Соломония Сабурова

Александра Константиновна Сизова. Соломония Сабурова

Исторический рассказ XVI века

I

Июль месяц. Жарко, дождя давно не было. В душном воздухе стоит какая-то мгла, даль подернута туманом, так что нельзя определить, где кончается небо и где начинается земля. Ветра ни малейшего, ни один лист на дереве не шелохнется. Все живое попряталось, укрылось в тень. Раздолье только кузнечикам! Завели они свою однообразную музыку и тянут утомительно-скучную, бесконечную песню. Жутко и тяжко быть в такую пору в дороге!

Вон на опушке леса, в облаке густой пыли, едут какие-то всадники. Между ними есть несколько богато одетых. Они понукают своих усталых коней, которые то и дело отфыркиваются, потому что пыль, подымаясь столбом, набивается им в глаза и ноздри. Вот они въехали в бор, где не так пыльно, но зато стало еще более душно. На красноватых стволах сосен капли выступившей смолы блестят, как янтарь на солнце. Чувствуется ароматный запах хвои и слышится таинственный ропот и шум ветерка, пробегающего по вершинам сосен.

Всадники едут по дороге молча. Они утомлены, невеселы, и им не хочется нарушать тишины бора ни речью, ни песней. На них цветные кафтаны, из-за которых красиво выглядывают узорные вороты их рубашек. На кафтанах нашиты отложные воротники, цветные же, бархатные. Шапки на них алого и жаркого цвета с небольшой опушкой, обувь — цветные сафьяновые сапоги с острыми носками. Лошади также нарядно убраны: они покрыты шитыми попонами из красного сукна, а вместо поводьев у них висят на шее гремячие металлические цепи. При малейшем движении лошадей цепи эти издают резкий и довольно приятный звук.

Всех ехавших было шесть человек. Впереди ехал всадник пожилых лет с большой окладистой бородой. Он был погружен в глубокую думу и не замечал, что конь его тоже будто дремлет. Старик этот был князь Владимир Дмитриевич Ростовский. Он был ближним человеком при дворе Иоанна III и теперь принял на себя передачу важного поручения своему соседу, боярину Сабурову. С ним ехал другой сосед — молодой Андрей Тучков, который то и дело юлил около старого князя. Ему хотелось о многом расспросить Владимира Дмитриевича, да все не удавалось вызвать его на беседу. Наконец Тучков не вытерпел и, поравнявшись с князем, обратился к нему с разговором:

— Князь! Я вот уж сколько времени еду рядом с тобою, а ты так задумался, что к тебе и приступу нет!

— У меня есть о чем подумать, — начал неторопливо князь. — Не радует меня наше посольство. Видно, чует наш государь-батюшка, что приспел ему конец, коли так торопится с женитьбой великого князя Василия. Не слепые мы, видим, как он сильно изменился с кончины княгини Софьи Фоминичны. Поговаривает все о смерти, о женитьбе сына тревожится. Боится он не дожить до свадьбы, вот почему теперь так и торопит нас.

— Признаться, князь, у нас так дивовались тому, что сыну-то его уже двадцать шесть лет, а он все еще не женат! По-нашему, это перестарок. Ивана-то женили пятнадцати лет, а сына-то еще, поди, ни на ком и не сватали.

— Не статочное дело вы надумали! Видно, немного вы знаете! Редкий год проходил без сватовства, да все Бог не приводил… Уж и гневался великий князь на немца, что тот не отдал свою дочь за нашего, да делать нечего! Воля не своя. Подумали они, потолковали да и решили выбрать сыну невесту из подданных. Такая жена хоть знатности не прибавит, зато одной веры, ну и родителей почитать будет.

— Скажи ты мне, князь, правда ли, что надумал выбрать невесту из подданных грек Юрий? Слышно, большую силу он у вас имеет.

— Правда твоя, Андрей, это его дело. Видишь ли, в их стране такой был обычай. Смекаем мы, что не без умысла он тут действует. Своя дочь на возрасте, вот и думает ее пристроить да сделать великой княгиней. Как соберут красавиц со всей земли, так и видно будет, кого выберут. Ну да коли Бог не попустит — не будет управлять нами опять грекиня. Глянь, показалась усадьба Сабурова! Дочь его я видал, уж такая-то красавица…

Бор кончился, дорога пошла открытым местом, и усадьба Сабурова была отлично видна. На дворе, обнесенном забором с крепкими воротами, стояли хоромы в три избы да два пристенка. Особо стояли все хозяйственные пристройки: клети, мыльня, скотные дворы, кладовые, погреба и ледники. Позади дома был большой плодовый сад, в котором виднелось много яблонь, много грушевых и вишневых деревьев.

Всадники стали стряхивать пыль со своих одежд и припустили лошадей рысью. Больше всех охорашивался и горячил своего коня Алексей Никитич Беклемишев. Это был еще очень юный всадник, он был близким соседом Сабурова и, провожая к его усадьбе царских посланных, мечтал увидать красавицу, о которой так много говорили во всем околотке. Было время, когда, живя по соседству и будучи одних лет с ее братом, он, бывая в усадьбе Сабуровых, встречал Соломонию еще девочкой, но прошло три-четыре года, и он теперь уже не живет в деревне, а служит в Москве в боярских детях. Вид знакомого бора, дома и сада заставил и его в воспоминаниях вернуться назад, к счастливой поре жизни, к отдаленному детству. Вот этой самой проторенной дорожкой он езживал к другу и часто с ним рядом возвращался с охоты. Случалось, что они, бывало, говорили о Соломонии, и как сейчас видит он ее, бегущую к ним навстречу.

Не успели всадники подъехать к воротам, как их прибытие уже было замечено в усадьбе Сабурова. Когда они сошли у ворот с коней, желая показать свое уважение к хозяину, Юрий Константинович в сопровождении сына и слуг уже вышел к ним навстречу на крыльцо.

Сабуров незадолго до приезда гостей вернулся с хозяйства и отдыхал, сидя под окошечком. Заметив пыль на дороге, он стал внимательно вглядываться, и когда увидал нарядных всадников, то поторопился выйти им навстречу.

Обменявшись с гостями поклоном и приветом, хозяин пригласил их в покои и сам пошел впереди приезжих.

Гости вошли в дом, стены которого внутри были обшиты красным тесом, тщательно выструганным. С особой заботливостью был украшен потолок резьбой из липового дерева. Так же украшены были окна и двери по наличникам и по подзорам. Вокруг всех стен стояли простые дубовые лавки, а у входа лавка оканчивалась коником. Окна были слюдяные, мелкой клеткой. В углу главной комнаты хором выделялась изразцовая, ценинная печь. В переднем, или красном, углу под образами стоял простой дубовый стол. Сюда, как на самые почетные места, и усадил своих гостей Юрий Константинович, после того как они, войдя, помолились на образа.

Хотелось хозяину скорее узнать, с чем присланы приезжие из Москвы гости, да надо было дождаться, пока сами заговорят. А они неторопливо, молча, чинно рассаживались по местам.

— Ну, хозяин, — начал наконец старший боярин, — приехали мы к тебе не своей охотой, а государевой волей, по его великокняжескому приказу. Изволь его государскую грамоту выслушать.

При этих словах хозяин и его гости поднялись со своих мест, а дьяк, приехавший с князем Ростовским, стал читать грамоту:

— «От великого князя Ивана Васильевича всея Руси в нашу отчину. Послал я в свою отчину ближнего боярина князя Ростовского и дьяка Семена Силантьева, чтобы смотрели у вас дочерей-девок сыну нашему в невесты. И как к вам сия наша грамота придет и у которых у вас будут дочери-девки, и вы б с ними часа того не медля ехали в Москву, а дочерей бы у себя девок не таили, везли часа не мешкая. А который из вас дочь-девку у себя утаит и к боярам нашим на показ не даст и в Москву не повезет, и тому от меня быть в великой опале и казни. А грамоту посылайте меж себя сами, не издержав ни часа».

Юрий Константинович был ошеломлен. Дело было невиданное и неслыханное! Надо было, чтобы посланные еще раз объяснили ему смысл царского указа.

— Что же это такое? Значит, и мне везти дочь в Москву?

— Вестимо так, батюшка Юрий Константинович! — заметил ему князь Ростовский. — Да чтобы не навлечь гнева великокняжеского, ты и не откладывай, а поторапливайся с отъездом.

— Дело это великое, — отвечал хозяин, — и мы о нем не медля поразмыслим. А теперь пора и о гостях подумать, об их угощении и отдыхе.

И он заторопился, приглашая гостей в столовую палату.

Гости знали, что отказом от угощения не отделаешься, да притом голод и дорожная истома манили их к сытному ужину и мягкой постели. Поэтому они все весьма охотно последовали за хозяином и его сыном, отложив до завтра все помыслы об отъезде.

II

Сабуровы были потомки мурзы Чета и пришли к нам на Русь из Орды. Прежде они носили фамилию Зерновых, а в 1330 году пожелали креститься. У одного из Зерновых было два сына: один, по имени Федор, прозывался Сабур, а другой, Иван, известен был под именем Годуна. Потомки Сабура и стали называться по его прозвищу Сабуровыми, в отличие от потомков Годуна, которые назывались Годуновыми. У Юрия Константиновича, внука Федора Сабура, было большое семейство, и наш рассказ застает его уже стариком и вдовцом. Жена его умерла пятнадцать лет назад, оставив ему четверых сыновей и грудного ребенка, дочь Соломонию. Старик сильно привязался к своей единственной дочери и перенес всю нежность любви к покойной жене на эту крошку. Все соседи сватали ему своих дочерей, но мысль об участи Соломонии при мачехе оберегала его от второго брака. Братья очень любили и баловали свою сестру и, видя, что она, вырастая, становится красавицей, гордились ею.

Натура у Соломонии была прекрасная, из тех, которых баловство не портит. Она была ребенком очень живым и веселым, а в родной семье привыкла к ласкам и вниманию, к той сердечной теплоте, которая была для нее главной украсой жизни. Девушка в пятнадцать считалась тогда невестой, но никто в семье Сабуровых и не помышлял о том, что и Соломония уже невеста. Сама же Соломония была так довольна своим положением, что желала как можно долее в нем оставаться, как можно долее не покидать родительский дом. Она еще нисколько не скучала в своем высоком тереме, окруженная заботами своей мамушки и старухи тетки, сестры ее матери. Не хотелось ей покинуть своей уютной светлицы, сплошь заставленной пяльцами с разной начатой работой, не хотелось покидать тенистого, густого сада, в котором она с детства привыкла гулять, прислушиваясь к пению пташек Божьих.

Наутро, в то время когда весь дом был полон толков о приезжих гостях и о цели их приезда, Соломония сидела в своей светелке у окна и пересматривала монисты. На передней лавке сидели две старушки и занимались рукодельем. Молодая девушка была в полном смысле слова красавица: высокого роста, белокурая, румяная, с очень большими темно-карими глазами. Но лучшим украшением ее прелестного лица была улыбка ее очаровательных уст, которая обнаруживала белые как жемчуг зубы. Руки ее были заняты низаньем мониста, которое она, засмотревшись на ласточек, сновавших взад и вперед мимо окна, неловко дернула и рассыпала. Старуха тетка, увидев это, начала ворчать:

— Что ты это наделала? Надо подобрать, а то растеряешь корольки! Ведь знаешь, что монисто из них следует носить каждой девушке.

— Знаю, знаю, тетенька, ты мне сколько раз говорила, что корольки назначены Богом, для того чтобы беречь от порчи и сглаза. Недаром они растут в море крестом! Сейчас подберу и нанижу их снова, а то ночью будут плохие сны сниться! Ах, кстати сказать, тетушка, какой я страшный сон нонче видела! Хочешь расскажу?

— Ну расскажи, пожалуй, Соломонидушка.

— Пошла я будто с вами по грибы. Зашли мы в чащу леса и только выбрались на поляну, видим — солнце низко. Ну и стали мы подумывать, как бы нам домой. Посмотрели мы вокруг — места все незнакомые. И очутились под конец внизу большой-большой крутой горы. Назад нам некуда идти: бор темный как будто сам на нас надвигается, а впереди гора стеной поднимается, а по всей-то горе точно пестрый ковер расстилается. Цветов — видимо-невидимо, и цветы-то все не наши, диковинные, невиданные. Наверху, вдали, чуть-чуть виднеется терем и горят его окна на солнце, как звездочки. Иду я к тому терему легохонько, будто по гладкой дороге иду, а не на страшную кручу карабкаюсь. Дошла я до терема, осматриваюсь, стою я у самого красного крыльца, и жутко мне, и страшно мне, что я людей не вижу. А и дверь у того терема сама передо мной растворяется, и вступила я в большую палату. Так я и остолбенела от того, что там увидела. В переднем углу все образа в золотых ризах, и перед каждым теплится лампада. Хожу я, осматриваюсь и сама дивлюсь, что никто меня не встретит, не приветит. Вошла в другую палату, совсем пустую, а посредине стоит большой ларь. Не успела я его хорошо осмотреть, как услышала страшный рев и увидела, что лезет из того ларя большой медведь. Встал он на задние лапы и идет меня обнимать, а когти-то у него длинные, только золотые. Читаю молитву, зажмурилась и думаю: вот когда пришел мой конец! Но медведь-то бережненько сгреб меня в охапку и снес в светлицу. Тут уж я и очнулась…

— Что ж, Соломонидушка! Недурен твой сон, не к худу, а к добру… Не к брачному ль венцу? — сказала тетушка, выслушав рассказ молодой девушки.

— Так-так, матушка! Вестимо так. Медведь всегда так-то отгадывается, — поддакнула и мамушка.

Как раз в это время внизу на крыльце стукнула дверь и послышались голоса отъезжающих гостей, которых провожал хозяин дома. Девушка вздрогнула от неожиданности, но не утерпела, чтобы не подойти поближе к окну. Гости были заняты на прощанье разговором, и только один Беклемишев заметил девушку в окне ее терема и покраснел от радости как маков цвет, узнав старую знакомую. Узнала, вспомнила его и Соломония, признали юношу и старухи.

— Ох, уж не этот ли и свататься-то приехал! — испугались они. — Ну как еще сглазит нашу красавицу!

Юрий Константинович, проводив гостей, поспешил наверх, в терем дочери. Он был встревожен и шел, чтобы отвести душу в беседе с близкими ему женщинами, сгоравшими от нетерпения. Он знал, что им хотелось бы поскорее узнать новости, привезенные нежданными гостями…

Но когда Юрий Константинович вошел в терем дочери, он вдруг почувствовал, что не может, не смеет рассказать дочери и близким своим о государевом указе.

— Соломонида! — сказал он кротко и тихо, ласково поглядывая на свое дорогое детище. — Сбирайся-ка в дорогу! Тебе судьба увидеть Москву Белокаменную!

— Москву?! Что ты это, батюшка, пугаешь девку? — заметила старуха тетка, недоверчиво поглядывая на боярина.

— Не пугаю я, сестрица, а говорю: судьба выходит.

— Батюшка, я непуглива. С тобой хоть на край света! — радостно сказала Соломония.

В эту ночь она долго не могла заснуть, и не страшный сон ей снился, не медведь косматый, а молодой Беклемишев.

Старик тоже долго не мог заснуть: предстоящая поездка не радовала его.

«Непривычное, трудное дело задумал наш батюшка великий князь! Как-то я справлюсь с его приказанием! Ох, как-то я снаряжу свое дитятко! Некому мне пособить, не дожила моя голубушка до этого. Да если бы и дожила, так тоже не порадовалась бы».

III

Недалеко от Фроловских ворот в Кремле стояли большие хоромы, к которым то и дело подъезжали крытые колымаги самого различного вида. Были и обитые коврами, и запряженные шестериком породистых, сытых коней; были и такие, которые еле тащила пара плохих лошадей, а обивка у них была просто рогожная. Из колымаг высаживались пожилые и молодые женщины, которых слуги провожали в палату, где сидели бояре. Они внимательно осматривали приезжих девиц. Если рост казался неподходящим, то прикидывали мерку. Из полутора тысяч выбрали пятьсот, имена которых переписали, и объявили им приказание еще раз явиться на смотр. Родители избранных девиц стояли тут же. На середину палаты вышел дьяк и привел их к присяге в том, что они не скроют никакого недостатка своих дочерей.

Избранные пятьсот девиц были размещены по палатам, по двенадцать в каждой. Они должны были прожить некоторое время здесь под присмотром ближних боярынь. При ближайшем знакомстве из списка вычеркивались еще и еще, и мало-помалу осталось только сто восемь.

Сам великий князь Василий Иванович часто прохаживался сюда и незаметно для девушек наблюдал за ними и за их времяпрепровождением из особого тайника. Девицы, познакомившись между собой, много рассказывали друг другу о своей прежней жизни, а во время работы занимались пением.

При этом Соломония Сабурова выделялась из числа всех девиц своим хорошим голосом. Этот голос и красота ее давно уже привлекли внимание великого князя Василия Ивановича, и он чаще других палат полюбил заглядывать именно в ту, где жила Соломония Сабурова.

Наконец наступил назначенный для торжественных смотрин день 20 августа. Уже за два дня до смотрин все девицы были осмотрены хоромными бабами и старыми, опытными боярынями, а некоторые из них и доктором-немцем. В день же смотрин, после молебна и обычных служб, великий князь должен был выбрать себе невесту.

В хоромы, где были собраны девицы, прибежали царские стольники объявить боярыням, что вслед за ними идет сам великий государь.

Место для князя Василия Ивановича давно было готово, устлано коврами и прикрыто изголовьем из рытого бархата. Все взоры на него устремились, все сердца замерли в ожидании. Наконец вдали послышались голоса и шаги…

Девицы встрепенулись, заволновались. Каждая приготовила шитую ширинку, которую должна была положить к ногам великого князя. Все разговоры смолкли, и в палате водворилась такая тишина, будто все в ней вымерло.

Князь с пожилым боярином вошел спокойно и осмотрел всех девиц. Ему нечего было волноваться: его выбор был сделан. Он чувствовал только небольшую неловкость от всех этих прекрасных глаз, устремленных на него с ожиданием и надеждой. Но вместе с тем ему приятно было сознавать, что в его власти было исполнить или разрушить мечты всех этих гордых красавиц — поднять их на высоту престола или вернуть их к прежней скромной доле.

Великий князь Василий Иванович не торопясь занял приготовленное ему место, и красавицы по очереди стали подходить к нему. Они становились на колени, кланялись в землю и клали к его ногам ширинку. Уже много прекрасных, золотом шитых ширинок лежало у его ног, раньше чем подошла Соломония. Сколько честолюбивых надежд было разбито! Сабурова подходила одной из последних…

Едва она приблизилась, едва успела поклониться в землю, как Василий Иванович поспешно достал свою ширинку и кольцо и подал смущенной красавице. Шепот пронесся по хоромам, точно один общий вздох сожаления вылетел у всех! Каждая думала, что она будет выбрала или ее богато одетая соседка; меньше всего ожидали, что выбор падет на скромную Соломонию.

Как только совершился выбор, к Соломонии подошли старые боярыни и поставили ее в стороне, а остальные девицы опять стали подходить к великому князю, и он начал их одаривать золотыми вещами.

Не успела Соломония прийти в себя от удивления, как те же верховые боярыни отвели ее в другую комнату и тотчас надели на нее дорогую, золотом шитую сорочку, которая соответствовала нашему женскому платью и опоясывалась кушаком, а поверх сорочки надели белый парчовый охабень с дорогими прошвами и низанное жемчугом ожерелье. Как только избранная невеста оделась, ее торжественно отвели в особые хоромы, где ее сейчас же окружили приставленные ей служить молодые боярыни и постельницы.

Соломония, осматривая свое новое помещение и окружавшие ее незнакомые лица, с удовольствием заметила в числе их свою мамку и любимую старую тетку.

— Милые мои, тетушка, и ты, моя дорогая мамушку, насилу-то я увидала вас! А как мне давно хотелось рассказать вам обо всем! Ведь вы еще ничего не знаете, что было со мной по приезде в Москву! Поцелуйте же меня, обнимите покрепче, приласкайте по-старому свою баловницу!

Но обе старушки стояли смущенные. Они переминались на месте и посматривали на боярынь. Соломония бросилась было целовать их, хотела обнять, но те так испуганно на нее посмотрели, что она сразу остановилась и сказала совсем упавшим голосом:

— Что же это значит, мои родимые? Или вы не рады мне? Или сердитесь на меня за что-нибудь?

— Эх, княжна-государыня, — с укоризной заметила Соломонии одна из верховых боярынь, — негоже ты поступаешь! Что ты это? Разве можно тебе бросаться на шею и целовать твоих рабынь? Аль забыла, кто ты теперь? Ведь ты им неровня — сокол ворону не товарищ. Волею князя ты возвышена, и мы тебе служить назначены!..

Соломония стояла в недоумении. Трудно было понять девушке, выросшей и воспитанной в деревне, что выбор великого князя все изменял, все переиначивал в ее жизни; что люди, близкие ей вчера, сегодня сделались ей чужими! Это была первая горечь, которую испытала девушка в своем новом высоком положении. Она поняла, что ласкаться к родным неприлично, но она не сразу поняла, что ее ожидали еще худшие разочарования.

Соломония обратилась к своим близким с новыми вопросами:

— Тетушка, милая, скажи, скоро ли увижу я своего родного батюшку? Неужели и ему стала я чужой?

Она проговорила это, и слезы полились из ее глаз.

— Что ты, что ты, княжна-государыня, опомнись! — заговорили испуганными голосами боярыни. — Ты и вспоминать-то родных не должна! Тебе негоже и отца называть батюшкой. Ведь и он тебе теперь неровня, ведь ты невеста великокняжеская!

Тяжело стало бедной девушке. Ее новое положение порывало все старые связи, заставляло ее скрывать свои привязанности; оно как-то сразу поставило ее в положение сироты. Впоследствии, гораздо позже, она поняла, что это было не более как вынужденное внешнее приличие, но уже и с этой минуты у нее явилась жизнь двойная: жизнь при людях и жизнь своя, внутренняя, скрытая от людского наблюдения.

Но не все еще было кончено: обряд продолжался.

Боярыни напомнили об этом Соломонии.

— Ну, княжна-государыня, оправься! Утри ширинкой очи ясные! Нельзя показаться тебе на людях со слезами на глазах… А ведь сейчас придут тебя поздравлять бояре! Да и великий князь разгневается, если о слезах твоих проведает, и нам достанется! Вот уж идет и священник возлагать на тебя великокняжеский девичий венец.

Соломония поспешила оправиться, облеклась в богатейший наряд и, возложив венец на голову, вышла в соседнюю палату принимать поздравление от бояр. Там был уже и князь Василий, который не сводил глаз со своей красавицы невесты.

На ее лице не было заметно никакого замешательства, когда она легким наклоном головы отвечала на низкие поклоны бояр. Соломонии пришлось долго исполнять все по обряду, и наконец совершенно измученную девушку проводили в ее терем. Давно хотелось отдохнуть ей, успокоиться, и она рада была, когда осталась одна.

Здесь она припомнила вес, что случилось с ней после отъезда из родительского дома. Все казалось ей кругом неприглядно и неприветно, а ее терем и деревня стали для нее еще дороже и казались ей еще лучше, еще милее прежнего. Она знала, что больше ей не вернуться туда, и едва удерживала слезы.

В этот вечер Соломония долго и усердно молилась Богу, и молитва ее была чиста и проста, как и прежде. Не возносила она хвалы Всемогущему за совершившуюся перемену в ее жизни — она только смиренно преклонялась пред Его волей, смиренно молила о том, чтобы Он, возвысив, поддержал ее, дал бы ей силы вынести тяжелое бремя величия…

IV

Высокие и нарядные хоромы, стоявшие неподалеку от дворца, ничем не отличались от других соседних домов по наружному виду, но, судя по тем посетителям, которые в этих хоромах часто бывали, можно было понять, что живет здесь некоренной русский. На крыльце этих хором часто появлялись люди в иноземных одеждах, а в их разговорах слышалась нерусская речь.

Вот и теперь к крыльцу этого дома подъехала богатая колымага, и из нее вышел старик в роскошном парчовом кафтане и высокой шапке. Наружность этого человека ясно указывала на его происхождение. На его лице южное солнце оставило неизгладимые следы, и, несмотря на то что ему было не более шестидесяти лет, он уже казался стариком. Волосы его были с сильной проседью, а лицо с типичным греческим носом было все в морщинах.

Это был знаменитый грек Юрий Траханиот. Тридцать три года назад приехал он к нам с греческой царевной Софьей Фоминичной Палеолог, которую вывез из Греции в супруги великому князю Ивану Васильевичу. С тех пор он и поселился в этом доме.

Внутри убранство хором соответствовало их богатой внешности. Многое здесь напоминало далекую Грецию. Везде развешаны были шелковые материи, привезенные оттуда, иконы были греческого письма, складни в серебряных и золотых ризах сканной, тонкой работы. Подсвечник, стоявший в переднем углу перед образами, был очень массивный и сделан в виде грифона. На столе стояла сулея с вином, формой напоминавшая луковицу с узким и тонким горлом. Лавки по стенам были гораздо ниже обыкновенных и покрыты пестрыми, богатыми коврами; пол был тоже устлан ковром. В комнате сильно пахло ароматическим курением, которое исходило из курильницы, скрытой в серебряной горке.

Хозяин вошел быстро, порывисто, и по всем его движениям было заметно, что он чем-то сильно расстроен. Очутившись в своих. хоромах, он вздохнул всей грудью, как человек, которому, видимо, пришлось долго притворяться и сдерживать свой гнев. Он то садился, то опять вскакивал и топал о пол ногой.

Он только что вернулся из дворца, где приносил поздравление нареченной невесте великого князя Василия Ивановича. Итак, все его хлопоты пропали, и именно тогда, когда он всего менее этого мог ожидать. Еще сегодня утром все, казалось, благоприятствовало ему, еще сегодня великий князь Василий Иванович спрашивал о здоровье его дочери…

И что, в самом деле, нашел он хорошего в этой белобрысой красавице? О, как она была ему ненавистна! И как было не возненавидеть ее с первого взгляда, когда она стала на дороге его дочери! А он-то все еще надеялся через свое дитя возвыситься и стать самым близким человеком к великокняжескому престолу…

Вот уже тридцать три года, как он бросил свою родину и поселился в Московским государстве. Кланялся, хитрил и думал наконец отдохнуть, наконец достигнуть цели… А тут опять надо хитрить, заискивать, стараться втереть жену и Магдалину на службу к этой ненавистной новой владычице! Немудрено, что, когда прочитали молитву и помянули на ектеньи княжну Соломонию, он почувствовал, как кровь отлила у него от лица, руки похолодели, между тем как вокруг него все лица засияли улыбками удовольствия.

Вспомнил он, сколько влияния пришлось ему употребить и на великую княгиню Софью, чтобы и она была за выбор сыну невесты из своих подданных. А сколько раз ему приходилось повторять рассказ о том, как выборы невест делались в Византии!

И вот все эти его старания пропали даром, пошли на пользу какого-то Сабурова, который даже спасибо не скажет! А он-то сам — чего он не испытал? Даже и теперь страшно подумать, что он пережил, когда великий князь разгневался на Софью и Василия и принял против них сторону невестки и внука. Тогда ему уже мерещились застенок и пытки, но дело окончилось торжеством Софьиной партии. И вот теперь все разрушила какая-то Соломония!

И чем дольше ходил Юрий по комнате, тем больше он волновался, тем больше припоминал, через какие неудачи он прошел в жизни, тем больше горечи закипало у него на душе…

Дверь отворилась, и в комнату вошла старуха. Лицо ее было искажено от гнева, тощие злые губы подергивались. Едва переступив порог, она заговорила по-гречески:

— Ну что теперь сидишь? Натворил беды, изверг ты этакий! Трудно тебе было постараться для твоего бедного детища? Конечно, легче было обещать и морочить нас, дур! Туда же, бывало, говорил с нами об этом сватовстве как о решенном деле. Ведь вот упрям больно, не слушался меня! Не надо было допускать этого выбора, а лучше бы прямо устроить, чтоб нашу дочь в княгини выбрали… А ты все твердил: «Такой обычай в Византии! Пусть будет все по обряду, как там водилось!»

Старик сидел молча. Он не сердился на жену и чувствовал, что она была права. Он сам теперь больше всего упрекал себя за то, что допустил привезти в Москву Соломонию и других красавиц.

— Магдалина, — обратилась старуха к вошедшей в комнату молодой девушке. — Поди поблагодари отца!

— Полно, матушка, нам не время теперь ссориться, — отвечала молодая красавица гречанка. — Не лучше ли подумать, как бы исправить беду? Ведь эту гордую Соломонию вместо венца, пожалуй, можно наградить монашеской власяницей… Свадьбы-то ведь еще не было…

— Вот это дело, дочка милая! — прервала мать речь девушки. — Можно, пожалуй, распустить такую молву, которая поможет расстроить дело. Можно бы и многое придумать…

Но в это время в комнату вошли новые посетители. Среди них были два доктора-немца, еще молодые люди, недавно приехавшие в Москву и ни слова не понимавшие по-русски. Третьим был старик, приехавший в Московию в качестве органного мастера. Старик был сумрачным и желчным ворчуном, ничем не довольным. Он только что вернулся из дворца с поздравительной церемонии и сердился на продолжительность обряда, благодаря которому он не мог давно вырваться и прийти к приятелю, где давно уж пил бы хорошее кипрское вино и наслаждался бы своим любимым розовым вареньем.

— Насилу выпустили, измучили совсем! — ворчал старик органист на ломаном русском языке, обращаясь к Траханиоту. — А тут еще впереди меня шел боярин и всем направо и налево объяснял, что выбрана в невесты великому князю русская, что она красавица и зовут ее Соломонией Сабуровой. И что же вышло? Из толпы вдруг вышел какой-то молодой человек, не знаю, стольник или боярин, и стал говорить, что старик ошибается, что не может быть, чтобы Соломония Сабурова была избрана. Этот молодой человек казался очень взволнованным и начал спорить со стариком и горячиться. Мне стало досадно, что мне мешают двигаться вперед, я растолкал толпу и поспешил скорее сесть на коня.

Сначала Юрий Траханиот, занятый своими мрачными думами, рассеянно слушал приятеля-органиста, но потом его рассказ вдруг почему-то задел Юрия за живое. Ему как-то сразу пришло в голову, что прежде всего надо разузнать, кто этот молодой человек, а там уж видно будет, что можно предпринять. Тогда же решил он, что дознается и разыщет, кто этот юноша, который принимал так близко к сердцу судьбу Соломонии.

Хитрый грек не высказал гостям своих сомнений, не выдал тайных помыслов, но целый план разом зародился в его голове. Этот план настолько занял его, что вскоре после ухода гостей он не вытерпел и, несмотря на позднее время, решился пойти пошататься по городу, чтобы успокоить свое волнение прогулкой.

Ночь была тихая, ясная. Воздух был прозрачен, дневной шум давно уже затих.

Было уже десять часов вечера. Вся Москва и все подгородные слободы были погружены в глубокий сон. Только собаки кое-где лаяли, позвякивая своими цепями. Все спало, не спала только злоба, и мрачные замыслы роились в голове хитрого грека Траханиота в то время, как он шагал по стихнувшим улицам Москвы Белокаменной.

V

«Девичье сердце забывчиво, девичье горе переходчиво». Так гласит старинная русская пословица, и в ней много правды. Оправдалась эта пословица и на Соломонии. Блеск и роскошь, окружившие ее во дворце великокняжеском, скоро ее ослепили, скоро заставили забыть об укромном родительском доме. Она стала мало-помалу входить во все обычаи двора и ко всему относиться с понятным любопытством и желанием все поскорее узнать и испытать. Вот почему и на завтра еще с вечера у нее была забота, и забота немалая: она знала, что в этот день, 1 сентября, будет происходить действо Нового года, и ей хотелось видеть это торжество.

Весело проснулась она, обвела глазами терем и позвала сенных девушек.

— Что? не проспала ли я? Не взошло ли уже солнце? Надо торопиться, а то пропустим приготовления к торжеству! Помню я, как мне в деревне тетушка о Семен-дне рассказывала и говорила, что этот обычай ввела Софья Фоминична, как в ее стране.

Одевание Соломонии заняло много времени. Самым долгим и трудным было причесывание, хотя здесь на это дело было много искусных рук. Косы Соломонии были разделены на множество маленьких косичек и красиво заплетены наподобие рогожки. Ей хотелось последнее время пощеголять своими чудными шелковистыми волосами, недалек был уже тот день, когда их навсегда прикроют головным женским убором.

Причесав Соломонию, боярыни принесли ей сундук с кузней, то есть с драгоценностями, подарок жениха. Из него она достала себе разные украшения. Надев их, она велела подать маленькое четырехугольное зеркало, большую редкость в то время.