усилились; стали разговаривать черезъ коридоръ. Иродъ не набрасывался на стучавшихъ такъ свирѣпо, какъ прежде, но зато съ большей энергіей, чѣмъ когда-либо, старался разобщить стакнувшихся по вопросу о свиданіяхъ, потому что такое коллективное рѣшеніе заключенныхъ въ корнѣ подрывало систему полнаго разобщенія. Нѣсколькихъ человѣкъ отсадили въ старую тюрьму и продержали ихъ въ старомъ, сыромъ зданіи шесть мѣсяцевъ, а между ними были и больные. Уводимыхъ продолжали толкать и „мять“, хотя бы они и шли добровольно. Нѣкоторые изъ заключенныхъ настояли, чтобы и ихъ перевели въ старую тюрьму, чтобы не оставить своихъ товарищей совсѣмъ одинокими, и, кромѣ того, они разсчитывали, что начальство все же побоится большого количества арестантовъ.

Въ это время Грачевскій, сидѣвшій въ старой тюрьмѣ, заявилъ своимъ сосѣдямъ, что не можетъ долѣе выносить существующихъ условій жизни и потому рѣшилъ ударить доктора, чтобы этимъ путемъ добиться казни. Собственно, доктору доставалось больше, чѣмъ Ироду, потому что къ нему былъ болѣе легкій доступъ, между тѣмъ какъ Иродъ стоялъ всегда за спиной жандармовъ. Бросить же въ пего ничего нельзя было, потому что послѣ исторіи Мышкина посуду больше не оставляли въ камерѣ.

Грачевскій исполнилъ свое намѣреніе и требовалъ при этомъ казни. Это было уже въ 88 году. Начальство переполошилось, но рѣшило не предавать дѣло огласкѣ. Явился комендантъ и сказалъ, что сумасшедшихъ не судятъ. Тогда Грачевскій заявилъ, что, если его не казнятъ, то онъ все равно покончитъ съ собой. Его перевели въ старую тюрьму, посадили въ болѣе изолированную камеру (№ 10) и усилили надъ нимъ надзоръ. Въ теченіе двухъ недѣль сосѣди слышали, какъ онъ говорилъ съ жандармами и требовалъ казни, но говорилъ онъ спокойно, и, можетъ быть, потому начальство не особенно боялось его угрозы покончить съ собой самоубійствомъ. Замѣтивъ, что разговоры Гра-чевскаго слышны сосѣдямъ, его перевели въ смежную камеру (№ 9), выходившую въ глухой коридорчикъ, отдѣлявшій камеру № 9 отъ № 10.

Вдругъ разъ вечеромъ раздался крикъ—ужасный, нечеловѣческій, но короткій. Вслѣдъ за этимъ суматоха, глухое треніе и колебаніе проволоки, проведенной къ звонку въ коридоръ къ вахмистру; послышались растерявшіеся голоса всегда безмолвныхъ дежурныхъ унтеръ-офицеровъ и, наконецъ, запахъ гари и дыма, проникшаго и въ камеры. Послышались легкіе стоны, потомъ поспѣшно открываемыя двери, голоса доктора и смотрителя. Трудно было разобрать сразу, въ чемъ дѣло, но было несомнѣнно, что съ Грачевскимъ случилось что-то ужасное. На другой день къ нему не заходили съ пищей. Ясно было, что онъ сжегъ себя. Послѣ оказалось, что онъ облилъ себя керосиномъ Умеръ же, очевидно, черезъ нѣсколько минутъ, такъ какъ слабые стоны продолжались минуты двѣ-три. Смотритель и докторъ скоро ушли, и въ тюрьмѣ водворилась обычная тишина; только дымъ и гарь платья и чего-то органическаго оставались до слѣдующаго дня. На второй и третій день послѣ этого событія камеры обходилъ начальникъ штаба Петровъ, а вслѣдъ за тѣмъ Иродъ исчезъ, и на его мѣсто назначили другого смотрителя.

Скажу, наконецъ, нѣсколько подробнѣе объ Иродѣ, хотя и сказанное достаточно характеризуетъ его. Біографію его мы узнали послѣ того, какъ онъ оставилъ тюрьму.

Онъ выкрестившійся еврей и выслужился изъ солдатъ въ офицеры. До 1881 года онъ былъ въ Алексѣевскомъ равелинѣ; и тамъ, и въ Шлиссельбургской крѣпости онъ больше всего отличался поразительной страстностью въ исполненіи своихъ обязанностей. Какъ зорко, какъ лихорадочно онъ слѣдилъ за всякой мелочью, которую исполняли, по его распоряженію, унтеръ-офицеры! Распредѣляютъ бѣлье для арестантовъ,—онъ съ замѣчательной тщательностью пересмотритъ каждую вещь и переложитъ ее на другое мѣсто. Раздаютъ заключеннымъ пищу,—онъ съ необыкновеннымъ вниманіемъ смотритъ, какъ и куда ставятъ. День и ночь онъ проводилъ въ коридорахъ—даже въ праздники. Разъ въ утро Пасхи, на разсвѣтѣ, часовъ въ пять, мы начали стучать, еще лежа въ постели, надѣясь, что въ такой день не станутъ колотить въ дверь, дѣлать замѣчанія и пр. Какъ вдругъ—даже теперь не могу спокойно вспомнить объ этомъ — врывается Иродъ съ толпой унтеръ-офицеровъ и кричитъ не своимъ голосомъ: „И въ праздникъ они безобразничаютъ! Перестанете ли когда-нибудь?“

Былъ онъ большой любитель тиранить заключеннаго, и сколько это ему доставляло удовольствія! Такъ, наир., выберетъ умышленно Рождество, чтобы дать арестантамъ новое, немытое бѣлье—очень грубое и колючее, а потомъ съ сіяющимъ видомъ спрашиваетъ: „что, колетъ?“ Между тѣмъ онъ могъ бы повременить, потому что старое бѣлье не бросалось, а послѣ донашивалось. Вообще же, онъ былъ чрезвычайно неразвитой человѣкъ и умственно, и нравственно.

Послѣ смерти Грачевскаго ему такъ досталось отъ Петрова здѣсь же въ тюрьмѣ, что его хватилъ параличъ. Потомъ онъ поправился, но уже больше не служилъ и жилъ, получая пенсію. По временамъ, встрѣчая шлиссельбургскихъ унтеръ-офицеровъ, бывшихъ подчиненныхъ, онъ очень любилъ вспоминать съ ними о быломъ; тѣ же по старому чувствовали къ нему почтеніе и страхъ. Оказалось, что онъ и ихъ содержалъ въ очень строгой субординаціи. Жили они на Шлиссельбургскомъ островѣ, какъ ссыльные; въ городъ ихъ пускали не болѣе раза въ недѣлю на очень короткое время. Пищу имъ приносили къ воротамъ крѣпости, къ нимъ же не допускали никого. Замѣтьте, что все это были испытанные служаки, а большинство изъ нихъ служили еще въ равелинѣ. Терпѣли они такую жизнь ради двойного жалованья, которое полагалось и всѣмъ остальнымъ служащимъ въ Шлиссельбургѣ; не даромъ же они хвастали, что крѣпость обходится въ годъ десятки тысячъ. Всей стражи было не менѣе 40 человѣкъ. Но зачѣмъ такія предосторожности противъ людей, сидящихъ въ одиночномъ заключеніи, подъ нѣсколькими замками, безъ малѣйшихъ сношеній съ кѣмъ-либо, кромѣ Ирода? Къ самой крѣпости, т. е. къ острову, часовые тоже никого не подпускали близко. Кромѣ того, въ распоряженіи завѣдующаго крѣпостью находилась цѣлая рота солдатъ въ казармахъ и кордегардіи.

II. Съ уходомъ Ирода жить въ крѣпости стало лучше

Вѣроятно, страшная смерть Грачевскаго, необычайная смертность, большое число больныхъ, разслабленныхъ, наконецъ, нѣсколько сумасшедшихъ произвели нѣкоторое впечатлѣніе на высшія сферы, и тамъ рѣшили измѣнить свою политику по отношенію къ Шлиссельбургу. Въ послѣдній свой пріѣздъ Петровъ, обходя всѣхъ заключенныхъ, настойчиво просилъ ихъ не отмалчиваться, „какъ всегда“, и сказать, что именно было для нихъ особенно тяжелымъ. Какъ бы то ни было, съ этого времени наши тюремщики стали осторожнѣе; новый смотритель обращался съ заключенными вѣжливо и старался не раздражать ихъ.

Первой уступкой со стороны администраціи было то, что она замяла дѣло о протестѣ, который мы подняли съ цѣлью добиться возвращенія товарищей, посаженныхъ въ старую тюрьму (они тамъ просидѣли 6 мѣсяцевъ), или хотя бы свѣдѣній о нихъ. Всѣ догадывались, что тамъ что-то случилось, потому что послѣ смерти Грачевскаго сейчасъ же во всѣхъ камерахъ передѣлали лампы и стали запирать ихъ на замокъ. Такого рода перемѣны обыкновенно производились всегда послѣ какихъ-либо катастрофъ; напримѣръ, послѣ смерти повѣсившагося Клименко во всѣхъ камерахъ отбили задвижки.

Волненіе среди заключенныхъ росло; всѣ по уговору начали кричать, стучать и требовать, чтобы всѣхъ перевели въ старую тюрьму или вернули бы къ намъ посаженныхъ туда. Смотритель сейчасъ же поторопился „успокоить“ насъ, заявивши, что переводъ уже былъ рѣшенъ раньше. Правда, это отступленіе ему сдѣлать было очень удобно, такъ какъ тогда привезли нѣсколько новыхъ заключенныхъ, и старая тюрьма понадобилась для изолированія этихъ, вновь прибывшихъ. Но ихъ держали тамъ не долго.

Затѣмъ, намъ были обѣщаны книги по исторіи, правда,—не далѣе XVIII вѣка, но все же эти книги, конечно, лучше прежнихъ. До тѣхъ поръ намъ давали книги, относящіяся лишь къ древнимъ и среднимъ вѣкамъ; учебники же и раньше разрѣшали какіе угодно. Пока же были присланы эти книги (для полученія ихъ нужно было оффиціальное разрѣшеніе), предложили намъ взять, безъ особенной строгости въ выборѣ, книги, привезенныя съ собой нѣкоторыми изъ насъ.

Къ этому времени относится также отмѣна субботнихъ обысковъ, которые были такъ оскорбительны и мучительны своей безсмысленностью и грубостью. Стали съ большей легкостью разрѣшать больничную пищу, увеличили прогулки. Скоро всѣ гуляли уже по-двое. Впрочемъ, нѣкоторыя улучшенія были сдѣланы и раньше, но такимъ торгашескимъ способомъ, что они вызывали только отвращеніе. Такъ, годъ тому назадъ, еще при Иродѣ, устроили занятія въ огородахъ, но при этомъ обставили все дѣло такимъ образомъ, что эти работы не доставляли совсѣмъ удовольствія. Женщинамъ дали вышиваніе въ пяльцахъ, но это скоро имъ надоѣло.

Вскорѣ послѣ посѣщенія Петрова одинъ изъ заключенныхъ сдѣлалъ неожиданное открытіе, доставившее всѣмъ много радостей: онъ указалъ на возможность переговариваться чрезъ трубы клозетовъ, соединявшія нѣсколько камеръ вверху и внизу. Удержаться отъ такого „клуба“ было бы сверхъ силъ человѣческихъ, и вотъ у насъ появляются на сцену „телефоны“, какъ мы ихъ называли. Жандармы боялись вступить въ борьбу съ нами; они, какъ (увы, ошибочно!) тогда намъ казалось, молча рѣшились терпѣть наши клубы.

Мы же засѣдали въ клубѣ по нѣсколько часовъ и оживали въ бесѣдахъ другъ съ другомъ. Начались даже совмѣстныя чтенія: то чего-нибудь изъ новой жизни на волѣ по составленнымъ замѣткамъ недавно прибывшихъ, то изъ здѣшней жизни. Вотъ уже годъ какъ намъ давали тетради, отбирая ихъ ежедневно по вечерамъ на просмотръ. Многіе писали стихи и часто смѣялись въ нихъ сквозь слезы, вспоминая факты изъ эпохи Ирода; высказывались взгляды а недавнюю нашу дѣятельность на волѣ, на будущее, партій и шансы на конституцію и пр. Все это приходилось выкрикивать, такъ какъ иначе невозможно было говорить.

Между тѣмъ въ это время у Варынскаго и Богдановича была чахотка въ послѣднемъ градусѣ. Варынскій умолялъ не отгонять его отъ „телефона11, потому что лучше было умереть въ 10 разъ скорѣе, но чувствуя близость товарищей, чѣмъ въ полномъ одиночествѣ. Богдановичъ же скоро не въ силахъ былъ вычерпывать воду, чтобы сказать хоть одно слово. Въ обыкновенное время трубы бывали наполнены водой, и тогда нельзя было говорить черезъ нихъ.

Въ теченіе 4 мѣсяцевъ мы жили дружно одной семьей. Каково же было наше удивленіе, когда вдругъ явился Шебеко и разразился оскорбленіями и бранью. Отъ высокопоставленныхъ лицъ намъ не приходилось встрѣчать такого къ себѣ отношенія. Оффиціальнымъ предлогомъ его гнѣва (можетъ быть, на половину и на самомъ дѣлѣ это было причиной) послужили замѣтки въ штрафныхъ журналахъ. Оказалось, что велась книга живота по поводу нашихъ клубныхъ бесѣдъ. Шебеко врывался по очереди въ каждую камеру и выпаливалъ: „Цареубійцы, а спятъ на мягкихъ тюфякахъ. Повѣсить бы всѣхъ, а они разсуждаютъ, бунтуютъ!“—„Полковникъ,—плети и плети!.. Слышите?“ Быстро захлопывая дверь и перебѣгая отъ одного заключеннаго къ другому, онъ набрасывался иногда съ такими словами: „Что за дерзкая физіономія! Кто это?“—„А, вы недавно въ карцерѣ были; вы отвратительно себя ведете. Вѣдь за это и розги есть!“—и опять стремился далѣе. Наконецъ, крикъ смолкъ, и у послѣднихъ камеръ онъ уже говорилъ тономъ оскорбленнаго человѣка. Тюрьма была поражена, и почти никто не успѣлъ сколько-нибудь внушительно отвѣтить Шебеко.