Луиза (Фосс; Теряев) — ДО

Front matter

ОТЪ ПЕРЕВОДЧИКА.

Около двуxъ лѣтъ переводилъ я Луизу; стоитъ ли трудъ мой употребленнаго времени, о томъ предоставляю судить моимъ читателямъ. Впрочемъ, дѣлая первый шагъ на поприщѣ словесности съ симъ, безъ сомнѣнія слабымъ произведеніемъ, я почитаю необходимымъ, сказать нѣсколько словъ, въ разсужденіи самаго перевода. Сколько мнѣ извѣстно, мы не имѣли еще доселѣ, на отечественномъ языкѣ, ни одного сельскаго стихотворенія ни въ подлинникѣ, ни въ переводѣ; а потому мнѣ, безъ всякаго образца, предстоялъ немаловажный трудъ пересадить прелестные цвѣты Нѣмецкой Поэзіи въ нашъ разсадникъ, котораго почва, для нихъ еще не обработана; не легко было найти приличный тонъ разговора для лицъ сего стихотворенія, который долженъ быть ни слишкомъ нѣженъ, подобно языку идилліи пастушеской, ни слишкомъ возвышенъ, подобно важному голосу поэмы; но вѣрнымъ отголоскомъ простаго семейнаго разговора. Надѣюсь, что благоразумная критика укажетъ мнѣ встрѣчающіеся здѣсь недостатки и я, съ удовольствіемъ и благодарностію, воспользуюсъ справедливыми ея замѣчаніями при второмъ изданіи сего перевода.

Идиллія первая. Праздникъ въ лѣсу

56

.

Разъ на дворѣ въ прохладной тѣни двухъ липъ соплетенныхъ, Съ Полдня которыя домъ осѣняя шумѣли надъ кровлей, Праздновалъ добрый Пасторъ съ друзьями въ нарядномъ халатѣ, Мирно за каменнымъ сидя столомъ на раскрашенныхъ креслахъ Яркозелёной и бѣлою краской, которыя сдѣлалъ Тайно въ подарокъ ему предъ зимнимъ каминомъ, привратникъ. Сидя безпечно старикъ, окруженный любезными сердцу,

Душу свою услаждалъ, добру поучая въ разсказахъ. Съ радостнымъ крикомъ толпятся цыплята съ цецаркой къ дѣвицѣ, Щиплютъ изъ рукъ ея хлѣбъ, увидя, что тамъ издалёка Куры съ своимъ пѣтухомъ, ожидая корму, кудакчутъ; Клокчутъ индѣйки, а здѣсь голубки межь собою воркуютъ. Мать-хозяйка, межь тѣмъ, не внимая давнишнимъ разсказамъ, Тихо толкнула дочь, которая подлѣ сидѣла, И, наклонившись къ ней, шепнула красавицѣ съ лаской: Другъ мой! нейти ли намъ въ лѣсъ, иль куда ты захочешь, мой свѣтикъ? Жарко! въ жимолостной, тѣнистой бесѣдкѣ при рѣчкѣ

Праздновать будемъ сегодня твое рожденье, Луиза? Что же, мой другъ, ты смотришь невесело? полно стыдиться. Красная дѣвица тутъ въ удивленьи пріятномъ вскричала: Нѣтъ! не въ бесѣдкѣ: что тамъ? душмянка и жимолость козья Вечеромъ пахнутъ сильнѣй и жужжатъ комары потокомъ! Солнышко свѣтитъ съ небесъ, а на берегѣ въ рощѣ прохладно! Матушкѣ долголь понять и исполнить желаніе дочки? Вотъ начинаетъ она говорить престарѣлому мужу: Другъ мой! время окончить обѣдъ! Луиза желаетъ Праздновать въ тёмномъ лѣсу свое рожденье сегодня.

Солнышко свѣтитъ съ небесъ, а на берегѣ въ рощѣ прохладно! Вотъ мой совѣтъ: пусть идетъ съ Луизой и маленькимъ Графомъ Валтеръ впередъ и въ лѣсу намъ сыщетъ дровецъ и мѣстечко. Въ замкѣ Амалія, жаль! съ Графиней еще бъ веселѣе! Чтожъ! да развѣ одни мы не можемъ съ пріятностью также Ѣхать по озеру? Насъ управитель вѣрно на вечеръ Лодкой своей одолжитъ; однако не лучше ли прежде, Другъ мой, тебѣ вздремать; полуденный сонъ вѣдь полезенъ Лѣтомъ для старыхъ людей, при цвѣтѣ бобовъ особливо! Эхъ! воскликнулъ въ сердцахъ Пасторъ добросердный Гринавскій.

Сынъ мой! послушай, какъ надъ мужьями господствуютъ жены; Но такъ и быть! замолчу, покорюсь я барынѣ этой, Пусть все сегодня по ней для рожденья дочери милой. Дѣти! молиться пора, усердно помолимся Богу! Тутъ почтенный отецъ обнажилъ съ глубокимъ смиреньемъ Голое темя, отъ лѣтъ оснѣженное вкругъ сѣдиною, Съ кротостью взоръ опустилъ и воздѣвъ десницу воскликнулъ: Отче, сильный Творецъ! все живущее въ мірѣ семъ дивномъ Щедрой, могущей рукой насыщающій радостью вѣчной! Боже! внемли, какъ Тебѣ благодарность мы, дѣти, лепечемъ.

Прахъ-мы! Ты насъ сохрани отъ бѣды, легкомыслія, злобы, Нужды, болѣзни и слёзъ въ сей жизни — пути испытанья, Мы доколѣ Тебѣ не предстанемъ въ судилищѣ вышнемъ. Сыты ль вы дѣти? за столъ не взыщите и будьте здоровы. — Всѣ тутъ бѣгутъ къ старику и цѣлуютъ его въ благодарность За хлѣбъ и за соль; но вотъ приласкавшись нѣжно Луиза И обнимая его, лобзаетъ ланиты увядши; Старецъ, съ любовью отца на колѣняхъ качая, лелѣетъ, Треплетъ по щечкѣ свою покорную, добрую дочерь. — За руку взявъ гостей неспѣсивыхъ хозяйка спросила:

Дѣтушки, сыты ли вы? хоть по правдѣ нашъ столъ деревенской И не на графской вкусъ, однако я смѣло надѣюсь, Наши друзья извинятъ угощенье намѣреньемъ добрымъ? Кофе напьёмся мы тотчасъ, какъ знатные, послѣ обѣда. Вотъ говоритъ ей съ улыбкой умный и вѣжливый Валтеръ: Маминька! благодаримъ за пріемъ вашъ радушный сердечно, Карла жъ прошу не стыдить; пріятнѣй быть добрымъ, чѣмъ знатнымъ!! Самъ Императоръ когдабъ посидѣлъ за трапезою сельской, Мирно подъ тѣнью деревъ, въ сообществѣ дружномъ, любезномъ, Вѣрно бы онъ позабылъ Французскія пышныя яства

И этикеты Двора; а не то пусть съ голоду гибнетъ! Карлъ мой кофе не пьетъ: волнуется кровь въ нёмъ отъ кофе; Маминька естьли велитъ, въ лѣсокъ мы отправимся тотчасъ, И, подъ кровлей березъ многолиствеыхъ и бѣлоствольныхъ, Мы разведёмъ огонь и сваримъ вамъ кофе къ пріѣзду. — Добрый Пасторъ, сперва не внимая пустымъ разговорамъ, Вдругъ обратился къ женѣ и въ сердцахъ закричалъ: не у мѣста Всѣ извиненья, развѣ прижарена каша изъ Развѣ вино на ней горьковато, съ плѣснью, не вкусно? Старъ, не свѣжъ нашъ горохъ, морковь не сладима какъ сахаръ?

Уксусъ не крѣпокъ, духъ не бальзаменъ въ орѣховомъ маслѣ? Развѣ горьки мореллы, не вкусны солёныя вишни, Масло щель не свѣж? молодыя редиски не сочны? Развѣ сдобный нашъ хлѣбъ не бѣлъ и не мягокъ? не стыдно ль Божьи дары презирать изъ учтивости только холодной! Сынъ мой любезный! поди скорѣе къ Луизѣ и съ нею За руки взявшись, бѣги по долинѣ въ зелёную рощу. Ты же останься, жена, я тебя обниму, поцѣлую! Вотъ говоритъ Пасторша старому, доброму мужу: Папинька! полно журить! извиняться такъ водится въ свѣтѣ!

Лучше вздремли, дружокъ, въ свѣтёлкѣ прохладной спокойно: Дѣвка Сусанна-проворъ сегодня тамъ мухъ опоила Перцемъ, смѣшавши его съ молокомъ, и мышекъ воровокъ Всѣхъ западнёй извела, а въ каминѣ дрова разгорѣлись! Такъ говоритъ и ведётъ своего муженька дорогаго Тихо въ свѣтёлку, гдѣ, оправивъ постель, занавѣску Тёмну спускаетъ кругомъ; а Сусанна сбирала стаканы Съ древней рѣзьбой золотой и узорчату скатерть съ приборомъ Быстро Ганцъ побѣжалъ къ управителю съ прозьбой усердной, Лодкой на вечеръ ссудить, которую онъ для катанья

И рыболовли сплотилъ, и лодку имъ дали охотно. Вотъ Луиза идётъ изъ дому, подъ ручку съ любезнымъ Другомъ Валтеромъ, Карлъ впереди бѣжитъ безъ оглядки. Идутъ въ весельи друзья и, шутя межъ собою, проходятъ Мѣльницу и сѣнокосъ. — Бѣлоснѣжное платье Луизы Убрано складками лентъ атласныхъ, флёръ же, измѣнникъ, Полную грудь и плеча выдаетъ, играя съ Зефиромъ. Шляпка, изъ тонкой соломы, съ яркимъ вѣнкомъ васильковымъ, Чуть закрываетъ лице оживленное свѣжимъ румянцемъ; Смѣло, небрежно переплетенныя розовой лентой

Мягкія кудри, волнуясь по плечамъ, вѣютъ кругъ шеи. Персты, нѣжнѣе лилей, изъ тёмной перчатки безъ пальцевъ, Мило украдкой глядятъ; проворная правая ручка Пламень съ горящихъ ланитъ тафтянымъ вѣеромъ гонитъ, Лѣвая жъ на рукѣ знакомца покоится мирно; Изрѣдка, будто случайно, сплетаясь съ пальцами друга, Гибкіе персты младой, прелестной Луизы играютъ. Юноши сердце горитъ, въ немъ пылаетъ надежда съ любовью! Робко, вздыхая, молча онъ жметъ дрожащей рукою Ручку Луизы и такъ изъясняясь, идётъ по тропинкѣ

Мягкой, зелёной; кругомъ кузнечики рѣзвые скачутъ. Оба трепещутъ они, то вдругъ говорить начинаютъ, То застыдяся молчатъ и встрѣтиться взоромъ боятся. Вздоховъ понятенъ языкъ; потушая любовь разжигаютъ; Чисты жъ желанія ихъ. Вотъ они переходятъ долину, И, у забора въ концѣ, гдѣ ручей болотный и мутный Съ горки песчаной катясь, по буграмъ и хвощу пробѣгаетъ, Робкой рукою держа младаго знакомца Луиза Съ камня на камень, съ холма на холмъ съ торопливостью скачетъ. — Вотъ она перешла, осторожно прелестную ножку

Приподняла на заборъ, зацѣпилась за сукъ и подвязка Взоръ приманила друзей; Луиза платье спускаетъ И, закраснѣвъ, чрезъ заборъ, какъ пугливая серна, стремится. Други за ней, и пошли по дорогѣ орѣшникомъ крытой, Стлавшейся межь осинъ и дубовъ вѣковыхъ полосою — Въ дальнемъ пути утомясь, миловидная дѣвица шепчетъ: Ахъ! отдохнёмте здѣсь, отъ усталости сердце забилось! Воздухъ прохладной носясь надъ ручьёмъ освѣжаетъ пріятно. Пышна окресность цвѣтя улыбается; тамъ подъ горою Свѣтлозелёный лужекъ испещренъ кругомъ васильками.

Вѣтръ колышетъ его и онъ, блистая сквозь жито, Въ лёгкомъ туманѣ шумитъ; а тамъ, межь кустами, деревня Мило искусной рукой на горѣ насажденная смотритъ. Дремлетъ замокъ въ дали осѣненный каштановымъ лѣсомъ; Здѣсь же на нижнемъ лугу мычащія бродятъ коровы. Стоги тутъ сѣна, а тутъ сѣнокосъ; да куда мы попались? Гречи цвѣтущей въ кружокъ при жужжаніи пчелокъ-работницъ! Ахъ! поглядите въ кусты и порадуйтесь, слушайте новость: Маминька намъ принесётъ сегодня въ лѣсъ земляники Крупной Испанской своей, а мнѣ кажется столькожъ пріятна

И душиста притомъ полевая сія земляника! Что же, пойдёмте въ кусты; въ нихъ ягоды красны, какъ пурпуръ! Вотъ Луиза идётъ къ кустарникамъ въ свѣтлу долину, Въ право, гдѣ поле цвѣло за куртиной, а Карлъ передъ нею Скачетъ, кричитъ и шалитъ и въ покоѣ уже оставляетъ Всѣхъ златокрылыхъ стрекозъ и кузнечиковъ-давнихъ знакомцевъ; Остановилась она и, прижавшись личикомъ нѣжнымъ Валтера-друга къ щекѣ, съ откровенностью такъ прошептала: Милый! взгляните, Карлъ землянику по запаху ищетъ! Чтоже вы руку такъ жмёте, мнѣ больно, любезный пріятель!

Карлъ подсмотритъ насъ! Воспылало тутъ юноши сердце Въ робкомъ восторгѣ любви, лишь розовой ротикъ Луизы Щёки его согрѣлъ ароматнымъ, эфирнымъ дыханьемъ. Ближе и ближе онъ къ ней, обнимаетъ её съ восхищеньемъ И съ пылающихъ устъ поцѣлуй похищаетъ невольный! Отворотилась она и нахмурилась, будто отъ гнѣва; Но, откровенной душѣ знакомоль притворство? улыбка Ласковая на устахъ объяснила сердечную Щёки Луизы горятъ, какъ весеннее красное утро! Дёргаетъ руку она изъ руки исполненной жара

И наклонилась сорвать незабудку. (Женская хитрость!) Мысли колеблютъ её, удивленье во взорахъ блистаетъ. Вотъ раздается въ кустахъ призывный голосъ малютки: Валтеръ! Луиза! сюда, сбирайте скорѣй землянику Спѣлую въ здѣшнихъ кустахъ, въ нихъ ягоды красны, какъ пурпуръ! Съ радости вѣрно, друзья, попрыгаемъ мы, какъ удастся Высыпать нашъ весь запасъ передъ маминькой, въ лѣсъ прибѣжавши. Пусть дивится Пасторъ полевой и большой земляникѣ, Дѣтямъ которую Богъ приготовилъ въ кустарникахъ этихъ! Ягоды, вѣрьте друзья, тамъ будутъ гораздо вкуснѣе:

Ихъ съ молокомъ мы съѣдимъ, пересыпавъ сахаромъ прежде! Валтеръ съ Луизой пришли и находятъ въ кустахъ землянику Спѣлую, красную, какъ разкалёный уголь, какъ пурпуръ. Ягоды, въ тёмной травѣ алѣя, блистали украдкой, И благовоніе ихъ разносили Зефиры въ долинѣ! Тутъ привѣтливый Валтеръ воскликнулъ съ восторгомъ къ Луизѣ; Чудно! высятся тамъ Короля дорогія помѣстья, Платятъ которыя дань ежегодно, своими плодами Изъ принужденья труду; а здѣсь безъ труда и искуства Пищу для бѣдныхъ Творецъ на дикихъ мѣстахъ приготовилъ:

Въ семъ плодоносномъ саду цвѣты и плоды и растѣнья Старецъ сѣдой и дитя собираетъ легко и безъ платы! Гдѣ жь посуда у насъ для зрѣлой большой земляники? Карлъ, чтобъ сдѣлать корзинку, нарвёмъ скорѣе мы листьевъ Съ бѣлокопытника и съ орѣшниковъ этихъ кудрявыхъ. Лучше жь будетъ она, лишь кору съ орѣшника стоитъ Сучьями переплести, иль выдумай средство получше. Пылкой Карлъ осердясь отвѣчаетъ учителю смѣло: Развѣ шутите вы? для чего кустъ орѣховой портить, Вѣтви котораго такъ нагнулись отъ спѣлыхъ орѣховъ?

Ситникъ-въ болотѣ межь тѣмъ! и куда какъ коробочка скоро Спѣетъ въ рукахъ у того, кто ухватку въ плетеньи замѣтилъ! Маленькаго хвастуна ободряетъ такъ вѣжливый Валтеръ: Это искусно, остро! видно бабушка правду твердила: Умъ хоть одинъ и хорошъ; а два-и того еще лучше! Мы успокоимся здѣсь подъ тѣнью орѣшника мирной; Тыжь на работу ступай, да сперва, мой другъ, потрудися Ягодокъ пару сорвать для прохлады любезной подругѣ. — Быстро Карлъ побѣжалъ за болотистымъ ситникомъ къ ивамъ. Валтеръ съ Луизой сидитъ подъ наклономъ орѣховыхъ вѣтвей

Дружно въ прохладной тѣни и малютка обратно съ корзинкой, Какъ побѣдитель, летитъ. Тутъ, привставши, пріятели щиплютъ Ягоды сочны въ неё, на орѣховой листъ полагая, Въ скорости спорятъ хваляся лучшею ягодой, также Лакомятся к дарятъ другъ друга, есть что имъ выбрать! Верхомъ корзинка полна и виситъ на ручёнкѣ дитяти. Лишь возвратились они на тропу, вдругъ услышали съ боку Въ рощѣ пѣсню ткача семидесят’лѣтняго старца. Старецъ былъ слабъ для тканья и въ церковной только Да на пирушкахъ басилъ, а басить наученъ органистомъ;

Онъ заводилъ часы, самоучкой, на замкѣ Графини, Приготовлялъ фонари, уполовники, ложки изъ клёна, Изъ можевельника клѣтки; скалки, мётлы, мутовки, Санки, губошный трутъ, вальки, хлысты и крестьянамъ Всѣмъ деревянные башмаки; но лишь тёплое лѣто На поле звало его, полевую сбиралъ землянику, Ягоды съ тёрна, съ шиповъ, бузину, ромашку, рѣзуху, Ландыши, хвощь и грибы и мхи и сморчки и орѣхи. — Юношѣ вдругъ говоритъ миловидная дѣвица съ лаской: Милый! и старикъ

Чтожь! подойдёмъ-те къ нему! идутъ къ старику торопяся И застаютъ старика съ горшёчкомъ красивымъ изъ глины Полнымъ ягодъ , румяныхъ и спѣлыхъ на выборъ. Кланяясь вѣжливо къ нему приближается Валтеръ; Здравствуй! Богъ въ помощь! старикъ, я вижу ты очень прилѣженъ! Чтоже картузъ ты снялъ? надѣнь его, ну извини, братъ! Также и мы землянику въ вашемъ саду собирали. — Ягоды всѣмъ равно приготовилъ Создатель, ткачь молвилъ.⁠— Дѣдушка! знаешь ли что? Сегодня рожденье Луизы; Натка на водку тебѣ и выпей за здравье Луизы!

Юноша, такъ говоря, отошелъ; а старикъ восклицаетъ: Боже, пошли имъ съ небесъ здоровья на многія лѣта! И умиленья слеза покатилась съ очей благодарныхъ. Красная дѣвица тутъ на пути, въ восхищеніи, молча Руку Валтеру жмётъ и, лишъ сѣнь лѣсистой долины Скрылась, охотно онъ ей отвѣчаетъ на то поцѣлуемъ. — Вотъ они, проходя по овсу, ячменю, чечевицѣ, И къ пріозёрнымъ холмамъ подошли, пути непримѣтя. — Шумное озеро здѣсь, подъ вѣнцемъ зеленѣющихъ вѣтвей Елей, ивъ и берёзъ бѣлоствольныхъ, лѣниво струилось. —

Смотритъ Луиза въ прибрежны кусты и, вслушавшись, шепчетъ: Тсъ! мнѣ послышался плескъ и шумъ, какъ будто отъ вёселъ; Карлъ же веселый, бѣжа впереди, взываетъ къ отставшимъ: Лодку я вижу, скорѣй! и проворно къ кустарникамъ мчится. Валтеръ съ Луизой спѣшатъ; Зефиръ же прохладный, вечерній, Съ озера прямо несясь, вздуваетъ назадъ ихъ одежды, Шепчетъ и вьётся шалунъ вкругъ маленькихъ ножекъ Луизы, Мягкія кудри віясь по плечамъ бѣлоснѣжнымъ играютъ! Манитъ Пасторъ дѣтей и кричитъ съ стремительной лодки: Дѣти! тише, скромнѣе, вѣдь вы бѣжите, какъ куры

Дома у насъ на дворѣ, какъ имъ корму Сусанна насыплетъ! Дочка! бѣги осторожно, легко зацѣпиться въ кореньяхъ. — Валтеръ, Луиза и Карлъ, задыхаясь, ждутъ лодки шумящей И услужливый Ганцъ, багромъ уцѣпяся за ольху, Разомъ къ друзьямъ привалилъ; раздалось по рощѣ: здорово! И повторилось въ кустахъ отголоскомъ: здорово, здорово! Вотъ Пасторъ и Пасторша сходятъ съ покатаго борта, За руку Валтера взявъ, на песчаный берегъ, гдѣ слались Раковины и кремни; а приливъ и отливъ бороздками Образовали песокъ, опѣняя игривой струею.

Радость-Луиза, ласкаясь межь тѣмъ къ добросердому старцу И обнимая его рукою гибкой, сказала: Вижу я по глазамъ, не спалъ ты, папинька милой? Вѣрно мяука нашъ котъ, мурныча тебя безпокоилъ? Или насѣдка моя, разкудактавшись; или Сусанна, Вафли готовя, доской разбудила тебя, дорогаго? Вотъ отвѣчаетъ на то Пасторъ добросердый Гринавскій: Нѣтъ! не насѣдка виной, мяука нашъ котъ не мурныкалъ, Жаривши вафли свои, не гремѣла доскою Сусанна; Лишь разговоръ о тебѣ, любезная сердцу, Луиза!

Мысль о рожденьи твоемъ мое сердце и умъ занимали. Ей! разведите огонь и сварите скорѣе намъ кофе, Дѣти напиться хотятъ! — Пасторъ Гринавскій замолкнулъ. Вотъ начинаетъ за нимъ супруга его дорогая: Ганцъ! разведи же огонь, а поклажу возьми тамъ на дрокѣ. Дымъ чтобъ не вѣялъ на насъ, не лучше ли будетъ усѣсться Всѣмъ на прибрежьи, въ тѣни вѣковаго, семейнаго бука, Сдавна знакомаго намъ заросшими въ нёмъ вензелями. Какъ же прохладно подъ нимъ! дёрнъ мягокъ, какъ будто подушка! Въ шумѣ играющихъ волнъ съ тростникомъ, намъ вѣрно пріятно

Будетъ глядѣть на село, на озеро и на прибрежья Мирно цвѣтущія вкругъ! Наберите жъ, дѣти, дровешекъ. Рыбъ кто захочетъ ловить, пусть ловитъ, воды не страшитесь. Такъ говорила она и за ней всѣ холма достигли; Холмъ же увѣнченъ вкругъ зеленистымъ, трепещущимъ сводомъ Елей печальныхъ, густыхъ и навислыхъ берёзъ бѣлоствольныхъ.⁠— Прутьевъ набравши, друзья поспѣшаютъ стремительно къ буку, Въ лѣво въ лужокъ, гдѣ гнилъ горою наваленый хворостъ.⁠— Ганцъ же высекъ огонь и запрыгали искры по труту. Тутъ положилъ онъ зажженную губку въ листья сухіе

И раздувалъ до того, пока межь чернаго дыма Яркой огонь запылалъ и смолистые сучья, схвативши Съ трескомъ ужаснымъ, зажегъ и дымъ въ сторону черный всклубился. Здѣсь, гдѣ уголья вѣтръ раздулъ, осторожно становитъ Ганцъ на таганѣ котёлъ закрытый съ озёрной водою.— Пламя его охватило, котёлъ закипѣлъ и взбурлился.— Вотъ Пасторша сыплетъ въ кофейникъ изъ трубочки кофе, Прежде смѣшавши его съ перечищеннымъ рогомъ оленьимъ, Льётъ на кофе воды и, ставъ предъ огнемъ на колѣна, Тихо становитъ кофейникъ на уголья и ожидаетъ,

Чтобъ разноцвѣтный пузырь, надуваясь надъ кофе, прорвался.— Лопнулъ пузырь, и она, обратясь къ Луизѣ, сказала: Чашки сготовь поскорѣй, мой кофе въ минуту поспѣетъ. Глинянны чашки у насъ! но надѣюсь, не будутъ сердиться Добрые наши друзья на этотъ приборъ ежедневный, Кофе когда подъ кустомъ по пріятельски будемъ мы кушать? Папинька намъ запретилъ комплименты. Покорность прилична Женамъ! Луиза-душа открываетъ коробъ дорожной И достаетъ изъ него бутылку со сливками, чашки И жестянной, до краевъ рефенатомъ наполненный ларчикъ;

Всё же расположивъ въ кружкѣ на дёрнѣ зелёномъ, Кланяясь Матушкѣ, такъ сказала съ улыбкой притворной: Ахъ! не прогнѣвайтесь вы, вѣдь ложечки дома забыты. Всѣ засмѣялись невольно и матушка, съ углей снимая Закоптѣлый кофейникъ, сама отъ души усмѣхнулась. Валтеръ же сбѣгалъ межь тѣмъ къ стоящимъ близко берёзамъ, Сучьевъ себѣ наломалъ и, изъ нихъ деревянныя ложки Сдѣлавъ искусно, друзей надѣлилъ своею работой. Съ лаской привѣтной подноситъ милая наша Луиза Старцу и своему провожателю трубки съ кисетомъ

Кожаннымъ, пёстрымъ, тюленьимъ и вотъ пріятели дружно Сѣли въ кружокъ на травѣ: Пасторъ здѣсь съправа съ дитятей, Подлѣ хозяйка сидитъ и, хвалясь своимъ кофе Левантскимъ, Всѣмъ разливаетъ гостямъ напитокъ свѣтлый и вкусный. Съ лѣва же Валтеръ младой съ румяной, веселой Луизой, Кофе которая пить не любила всегда; а сегодня Кофе охотно пила и охотнѣе съ Карломъ чай руской. Съ лаской ей шепчетъ отецъ, потрепавъ по розовымъ щёчкамъ: Милая! да у тебя, какъ огонь разгорѣлися щёки? Видъ ихъ правда хорошъ; но страшися ты вѣтра сквознаго

И обогрѣйся, душа, у отцовскаго нѣжнаго сердца. Въ жаръ простудиться легко. Тутъ, родителя руку цѣлуя, Красная дѣвица такъ старику на сіе возражаетъ: Это ли вѣтеръ сквозной? прохлада лишь милая вѣетъ Съ ольхъ прибережныхъ сюда и ленту мою чуть колышетъ? Шли мы не скоро, притомъ отдыхали часто подъ тѣнью, Рада лишъ я черезъ-чуръ, быть можетъ и съ радости краска! Вотъ отвѣчаетъ Пасторъ разсудительный, добрый Гринавскій Правда, любезная дочь, я самъ вѣдь радуюсь также. Рады какъ птицы-пѣвцы и вѣкши, которыя скачутъ

Здѣсь, по шаткимъ вѣтвямъ, гдѣ малютки ихъ спрятались въ гнѣздахъ! Лѣтъ восемнадцать назадъ Благой ниспослалъ мнѣ въ отраду Съ неба, Луиза, тебя, миловидную, добрую дочерь. Время поспѣшно летитъ. Какъ длинны лѣтъ десять грядущихъ, Такъ сократятся, лишъ мы, переживъ ихъ оглянемся только! Кажется, будто вчера, не прежде, по саду гуляя, Рвалъ я сухіе листы и молился и вѣсть мнѣ, какъ съ неба, Милая сердцу пришла, что дочь у меня родилася. Много Всевышній съ тѣхъ поръ добра и зла изливалъ къ намъ! Зло же служило къ добру. Милосердье его безконечно!

Помнишъ ли, женушка, ты, какъ у насъ, послѣ долгой засухи, Дождикъ пошёлъ наконецъ и я, гуляя по саду Вмѣстѣ съ тобою, держалъ на рукахъ малютку Луизу? Помнишь ли ты, какъ она, возхищаясь радугой свѣтлой, Съ неба хотѣла её схватить и, меня лобызая, Папинька! вскрикнула; вонъ дождь цвѣточной сыплется съ неба! Богъ его сыплетъ для насъ, для дѣтей, мы сбирать его будемъ. — Такъ! Всемогущій Творецъ всѣ блага небесныя сыплетъ. Онъ разослалъ сей лугъ цвѣтами, плодами покрытый, Чтобъ съ благодарностію и радостью ихъ мы сбирали.

Только помыслю о нёмъ и мой духъ наполняютъ Сладкій небесной восторгъ и горячность любови живая Къ братьямъ, подобнымъ намъ, которые міръ населяютъ И различны хотя умомъ и красою и силой, Всѣ же, всѣ одного Отца Всемогущаго дѣти, Грудью вскормленны одной и рано иль поздно, а вѣрно Въ сумерки каждый свои, утомленный дорогою трудной, Къ отдыху мирну пойдётъ на означенно Господомъ ложе, Слушать въ прохладѣ, сквозь сонъ непрерывный и сладкій, свистъ вѣтра И усыпительный шумъ дождей, ниспадающихъ съ неба, Спать и проснуться потомъ усиленнымъ съ разумомъ новымъ.

Дѣти! возрадуемся, со всѣми людьми съединяся, Тамъ, какъ Ангелъ трубой насъ въ свѣтлое утро разбудитъ! Тамъ-то увѣримся мы, сколь ученье Петра справедливо: „Богъ не на лица зритъ; Ему и во всякомъ языцѣ, „Еже бояйся Его и содѣлаяй правду, угоденъ! Радость небесная! какъ восхищается духъ нашъ спокойный, Сдѣлаемъ естьли добро по силамъ и съ доброю цѣлью И приближаемся тѣмъ къ благодатнѣйшей, высшей насъ Силѣ! Съ равнымъ восторгомъ добро восхваляли Петръ и Конфуцій И Моисей, Зароастръ и Гомеръ, сердцевѣдецъ любезный,

И добросердый Сократъ, за правду умершій, и также Мендельсонъ, честный Еврей; никогда бы Христа онъ не распялъ! Вотъ замѣчаетъ при семъ благородный и вѣжливый Валтеръ: Жаль лишь, когда человѣкъ, которой получше замѣтилъ Слово святое Творца предчувствомъ разумомъ большимъ, Вдругъ возмечтаетъ, что онъ единственный, избранный смертный, Злобно безчеститъ, бранитъ всѣхъ братьевъ, которые тщились Въ слѣдъ за Сократомъ летѣть къ высотамъ человѣчества горнимъ, Мучитъ, преслѣдуетъ всѣхъ, воспаляемый высокомѣрьемъ, Даже младенцевъ, едва научившихся славить Благаго!

Сказочку, къ стати теперь, разскажу я, что слышалъ намедни: „Мёртвый изъ Майнца разъ явился въ предвѣріяхъ неба „И, постучавшись, вскричалъ; отворите! Изъ полуотверстой „Двери вдругъ выглянулъ тутъ святой Петръ и спросилъ его: кто ты? „Съ дерзостью сей отвѣчалъ, возвышая въ рукахъ отпускную: „Я?—Католикъ! я членъ единственной вѣры спасенья! „Сядь на лавочку тутъ, отвѣчалъ ему Петръ запираясь: „Мёртвый изъ Цириха разъ явился въ предвѣріяхъ неба „И постучавшись вскричалъ: отворите! Спросилъ Петръ: а ты кто! „Я?—Кальвинистъ! я членъ единственной вѣры спасенья!

„Сядь на лавочку тутъ, Петръ сказалъ и изъ Гамбурга мёртвый, „Тожъ постучавшись, вскричалъ: отворите! спроситъ Петръ: а ты кто? „Я?—Лютеранинъ! я членъ единственной вѣры спасенья! „Сядь на лавочку тутъ! Они сѣли дивяся, какъ стройно „Солнце и звѣзды съ луной, въ непрерывномъ движеньи, подъ ними „Ярко блистая текли! — Тутъ раздался повсюду пріятный, „Нѣжный и сладостный звукъ небесной, плѣнительной арфы „И благовоніе розъ разлилося надъ небомъ лазурнымъ. „Съ сердцемъ, восторженнымъ сей сверхъ естественной пѣснью, вскричали „Всѣ въ одинъ голосъ: мы всѣ во Единаго Господа вѣримъ.

„Съ шумомъ отверзлись врата и эфиръ освѣтился небесный. „Вотъ появляется Петръ и съ улыбкой привѣтной вѣщаетъ: „Такъ образумились вы, безразсудные дѣти? внидите жь! „Всѣ обнялися тогда и, взошедши въ жилища эфирны, „Начали новую жизнь съ дружелюбнымъ согласіемъ вѣчнымъ „Въ злачныхъ, лазурныхъ поляхъ всеобъемлющаго небосклона: „Высшій, живительный духъ осѣнялъ ихъ криломъ своимъ мирнымъ. Тутъ Пасторъ, который сидѣлъ въ умиленьи безмолвномъ И углубясь въ мечты, съ душевнымъ прискорбьемъ воскликнулъ: Какъ же бы долженъ былъ Петръ, исполненный слова Господня,

Въ нынѣшнія времена проповѣдывать грѣшнымъ намъ людямъ! Онъ наклонился, изъ глазъ его градомъ посыпались слёзы — Вотъ Пасторъ обращаетъ рѣчь къ румяной дѣвицѣ. Другъ мой! пропой ты мою любимую пѣсенку, другъ нашъ Вѣрный Эйтинскій весной сочинилъ которую въ память. Помнишь, какъ онъ, чрезъ лѣсокъ, пріятельски съ вами играя, Вдругъ убѣжалъ и ты, Амалія и Ернестина Въ рощѣ нашли бѣглеца. Тутъ онъ замолчалъ улыбаясь И съ увеличившимся румянцемъ красотка Луиза Пѣсню запѣла, а ей Пасторъ подтягивалъ басомъ:

Взгляните! Небо-какъ дуга Лазурная надъ нами! Весна украсила луга Златистыми цвѣтами. И бука нѣжные листы Отъ вѣтра содрагаютъ; Великъ въ твореньяхъ, Боже, Ты Народы восклицаютъ: 9 Покрылась почками въ кустахъ И рощица младая; Прохлада вѣетъ; въ сихъ мѣстахъ Живётъ любовь святая. И здѣсь, о духъ любви святой, Тобой мы веселимся! А тамъ, въ превѣчной жизни той. Какъ тамъ мы насладимся! 9

Когда изъ гроба воспарятъ Народы воскрешенны И, въ братней дружбѣ, населятъ Планеты обновленны; Не разнясь вѣрой, цвѣтомъ тѣлъ, Въ дѣлахъ и мысляхъ сходны, Взойдутъ они на тотъ предѣлъ. Гдѣ Богъ живётъ безплотный. 9 Уже любви и правды власть Сдружила насъ подъ Фебомъ; Мы одного всѣ праха часть! Однимъ одѣты небомъ! Изъ насъ здѣсь всякій сердцемъ радъ Благимъ дарамъ Вселенны, Умрёмъ и встанемъ, старъ и младъ, Изъ гроба обновленны. 9

Отъ всѣхъ народовъ слышенъ гласъ Молебный къ Пресвятому; Въ сердцахъ лучь вѣры не погасъ. Хвала Отцу Благому! Онъ слышитъ съ тверди голубой Народовъ лепетанье, И наше, въ рощѣ сей густой, Сердечное взыванье! 9

Оба пѣли они и лѣсъ былъ храмомъ Господнимъ. Чувства божественныя возвышали ихъ духъ умиленный. Радость-Луиза, межь тѣмъ соскочивши съ мѣста, стремится, Вся задыхаясь, къ огню, разкурить отцовскую трубку, Между жаркихъ рѣчей начала которая гаснуть,

И, раскуривши её, краснѣетъ, морщится, плюетъ; А добросердый Пасторъ цѣлуетъ дѣвицу нѣжно. Расположились они и хозяйка сказала имъ: дѣти! Кофе простылъ, вы всегда въ разговорахъ теряете время; Сливокъ же въ волю у васъ, такъ кушайте ихъ на здоровье! И межь тѣмъ, какъ они занимались предложеннымъ дѣломъ, Кофе старушка дала на берегѣ бывшему Ганцу, Онъ отрекался сперва и стыдился, но принялъ въ послѣдокъ. Вотъ друзья пошли, провождаясь тѣнію длинной, Къ холму душистому, гдѣ изгибались съ жужжаньемъ берёзы.

Ели-подростки цвѣли, водолистника листья шептали, Тамъ можевельникъ вился вкругъ надгробныхъ камней Германцевъ Рыцарскихъ, славныхъ временъ; кудрявые буки шумѣли; И возвышались дубы — сорокасемилѣтніе старцы. — Изъ дали всюду друзьямъ представлялись прелестные виды; Много шутили они, разпѣвая весёлыя пѣсни Бюргера пламеннаго и любимыхъ своихъ стихотворцевъ: Штолберга, Клавдія, Глейма, Якоби и Гагедорна. Пѣли, “Божья земля несравненна!„ съ чувствительнымъ Гельти, Смерть презиравшимъ всегда, и жалѣли о юношѣ пылкомъ. —

Вотъ говоритъ гуляющимъ важно супруга Пастора: Дѣти! взгляните сюда, какъ солнце прелестно заходитъ За лѣсъ и томно гудитъ чу! за озеромъ колоколъ сельской! Вотъ засребрившись роса, предвѣстница тучи и ведра, Сулитъ былиночкамъ ростъ, а гуляющимъ людямъ простуду! Мужъ мой старъ; а Луиза не слушала умныхъ совѣтовъ И не надѣла капота: яйца курицу учатъ! Дѣти! сберитесь добро и покушайте: на полѣ воздухъ Голодъ и жажду зоветъ! Сказала и въ ближню долину Ихъ повела за собою; охотно слѣдуютъ други

И спѣшатъ изъ долины по дёрну цвѣтущему къ буку, Гостепріимную тѣнь распростеръ здѣсь который вѣтвями. Вотъ старушка спѣшитъ съ Луизою къ лодкѣ и, въ оной Взявши корзинку, со всемъ приготовленнымъ къ пиру, приносятъ Бережно, тихо къ друзьямъ столовыя ложки, салфетки, Скатерти, вилки, ножи выписныя изъ Лондона прямо; Синюю сахарницу, серебренымъ вкругъ ободочкомъ Переплетенную, какъ подаренный Графинею короб; Также приносятъ они къ нимъ каменныхъ чистыхъ тарелокъ, Полное блюдо крупной Испанской своей земляники,

Сливки въ фарфоровомъ и наглазуренномъ кубкѣ, въ которомъ Добрый Пасторъ съ гостьми, пріѣзжавшими въ скучную зиму, Бишефъ, малагу и пуншъ и шампанское кушать изволилъ. Также приносятъ они приправленныхъ будрою раковъ, Словленныхъ въ ближнемъ ручьѣ и похожихъ на раковъ изъ моря, Жаренаго каплуна, котораго мухи обсѣли, Вафлей коричневыхъ, ровно накладенныхъ верхомъ на блюдѣ, И благовонную вдоль съ зелеными пятнами дыню; Желтое масло въ листахъ и въ масленицѣ синеватой, Крышка которой украшена гладкимъ, стекляннымъ телёнкомъ;

Сыръ зелёный и желтый; Пастору рѣдьку большую; Яблоковъ, вишенъ и сливъ, и смородины красной и черной.⁠— Дѣвица тутъ, всѣмъ гостямъ поклонясь, съ улыбкой сказала: Милости просимъ, друзья, садитесь подъ деревомъ рядомъ. Веселы въ полѣ жнецы и, чѣмъ Богъ послалъ, вѣчно довольны. Также и вы, друзья, не гнушайтесь сельскимъ обѣдомъ! Нынче рожденье мое и ты, папинька! меньше жури насъ, Мнѣ же позволь пошалить; вѣдь ты выпьешъ за здравье Луизы? Маминька! гдѣ же вино? не ужъ то дома забыла? Добрая матушка такъ отвѣчаетъ красоткѣ шутливой:

Эка рѣзвуха у насъ! Хорошо, что твой праздникъ бываетъ Разъ лишъ въ году; а не то, ты намъ бы на шею вѣдь сѣла? Вонъ услужливый Ганцъ, молоко и вино прохладивши Въ озерѣ межъ тростникомъ, несётъ къ намъ поставецъ дорожный! И приближается Ганцъ, передъ ней поставецъ становитъ И, приподнявъ картузъ, привѣтствуетъ добрыхъ бесѣду: Хлѣбъ да соль! вамъ Господа; денёкъ удался намъ прекрасный? Скоро Пасторъ опроставъ поставецъ, привѣтствуетъ Ганца: Сердцекрѣпительнаго ты, пріятель, доставилъ довольно. Вотъ винцо-то! гляди; будто золото, свѣтитъ на солнцѣ!

На же и выпей его за здоровье любезной Луизы! Времени Карлъ не терялъ: онъ къ кустарникамъ сбѣгалъ и коробъ, Бережно спрятанный тамъ, съ полевою своей земляникой Мягкой, душистой принёсъ и предъ ними съ улыбкой поставилъ. Съ лаской Пасторъ и Пасторша смѣются въ нѣмомъ удивленьи Повѣствованью его, какъ онъ коробъ проворно сготовилъ, Хвалятъ корзинку и трудъ и румяную ихъ землянику. Такъ-то пируютъ они съ непритворными знаками дружбы, Мирно на дернѣ цвѣтномъ, подъ наклономъ развѣсистыхъ вѣтвей Гостепріимную тѣнь распростершаго, стараго бука.

Солнце скатилось за лѣсъ и, сквозь листья навислые, ярко Блескъ разноцвѣтныхъ лучей разливаетъ по холмамъ уснувшимъ, Не пошатнётся тростникъ и, какъ зеркало, озеро гладко! Въ рощѣ слышно сверчка лишь сверчанье; обманчивымъ крикомъ Луговка съ вѣтвей зоветъ, кукушка кукуетъ въ кусточкахъ, Свищетъ, дробитъ соловей; перепёлка порхаетъ въ посѣвѣ, Каркаетъ галка въ дали и на вязѣ развѣсистомъ, старомъ, Въ сладкихъ восторгахъ любви голубки межъ собою воркуютъ. Радостно пробочникомъ раскупаривъ флягу большую, Добрый Пасторъ друзьямъ разливаетъ по рюмкамъ порожнимъ,

Какъ на заѣдку, вино золотое, Франконское съ пѣной, Что подарила ему, пріѣзжая изъ города въ Гринавъ, Мѣсторожденье свое, добросердая матерь Графиня. — Долго стояло вино въ погребу, за печатью, подъ спудомъ, Всё дожидаяся дня рожденья любезной Луизы. — Рюмки напѣнилъ виномъ и воскликнулъ Пасторъ восхищеный: Стукнемся рюмками мы; а вино того стоитъ, чтобъ выпить Намъ его нынче, друзья, за здоровье милой рѣзвуньи! Такъ онъ сказалъ и у всѣхъ зазвенѣли веселыя рюмки; Валтеръ лишь рюмкой звучалъ нестройно и тихо и слабо.

Старецъ въ сердцахъ, покачавъ головой и грозя ему, вскликнулъ. Тысячу разъ я твердилъ, пороковъ должны избѣгать мы! Слабо звучать есть порокъ! Твоя рюмка не такъ ли звучала Какъ разщеленый горшокъ иль экзаметръ несносный новѣйшихъ Стихокропателей? Онъ у нихъ безпрестанно, безъ такта И благозвучья, скрыпитъ и храмлетъ и ухо терзаетъ! Валтеръ! ты рюмку не могъ поискуснѣй объ рюмку ударитъ? Иль не хотѣлъ ты сего? Есть правило всякому дѣлу! Ну, возметъ ли когда осторожный за краешки рюмку, Стукаться естьли зачнётъ? Нѣтъ! вѣчно за ножку у рюмки!

И потому его рюмка звѣнитъ, какъ гармоника стройно! Съ смѣхомъ на то возразилъ благородный и вѣжливый Валтеръ: Ахъ! умѣрьте свой гнѣвъ! виноватъ ли я? радость-Луиза, При поздравленьи, такъ плутовски на меня посмотрѣла, Что забылъ я себя и правила стуканья рюмкой! Вдругъ закраснѣвшись, грозитъ пріятелю пальчикомъ бѣлымъ Дочь Пастора и всѣ смѣются смущенію милой. Дѣвица жъ, какъ бы сего не примѣтя, въ дитятю бросаетъ Косточки вишневыя. А нашъ Ганцъ между тѣмъ наслаждался Пищей и добрымъ питьемъ подъ кустомъ на салфеткѣ, растланной

Милой Пасторшей ему. Вотъ виномъ онъ стаканъ наполняетъ И, разгулявшись, къ друзьямъ приближается медленнымъ шагомъ, Чтобы и капли одной не разлить вина дорогаго. Вотъ уже онъ подошелъ и къ бесѣдѣ весёлой воскликнулъ: Ну! съ позволенія всѣхъ, я за здравіе барышни выпью! Оборотясь къ нимъ спиной и нагнувшись, онъ пьётъ и смѣется И, до послѣдней капли выпивъ, машетъ стаканомъ Съ радостью надъ головой и въ восторгѣ кричитъ улыбаясь: Барышня! дай же, Господь! вамъ здоровья на многія лѣта! Часто бывало носилъ на рукахъ я васъ, барышня, прежде!

Вы еще были дитей и едва лепетать разумѣли! Помнитель, какъ, у меня на рукахъ, къ зеркаламъ вы тянулись И, въ нихъ увидя себя, лепетали съ собою смѣяся? Вѣчно вы были ей! ей! красивы и смирны, какъ Ангелъ! Щастливъ вашъ будетъ женихъ: не жену онъ, сокровище сыщетъ! Красная дѣвица тутъ начинаетъ съ улыбкой лукавой: Ганцъ! а не хочешь ли ты на мнѣ, другъ любезный, жениться? Талеровъ свѣтлыхъ въ ларцѣ накопила себѣ я довольно, Есть у меня сверьхъ того подарки, что папинька крестный Въ день крещенья и въ день Рождества присылалъ мнѣ бывало!

Знаю я стопать и шить и вязать и плоить и крахмалить, Хлѣбы печь, пиво варить и блюдо любое сготовить! Вотъ говоритъ Пасторша съ улыбкой на рѣчь балагурки: Ганцъ! хвастуньѣ не вѣрь, она всё трунитъ надъ тобою: Правда, болтушка статна, да лѣнива, при томъ бѣлоручка! Лучше поди исготовь поскорѣе намъ лодку къ отъѣзду. Впрочемъ, мнѣ кажется, дёрнъ обложился вечерней росою? Встанемте, дѣтушки! мы, а не то, за гулянье въ награду, Насморкъ, ознобъ, железы и докучливый кашель получимъ! Вишни жъ оставшіяся и смородину красную можемъ

Въ лодкѣ докушать. Она сказала и други, за нею Слѣдуя съ лаской, несутъ приборы, столовый и чайный, Въ управительскую, пространную, шаткую лодку. — Въ лодку же только взошли, Ганцъ, пѣсню запѣвши, отчалилъ. — Изъдали будто горятъ тамъ окошки и кирки и замка, Ихъ позлащаютъ лучи заходящаго въ озеро солнца; Въ озеро жъ смотрятъ кусты и навислыя гибкія лозы На облака, дрожа отражались которыя въ ономъ. Стадо къ овчарнѣ бѣжитъ, а коровница къ дойной коровѣ. Ганцъ нашъ потише гребетъ у берега между травою,