Н. А. Морозов

I

«Поймет ли, оценит ли грядущее поколение всю трагическую сторону нашего существования, между тем как наше страдание — зерно, из ко- торого разовьется их счастье».

Александр Иванович Герцен

В наше переходное время, когда люди так скоро устают и утрачивают веру во все, когда и „смех не веселит и вино не пьянит“ — жизнеописания людей, подобных Н. А. Морозову, имеют двойную ценность. Они не только указывают пути, по которым двигались вперед и работали выдающиеся люди, по и успокаивают, возвращают силы и будят энергию для дальнейшей жизни.

В свое время такое же бодрящее впечатление произвели помещенные в „Русской Старине“ воспоминания об известном декабристе Г. С. Батенкове, проведшем двадцать лет в одиночном заключении, в полутемном каземате Алексеевского равелина.

Ближайший сотрудник Сперанского, временный любимец всесильного Аракчеева, человек большого ума, обширных познаний и высокой честности, Бутенков был замуравлен в каменный мешок Петропавловской крепости, занимался там изучением языков по различным переводам Библии и писал свой дневник.

Полная отчужденность от всего мира произвела на него удручающее впечатление, и он болел несколько раз душевным расстройством

Батенков вышел из крепости разбитым, больным стариком, и „жизни осталось только на донышке“.

Какими ничтожными, мелкими покажутся наши обычные невзгоды, переживания в Сравнении с длинным рядом томительных лет, проведенных в крепости!

В этом отношении жизнеописание Н. А. Морозова, вышедшего из 28-летнего заключения в крепости и тюрьмах во всеоружии умственных сил, полного молодой энергии, любви к человечеству и веры в науку — может послужить более живым и ярким уроком для всех, так быстро устающих в борьбе с жизнью. И какой запас душевных сил нужен был для того, чтобы, просидев уже четырнадцать лет в Шлиссельбургской крепости, писать матери: „Да! будем бодры, будем надеяться на лучшие дни!.. Если же нам п не придется более увидеться, то будем радоваться тому, что в последние годы жизни мы не были разлучены душой. Не будем думать, что душевное настроение человека—бодрое или унылое состояние духа зависят только от окружающей его обстановки. Человек носит их в своей собственной душе“. (Письма из Шлиссельбургской крепости, стр. 27).

И от каждой строчки этих удивительных восемнадцати писем к нежно любимой матери и родственникам веет какой то особенной, умиротворяющей, животворной силой, которая не дает уснуть среди душной и пустой жизни. Недаром эти письма произвели такое сильное впечатление на Л. Н. Толстого, что он увлекся ими, отложив всякое другое чтение:

„Очень благодарю вас, дорогой Николай Александрович, за присылку книг, непременно прочту их. Даже сейчас по получении раскрыл „Письма из Шлиссельбургской крепости“ и забыл свои дела — зачитался!

Благодарю за добрую память и не отчаиваюсь еще раз повидать вас.

Любящий вас Лев Толстой».

Да! будем бодры... будем надеяться на лучшие дни... будем работать с несокрушимой надеждой найти истину в науке и в жизни. Это упорное, неутомимое искание истины во всем и всюду является отличительной чертой Н. А. Морозова с самых юных лет — в тюрьме и на свободе. С трудом передвигаясь по мрачному каземату Алексеевского равелина, испытывая при каждом движении страшные колючие боли в ногах, он повторял: „Я буду еще жить, и все, что я теперь знаю, еще увидит свет, и знание истины сделает людей счастливее“.

Предлагаемая краткая биография не претендует на полноту, имея целью лишь ознакомить в общих чертах с деятельностью, главным образом, научною — Н. А. Морозова и послужит лишь материалом для полной биографии, всесторонне освещающей движение мысли. Полную же оценку заслуг Морозова в области науки дадут со временен специалисты.

В отдельном флигеле барского дома в имении Борок. Ярославской губернии, родился 25 июня 1854 года Николай Александрович Морозов. Отец его, богатый помещик, был, по своей бабушке Екатерине Алексеевне Нарышкиной сродни Петру Великому. В начале пятидесятых годов он встретил в одном из своих поместий необыкновенно красивую и умную крестьянскую девушку, дал ей вольную и увез в свое имение. Это и была мать Н. А. Морозова, сохранившая до самой смерти, несмотря на преклонные годы и потерю зрения, следы былой красо:ы. Она обладала известным литературным вкусом, с увлечением читала, знала наизусть многое из Пушкина, Лермонтова, Крылова и Гоголя. По своему развитию она стояла неизмеримо выше заурядной крестьянской девушки и сама научила Н. А. читать, писать и четырем правилам ариѳметики.

Морозов, по его словам, стал себя помнить очень рано, и его первые воспоминания относятся еще к тому времени когда он не умел ходить.

В его памяти ярко запечатлелся день, когда мать с няней Татьяной решили, что ребенку пора ходить самостоятельно. Для этого они уселись на стульях в нескольких шагах друг от друга, няня поставила мальчика между своих колен и велела идти к маме, протягивавшей ему руки. Н. А., помнит до сих пор, как он долго колебался и со страхом глядел на огромное пространство, отделявшее его от матери. Наконец, он решился сделать несколько шагов и попал в протянутые руки.

Затем он запомнил день, когда няня Татьяна вынесла его на руках на двор, чтобы показать северное сияние.. Ока объяснила ему, что эти „огненные столбы“ показываются перед морозом. .

Когда Н. А. было четыре года, няня показала ему на небе комету с длинным хвостом. Будущий астроном был так поражен и напуган ее видом, что образ ее навсегда запечатлелся в его памяти. Позже, через двадцать лет, он увидел в астрономической книге изображение кометы Доначи, тотчас узнал в ней свою старую знакомую и мог вычислить, что ему было четыре года, когда он увидел ее впервые.

Усадьба в Борке, где рос Н. А., была разбросана в ооширном, живописном парке с лужайками, холмами, аллеями, беседками и прудом. Жизнь среди деревенского приволья сроднила его с природой, он стал одухотворять ее и приобрел еще в детстве вкоренившуюся навсегда привычку здороваться по утрам и прощаться по вечерам с деревцом, облаком, птичкой, луной и звездами, как с живыми существами. Для пего, как убежденного пантеиста и естественника, все в природе полно движения и жизни.

Десяти лет Н. А. уже ясно отдавал себе отчет во всем окружающем. Брак его родителей по был освящен церковью, и это порождало в те времена всевозможные недоразумения и конфликты в той дворянской среде, к которой принадлежал его отец. Н. А. видел в детстве свою мать часто плачущею, и его наблюдательный ум и чуткое сердце не могли не отозваться на совершающуюся около него несправедливость.

В душе его появилось даже какое-то озлобление против отца. К этому времени у него стали возникать первые религиозные сомнения. Эти сомнения очень мучили его, но не с кем было поделиться ими, не к кому было обратиться за их разрешением, так как сверстники стояли гораздо ниже его по развитию и вовсе не задумывались над подобными вопросами. Мальчик стал задумываться над вопросом, почему одни наслаждаются богатством и роскошью, в то время как другие живут в нищете. Убедившись, что даже няня Татьяна, которую он считал рассудительнее отца и матери, не может удовлетворить его любознательность, он ушел в себя, становился замкнутым. Таким образом окружающая обстановка наложила печать на душу Морозова, содействовала развитию в мальчике сосредоточенности, которая сыграла такую огромную» роль в будущем.

Наслушавшись от нянек и прислуги страшных рассказов о русалках, мертвецах, о портретах, выходящих ночью из своих рам, Н. А. уже с десяти лет старался нарочно посещать страшные места для того, чтобы подавить в себе всякий суеверный страх. В богато убранном доме в Борке, с бальным залом, огромными зеркалами, биллиардной, оружейной, — находилась еще комната, где помещались портреты предков в больших золоченых рамах. Особенный страх возбуждал в мальчике портрет прадедушки, глядевший со стены искоса, причем взгляд его был особенно жесток и высокомерен. Всякий раз, когда мальчику приходилось вечером или ночью, яри лунном свете, проходить мимо портрета, — его охватывал ужас, и холод пробегал по спине. Он нарочно проходил ночью мимо пугавшего его портрета, останавливался перед ним и вглядывался, несмотря на то, что волосы шевелились на его голове от страха. Он ходил нарочно на берег озера в парке, ночью медленно обходил его кругом и так же медленно возвращался домой.

Когда мальчику минуло восемь лет, была приглашена в дом гувернантка. Старая няня очень жалела детей, которых собирались запрячь в науку, и так горько плакала о них, что напугала Н. А. и его сестру Катю. Они собрали все свои игрушки и запрятали их от будущей мучительницы далеко, во флигеле, за няниной лежанкой.

Эта первая гувернантка Глафира Ивановна или — как ее называли няня — Графиня Ивановна — не внушала детям симпатии, относилась к ним очень сухо и формально, совершенно не стараясь заинтересовать их своим преподаванием. И дети отчаянно зевали на ее уроках и старались поскорее отделаться от них. Н. А., как мальчик живой и предприимчивый, скоро придумал способ сокращать эти неприятные для него уроки. Стоило гувернантке выйти на минутку из классной, и он тотчас вооружался длинной кочергой и переводил стрелку висевших под самым потолком часов — на полчаса вперед. Гувернантка совершенно не догадывалась об этих проделках и только удивлялась, как быстро идет время. Таким образом уроки оканчивались раньше и, побегав и нашалившись вдоволь, мальчик возвращался под вымышленным предлогом в классную для того, чтобы перевести кочергой стрелку обратно. Эго продолжалось почт весь учебный год до тех пор, пока „Графиня Ивановна“ не поймала своего ученика на этой проделке.

Позже был приглашен гувернер, и учение сразу пошло иначе. Гувернер Морель умел внушить своим ученикам симпатию к себе и интерес к учению, и ученик поглощал с жадностью все преподаваемое учителем. С этого момента Н. А. стал усиленно заниматься составлением различных коллекций растений, насекомых и окаменелостей. Он писал из Шлиссельбургской крепости: — „Нет ничего хуже преподавателя, который не умеет внушать своему ученику никакого другого чувства, кроме страха. Ребенок еще не может отличить учителя от его науки, и если первый не внушил ему к себе симпатии, то он будет относиться с недоброжелательством и ко всему, что он говорит“. — (Письма из Шлис. креп., стр. 89).

Еще большее влияние оказала на Н. А. позже случайная встреча с известным педагогом Ф. Ф. Резенером.

Резенер с первого раза отнесся очень серьезно к занятиям и коллекциям мальчика, внимательно выслушивал его, как товарища, без тени пренебрежения взрослого человека к ребенку. Мальчик был окончательно покорен обаянием личности этого выдающегося педагога, когда получил в дар перевод Резенера „Микроскопический мир“ Г. Эгера с надписью „от переводчика“. С того времени в душе Морозова прочно и навсегда поселилась любовь к естественным наукам.

Из подаренной Резенером книги он узнал, что в скромном человеке, собирающем растения с котомкой на плечах, или наблюдающем звезды в обсерватории, скрывается победитель мира, и звание натуралиста представилось ему еще более заманчивым.

Поступив во второй класс второй московской гимназии, он просиживал по целым дням и ночам над книгами по естествознанию, надеясь только в них найти ответы на все мучившие его вопросы.

С двенадцати лет он стал задумываться над многими общественными вопросами, человеческими отношениями, и постепенно пришел к заключению, что необходимо рассеять всякие предрассудки, омрачающие человеческие умы, необходимо стремиться к освобождению человеческой личности. К этому освобождению можно идти двумя путями: путем науки и путем активной борьбы за свободу. Н. А. был всецело на стороне науки, думая, что естествознание может рассеять все предрассудки и тем облегчить существование человека.

Идеалистически настроенный, с мягкой, нежной душой, он благоговел с юных лет перед людьми, жертвующими собой для общего блага и освобождения человечества. Но себя он не считал годным для активной борьбы и решил идти к той же цели, но только путем науки и раскрытия тайн природы.

И он с жаром набросился на изучение естественных наук и увлек за собою самых способных товарищей по классу. Вскоре у них с этой целью образовалось тайное общество. Морозову было поручено написать устав для этого общества, члены которого обязывались заниматься изучением естественных наук „не щадя жизни“. В уставе указывалось, что от развития естественных наук зависит все счастье человечества, потому что они позволят человеку облегчить свой физический труд и этим самым дадут ему возможность посвятить свободное время умственному и нравственному совершенствованию. Без этого же человек останется рабом“

„То было время всеобщего научного возрождения. Непреодолимый поток мчал всех к естественным наукам, и в России вышло тогда очень много хороших естественно-научных книг в русских переводах. Я скоро понял, что основательное знакомство с естественными науками и их методами необходимо для всякого, к какой-бы деятельности он ни предназначал себя. Нас соединилось пять или шесть человек, и мы завели род химической лаборатории“. Так, характеризует ту эпоху другой русский революционер П. Кропоткин.

Несмотря на то, что Морозов отлично учился и часто помогал товарищам, он был оставлен в пятом классе на второй год ненавидевшим его за свободомыслие учителем латинского языка.

Гимназические годы Н. А. совпали с тем временем, когда в гимназиях во всей своей неприкосновенности царил дух Каткова и гр. Д. Толстого, когда первенствующую роль играли древние языки и преподаватели — „чехи“. Схоластическое обучение подавляло всякое проявление мысли и сообразительности. Гимназии усиленно старались развить в своих учениках холодный эгоизм, самоуверенность и нетерпимость к мнениям других. Учеников заставляли зазубривать грамматические правила и исключения, а естествознание было отодвинуто на второй план и преподавание его было сокращено до миниума. Приученный с малых лет к самостоятельной работе мысли, Морозов не мог мириться с гимназической ферулой.

Впоследствии он был очень удивлен, когда сестра сообщила ему в Шлиссельбургскую крепость, что ее дети перешли без экзаменов.

— „Мне даже как-то не верится! Если бы кто заикнулся об этом в наше время, то все гимназическое начальство пришло бы в панический страх от подобного вольнодумства и послабления. За все время моего пребывания я не помню ни одного подобного случая, да его и не могло быть. Латинисты и греки в моей гимназии смотрели на учеников, как на своих личных врагов, да и мы сами так на них смотрели и ненавидели их от всей души“. (Письма из Шлис. крепости стр. 74).

Когда Н. А. был в пятом классе, „общество естествоиспытателей“ окончательно окрепло, и юноши, уже взрослыми, преследовали те же цели. Морозов сделал в обществе специальный доклад, вызвавший полное сочувствие товарищей. Он доказывал им, что труд естествоиспытателей играет для счастья человечества не менее важную роль, чем работа революционера и реформатора. Каждое новое открытие в области естествознания он считал новым окном для доступа свежего воздуха и света.

Последние годы его гимназической жизни являются самым кипучим периодом его умственной деятельности — он отдался весь своим любимым занятиям. Вся его комната представляла собой кабинет естествоиспытателя. Полки были уставлены книгами по естествознанию, стены были увешаны коллекциями. По всем углам были расставлены кипы рисунков, гербарии. На окне стоял микроскоп, лупы и столики.

По субботам здесь происходили, при очень торжественной обстановке, заседания общества, к которым все относились очень серьезно. Читались доклады, демонстрировались коллекции, и затем вечер заканчивался дружеской беседой.

Один из таких докладов Морозова произвел большой фурор. Исходя из теории Лапласа, он доказывал, что, если количество атомов в каждой изолированной звездной системе ограничено, то должно быть ограничено и число их комбинации в пространстве. Но всякий звездный мир, с механической точки зрения, сводится к комбинациям атомов, и вся его дальнейшая жизнь, до последних мелочей, определяется этими комбинациями. Из одинакового развивается одинаковое, а в таком случае история одной мировой системы должна в точности повторяться в бесчисленном количестве других систем — прошлых, настоящих и будущих, так что в бесконечности времени миры должны сменяться мирами, как волны в океане. Таким образом, через то или другое число квадрильонов лет после нашей смерти, мы можем вновь оказаться сидящими в этой самой комнате и обсуждающими эти самые вопросы, не подозревая того, что мы уже здесь были и обсуждали все это, как мы ничего не подозреваем теперь о том, что было с нами до рождения, — все в жизни должно совершаться периодически“. Кроме того, весной и осенью устраивались геологические экскурсии, и чаще всего Морозов совершал их в обществе своего товарища Шанделье в окрестностях Москвы. Здесь им даже удалось найти геологическую редкость, произведшую большой фурор — это челюсть ящера, рисунок с которой был помещен в „Университетских Известиях“ вместе с именами юных натуралистов. — „Мы лазили и карабкались при всех наших изысканиях, в буквальном смысле слова, как кошки, по огромным обрывам Москвы-реки, падали вниз, расцарапывали в кровь руки, разрывали платье и доводили себя часто до такой степени изнеможения и усталости, что валились на землю, где попало, не будучи в силах пройти и десяти шагов. Благодаря этому, мы и находили всегда больше, чем пожилые, солидные люди, дорожащие своими членами и сюртуками“.

Вскоре они стали своими людьми в геологическом и зоологическом музеях. Н. А. кроме того еще часто бегал в анатомический театр, где работал наравне со всеми медиками, как завзятый анатом.

Большинство геологических экскурсий Морозова в этот период были полны приключений. Очень часто приходилось ночевать под дождем, грозой, подвергаться различным опасностям. — „Достаточно сказать, что за последние два года моей гимназической жизни не проходило почти ни одного праздника, рассвет которого не заставал бы меня в окрестностях Москвы, нередко верст за сорок от нее, с тем или другим товарищем, судя по роду экскурсии, так как я интересовался и собирал коллекции не по одной палеонтологии, но и по другим наукам, между тем как остальные члены были односторонни. Могу только сказать, что никогда в другое время моя жизнь не была полна такой кипучей деятельности и оживления, как в этот период, когда мне было около восемнадцати лет“.

Так продолжалось до 1874 года, когда Морозов в первый раз и совершенно случайно столкнулся с тогдашними революционерами (которых называли в то время радикалами, в отличие от мирных либералов), существования которых он до сих пор и не подозревал. К этому времени в душе Морозова, в виде протеста против классического мракобесия в гимназии, прочно обосновались те идеальные стремления к свободе и благу человечества, которые привели его впоследствии в Шлиссельбургскую крепость. Его поразили героические фигуры радикалов на мрачном фоне тогдашней русской действительности, когда подавлялось всякое проявление человеческого духа. Их горячие, юношеские речи были только отзвуком его собственных мыслей и давно волновавших его вопросов. Деятельность радикалов поразила его, привела в восторг, но у него не было желания следовать по их пути. Обучение рабочих азбуке и другим премудростям он считал слишком мелким делом в сравнении с привлекавшею его деятельностью профессора, ученого.

— „Ко всем безграмотным и полуграмотным людям я относился в то время совершенно отрицательно. „Серая народная масса“ представлялась мне вечной опорой деспотизма, об инертность которой разбивались все величайшие усилия человеческой мысли, и которая всегда топтала ногами и предавала на гибель своих истинных друзей. Еслн бы меня спросили в то время, в ком я думаю найти самого страшного врага идеалов свободы, равенства, братства и бесконечного умственного и нравственного совершенствования человека, то я, не задумываясь, ответил бы: „в русском крестьянстве понимал под этим именем только тогдашнее крестьянство семидесятых годов, так как я привык мечтать о будущих поколениях человечества, как стоящих на еще большей степени умственного и нравственного развития, чем самые образованные люди современности, и всю массу будущего народа представлял себе ничем не отличающейся от интеллигентных людей“. .

Но это отнюдь не доказывает, что он относился с презрением к так называемому простому народу. Наоборот, у него в то время успел сложиться вполне отчетливый взгляд на ненормальность общественного строя. Ему представлялись совершенно бессмысленными подразделения людей на дворян, крестьян, рабочих. Он считал более правильным разделить людей на образованных и невежд, чтобы таким образом всякий невежда, поучившись, мог перейти в разряд образованных. Он признается, что у него не было тогда ни малейшего представления о „сословных интересах“ и „борьбе классов“, как главном двигателе истории.

Зимой 1874 г. Н. А. был в первый раз введен в кружок тогдашних социалистов, где и встретился с видным впоследствии деятелем революционного движения семидесятых годов С. М. Кравчинским-Степняком. Несмотря на то, что Морозов шел на это первое собрание с трепетом восторга, предвкушая счастие увидеть воочию эти героические фигуры — ему пришлось в этот же вечер вступить в спор с членами собрания, так как их взгляды во многом противоречили его юношеском убеждениям, сложившимся среди деревенской жизни.

Он был очень огорчен, что при первом же знакомстве с этими замечательными людьми пришлось возражать ем. Он так жаждал сойтись с ними и боялся уронить себя в их мнении. Но врожденная благородная правдивость не позволяла ему лгать и притворяться, и он не мог не возражать, когда люди отрицали всякую науку и призывали искать обновления в среде простого народа. Он допускал, что привилегированное положение портит человека нравственно, но наука расширяет его кругозор, развивает в нем более глубокие чувства. Ему страстно хотелось верить их смелым речам, но слишком трудно было сразу признать излишним ярмом ту науку, которая должна была составить все содержание, весь смысл его жизни. В этом кружке нашлись люди, осудившие его за это возражение, но были и разделявшие его взгляды.

В конце вечера Н. А. обратился к хозяйке квартиры, где происходили собрания, Алексеевой, — с вопросом, какую науку они отрицают. И она поспешила его успокоить, сказав, что они отрицают только официальную науку. — „То-есть — Закон Божий, латынь, греческий?“ — радостно переспросил он. — „Ну да“, мило улыбаясь, ответила Алексеева. — „Такую науку и я отрицаю“, успокоил себя юноша.

На собраниях у Алексеевой он вскоре близко сошелся с Кравчинским, Шишко, и Елцинским—Клеменцом, и почувствовал к ним особенное уважение, когда узнал, что их усиленно разыскивает полиция. Он не предчувствовал, что очень скоро будут разыскивать и его.

Итак, пылкий юноша с нежной, романически-настроенной душой попал в кружок так называемых радикалов, принадлежащих к Большему Обществу Пропаганды. Он совершенно не мог точно определить их воззрений, не мог разобраться в социальных вопросах, и никто не умел помочь ему в этом, так как сами радикалы не могли дать точных ответов и даже разобраться в этих вопросах. По мнению Морозова, это был не более как назревший протест учащейся молодежи и интеллигенции против попытки заменить живую науку мертвечиной, против попытки подавить живую мысль. Эти юноши, шедшие на всевозможные жертвы, были не более как продуктом своего времени, когда люди прогрессивного направления были об’единены идеей народничества, и в увлекшем их движении не было ничего антиправительственного. Это была мирная прогрессивная деятельность, носившая чисто культурный характер. Первое знакомство Морозова с радикалами совпало с тем моментом в русской общественной жизни, когда огромная волна молодежи хлынула „в народ“, и квартира Алексеевой была постоянно наполнена направлявшимися куда-то молодыми людьми. Для осуществления их цели необходимо было слиться с народом, отречься от той среды, в которой они выросли, и жить в близком общении с народной массой. Нужен был предлог для свободного проживания в деревне, и они решили выучиться какому-нибудь ремеслу. Таким образом возникла мысль основать сапожную мастерскую и научиться шить сапоги. Н. А. с Алексеевой отыскали квартирку, выписали мастера-финляндца, накупили инструментов, кожи и все необходимое для мастерской.

В первые дни существования мастерской Морозов не участвовал в работах и не показывался там. В душе его происходила в то время борьба, и он старался разрешить мучительный вопрос один, без чьей-либо помощи и совета. Он исхудал, проводил ночи почти без сна и извелся до того, что товарищи считали его больным. Н. А. понимал, что, вступив в ряды своих новых друзей, придется совершенно порвать с семьей. Он горячо любил свою мать, и одна мысль, что он причинит ей глубокое горе, повергала его в отчаяние. Об отце он почти не беспокоился. Отец, бесспорно, любил детей, но как-то не умел подойти к ним, проникнуть в их детские думы и редко проявлял свои родительские чувства. Если сын присоединится к „шайке нигилистов“, то отец постарается вычеркнуть его из своей памяти и даже запретит домашним вспоминать о нем.

Но, думал Морозов в те мучительные дни, у каждого революционера есть семья, близкие, и они жертвуют всем для блага родины. Неужели он будет спокойно пользоваться всеми благами жизни в то время, как его друзья будут терпеть лишения и жертвовать собой для народа! Он видел своих друзей рассеянными по лесам, бесприютными на обрывах и голых скалах, представлял себе их в тюрьмах и сырых рудниках. — „Лично я вовсе не чувствовал какой-либо боязни перед тюрьмой и рудниками. Совершенно напротив: мысль об опасности всегда имела для меня что-то жутко привлекательное...

„О тюрьмах я думал тоже не раз, и они меня нисколько не пугали. Я представлял себя в мечтах брошенным в мрачное, сырое подземелье, на голый каменный пол, с обязательными крысами и мокрицами, ползающими по стенам, или в высокой башне, куда сквозь щель вверху пробивается лишь одинокий луч света, представлял себя умирающим в пытках, никого не выдав, и это приводило меня в умиление

Но вместе с тем его мучила мысль о будущей ученой карьере, любимых естественных науках. Ему казалось минутами, что он ни за что в мире не расстанется со своими коллекциями, книгами и микроскопом.

Несколько дней в душе его происходила мучительная борьба. Это были самые критические и решительные дни его жизни, и он старался даже не видеться со своими новыми друзьями

В одно прекрасное утро он проснулся с готовым решением. Он не может бросить своих друзей, не в силах потерять уважение Алексеевой, в которую уже был влюблен.

Жребий был брошен, и судьба юноши, мечтавшего об ученой карьере, была решена. Никто не узнал, какие тяжелые, мучительные дни и ночи он только что пережил, прежде чем решил повернуть свою жизнь на этот новый путь.

Он об’явил о своем решении жившему с ним товарищу. Молча и грустно напились они в последний раз чаю, и Н. А. стал укладывать свои вещи, распределяя, что кому отдать. Он роздал решительно все, до платья и белья включительно, оставив себе только кошелек с деньгами, револьвер и часы. Он решил не сообщать родным о крупном переломе в его жизни. „Пусть думают, что я погиб“

Вместе с товарищем Мокрицким он отправился в какие-то ряды, купил себе чуйку, ситцевую рубаху и штаны, фуфайку и смазные сапоги. В таком костюме, остриженный в скобку, он явился в мастерскую к Алексеевой и заявил: „Я решил итти в народ!“

Алексеева, при виде его костюма, сначала рассмеялась, но затем взглянула на него серьезно и как бы с испугом. И, точно вспомнив о своих убеждениях, протянула ему обе руки и сказала: — „Как это хорошо с вашей стороны!“

Все повскакали со своих мест, обступили его, поворачивали и смеялись. Смеялся и сам Морозов.

И он уселся тотчас на табурет, выбрал себе колодку и стал под руководством мастера усердно шить свой первый простой башмак.

Мастерская существовала не больше месяца, но успехи обучавшихся сапожному мастерству подвигались вперед очень медленно. Лучше всех работали Н. А., Алексеева и Кравчинский. Морозову удалось даже сшить для Алексеевой козловые полусапожки. Это было единственное произведение, вышедшее из мастерской, на которую возлагали такие большие надежды и которой все радикалы придавали такое большое значение. Через месяц многие из них успели разочароваться. Убедившись, что шитье сапог не имеет ничего общего с революцией, решили закрыть мастерскую.

За все время существования мастерской Н. А. жил как птица небесная, не имея постоянного местожительства. Вместе с Кравчинским, Саблиным и Шишко он ночевал большею частью в квартире Алексеевой.

В первых числах мая 1874 г. он отправился с Саблины в Даниловский уезд, в имение Иванчина-Писарева, где велась пропаганда среди местных крестьян. Совершенно того не подозревая, он попал на самое крупное и самое успешное из всех когда-либо бывших предприятий революционной пропаганды среди крестьян. Ничего подобного не было ни до, ни после него во все время движения семидесятых годов. Юноши переоделись в крестьянское платье и получили крестьянские паспорта. Морозов в продолжение всей дорога в имение боялся забыть, что его зовут Семеном Вахрамеевым.

В имении им пришлось, по совету Иванчина-Писарева, переодеться рабочими.

Войдя в близкое общение с крестьянами, Морозову, по его собственному признанию, хотелось не столько проповедовать общественные и политические вопросы, сколько изучить народ, войти в его трудовую жизнь и убедиться воочию, насколько крестьянство подготовлено для того, чтобы помочь интеллигенции в борьбе за свободу. Он принимал деятельное участке во всех крестьянских работах — пахал, косил, колол дрова, крыл соломой крыши. Саблин и Писарев посмеивались над ним, говорили, будто он ходит тайно к речке, обливает себе лицо водой и ложится на солнечном припеке, чтобы загореть и больше походить на мужика.

Но такая спокойная, лишенная всякой серьезной двятельности жизнь скоро перестала удовлетворять Морозова. Как-то за утренним чаем он об’явил, что уходит на Волгу в бурлаки. Сначала все рассмеялись, но, убедившись, что решение Морозова вполне серьезно, уговорили его устроиться в кузнице, в двенадцати верстах от имения Иванчина-Писарева.

Морозов быстро освоился с жизнью и работой кузнеца. Во время работы к кузнице часто стекались окрестные мужики и заводили философские разговоры. Морозов старался подробно отвечать на все их вопросы и даже пробовал об’яснять им различные явления природы. Книжек ему не пришлось им раздавать, так как крестьяне были почти поголовно неграмотны.

Все шло хорошо и спокойно, но неожиданно появилась Алексеева и сообщила, что Иванчин-Писарев получил сведения о грозящем ему аресте. Из имения немедленно уехали Саблин, Клеменц-Елцинский, Писарев и медик Львов. Осталась только Алексеева с женой Писарева.

Алексеева советовала Морозову скорее оставить кузницу, так как могут нагрянуть и туда. Но он решил оставаться, пока не появятся для обыска в имение.

События не заставили себя ждать: вскоре он получил экстренную записку — в имении был обыск и оставлена стража.

Прежде чем уйти окончательно из деревни, Морозов решил непременно пробраться в имение и увидеться с Писаревой и Алексеевой. Ползком и крадучись, он пробрался туда, рискуя ежеминутно попасть в руки стоявшей у дома стражи. Здесь ему сообщили все подробности обыска, и в ту же ночь он ушел из имения и направился в Москву.

В Москве его разыскивали давно. Он узнал здесь, что отец обещал помочь III отделению в этих поисках.

Морозов пробирался в Москву со смутной надеждой в душе, что он может еще вернуться в семью, на прежний путь, и посвятить свою жизнь научной деятельности. Но теперь он понял, что все кончено, возврата нет, и все пути, ведущие к науке, к профессорской деятельности, для него закрылись навсегда.

— „Теперь все это было кончено. Дороги к прошлому были отсечены и отсечены не мною, а посторонней силой, помимо моей собственной воли. Несмотря на свою молодость, я слишком много читал, чтобы не знать, что нигде в мире, за исключением нашей родины, не сочли бы возможным губить всю жизнь человека и посылать его в тюрьму и ссылку из-за того только, что он, получив противоправительственную книжку от своего приятеля, не побежал сейчас в полицию предать своего друга на распятие, а скрыл книжку у себя, или — еще хуже — одобрив ее содержание, дал ее на прочтение другому своему приятелю. Во всей своей жизни и деятельности я еще не видел ничего такого, за что меня было бы можно сажать в тюрьму. Если бы я попался — думал я — с оружием в руках, в партизанской войне — тогда другое дело. Против оружия каждый имеет право употребить оружие или, захватив врага в плен, заключить его в тюрьму. Но ничего подобного я до сих пор не сделал и, даже живя в народе, больше наблюдал и изучал его, чем призывал к борьбе, а между тем для меня теперь уже не оказывалось более никакой дороги, кроме той, на которую я только что стал“.

С другой стороны, ему доставляла некоторое утешение мысль, что разыскивающая его полиция как бы снимает с него ответственность за то горе, которое он причиняет своей семье и, главным образом, матери.

Если бы Н. А. не угрожал в 1875 г. арест и ссылка, он продолжал бы мирно работать для поднятия умственного и нравственного уровня народной массы. До сих пор у него, как и у остальных членов Большого Общества Пропаганды, не было еще мысли о насильственном изменения общественного строя. Он стремился лишь просветить простой народ, обучить его грамоте и помочь ему избавиться от нищеты и рабства. В то время все члены многочисленных кружков саморазвития, по словам П. Кропоткина, старались узнать у самого народа, каков его идеал лучшей социальной жизни. Столкнувшись лицом к лицу с тяжелою действительностью, Морозов увидел только один исход — или бросить всякую мысль о культурно-просветительной деятельности в среде народа, или же взяться за подготовку почвы для этой деятельности путем политической борьбы. Он был лишен всякой возможности вернуться под родительский кров и продолжать мирную работу, так как его искали всюду, и всюду его сопровождал призрак неизбежного ареста и ссылки.