Нина Атлас (Окс) — ДО

Нина Атласъ

(Разсказъ).

Вчера я встрѣтилъ Нину Атласъ. Ее зовутъ теперь Антониной Осиповной, и у нея двое дѣтей, — почти такія же большія, какъ мы были тогда… Она худенькая и стройная, и глаза у нея еще молоды… Но на вискахъ выбѣгаютъ изъ тяжелыхъ черныхъ волосъ двѣ сѣдыя пряди. Моя голова почти совсѣмъ бѣлая… Это было давно, давно. Но я помню все, до мелочей, и вспоминать радостно и жутко: прошлаго не вернешь! — Я спросилъ Нину, помнитъ-ли она? Она вздрогнула и улыбнулась.

— Все можно забыть, — тихо сказала Нина, — только не то время, когда дѣтство превращается въ юность.

I.

Въ то утро, ясное майское утро, мой отецъ, содержатель единственной въ городѣ по-европейски устроенной гостинницы — «Петербургской», Иванъ Ивановичъ Бакаловъ, вошелъ ко мнѣ въ комнату съ телеграммой въ рукахъ.

— Угадай-ка, Митька, кто ѣдетъ? — сказалъ онъ мнѣ, — и не дожидаясь отвѣта, воскликнулъ:

— Атласъ!

Я вскочилъ съ кровати, на которой лежалъ съ толстымъ томомъ «Донъ-Кихота» въ рукахъ, и вырвалъ изъ рукъ отца телеграмму. Въ ней было только три слова: «Приготовьте комнаты. Атласъ».

— И Нина пріѣдетъ? — спросилъ я, возвращая депешу.

— Вѣроятно. Видишь — «комнаты», значитъ двѣ комнаты. А ты помнишь Нину?

Помнилъ-ли я? Прошло восемь лѣтъ съ тѣхъ поръ, какъ тяжелый пароходъ австрійскаго общества увезъ эту тоненькую дѣвочку съ большими глазами, и я успѣлъ превратиться почти въ юношу. Но я помнилъ ее, потому что она была единственнымъ другомъ моего дѣтства, и лучшаго друга у меня никогда не было.

Когда ее привезли къ намъ, худенькую, почти прозрачную, съ черными кругами подъ глубокими, синими глазами, привезли поправляться отъ только-что перенесеннаго воспаленія легкихъ, — ей было восемь или девять лѣтъ. Мнѣ тоже было тогда девять лѣтъ. И за всѣ девять лѣтъ моей жизни я никогда не видѣлъ такой дѣвочки. Знакомыхъ у насъ не было, и товарищами моихъ игръ были полууличные и вовсе уличные мальчишки и дѣвчонки изъ сосѣднихъ домовъ. Вся эта загорѣлая, грязная и вольная толпа турченятъ и маленькихъ турчанокъ, грековъ и болгаръ была совсѣмъ не похожа на нѣжную и грустную дѣвочку съ черными локонами, которую на рукахъ вынесли изъ фаэтона и уложили въ креслахъ, на бѣлыхъ подушкахъ, въ тѣни олеандровъ на южной террасѣ. Я смотрѣлъ на нее удивленными глазами, спрятавшись въ своемъ любимомъ убѣжищѣ, въ пушистыхъ вѣтвяхъ развѣсистой шелковицы. Я смотрѣлъ на нее, какъ дикарь, никогда не видавшій бѣлаго, смотритъ на европейца. Это не могла быть дѣвочка, простая, смертная дѣвочка, какъ тѣ, что носились со мною по берегамъ залива и по пыльнымъ улицамъ. Она была скорѣе похожа на фею, на маленькую принцессу-эльфу. Но въ девять лѣтъ я уже не вѣрилъ ни въ фей, ни въ эльфовъ!.. Оставалось предположить, что глубокіе синіе глаза и пушистые черные локоны принадлежатъ не принцессѣ-эльфѣ, а просто принцессѣ. Тому, что принцы и принцессы не похожи на остальныхъ людей, я еще вѣрилъ въ девять лѣтъ…

Долго я разсматривалъ пріѣзжую принцессу только издали, по большей части изъ своего зеленаго убѣжища, потому что отецъ строго-на-строго запретилъ мнѣ показываться въ комнатахъ новыхъ жильцовъ, а дѣвочка долго не покидала своей террасы во второмъ этажѣ. Она поправлялась. Наше щедрое солнце уже опалило здоровымъ загаромъ ея блѣдныя щечки. Она начинала двигаться безъ посторонней помощи по балкону. Я слѣдилъ за ней съ бьющимся сердцемъ, и странная, нѣжная преданность къ этому хрупкому существу охватывала меня. Мнѣ хотѣлось взять ее въ свои сильныя, привыкшія къ греблѣ, руки и бережно носить и качать. Она, вѣроятно, была не тяжелѣе маленькой кошечки.

Однажды, воспользовавшись тѣмъ, что на террасѣ никого не было, я спустился туда съ нависшихъ вѣтвей моей шелковицы и положилъ на столикъ, около дѣвочки, цѣлую охапку розъ и магнолій. Я страшно рисковалъ: если-бъ меня увидѣлъ отецъ, мнѣ досталось-бы не на шутку. Но я не думалъ объ опасности. Я былъ такъ счастливъ, что могъ прикоснуться къ вещамъ принцессы. Я робко и осторожно потрогалъ бѣлую подушку въ батистовой наволочкѣ съ кружевами; заглянулъ въ лежавшую на стулѣ книжку, буквы которой были французскія, но слова не французскія, непонятныя; благоговѣйно поднялъ упавшую на полъ бѣлую ленточку и быстро, оглянувшись, какъ воръ, спряталъ ее у себя на груди… Шаги на лѣстницѣ прервали мое блаженство. Двумя сильными движеніями я поднялся на вѣтви шелковицы и исчезъ въ листвѣ. За то, какъ я былъ вознагражденъ за свое опасное похожденіе, когда увидѣлъ радостную улыбку моей принцессы и услышалъ ея восклицанія! Она погрузила свое милое личико въ кучу цвѣтовъ и нѣжно перебирала пальчиками бѣлые лепестки магноліи…

На другой день, послѣ прогулки, она нашла на своемъ столѣ перламутровыя раковины и мелкія ракушки — самыя красивыя, какія только были на нашемъ берегу…

Между дѣвочкой и мною установилась связь, хотя мы ни разу не говорили другъ съ другомъ, а она даже не видала меня. Но каждый день она находила на своемъ столикѣ какой-нибудь подарокъ и удивлялась: уходя изъ комнаты, ея мать закрывала дверь на ключъ, не довѣряя греческой прислугѣ, и въ комнаты никто не могъ войти. Мои немудреные подарки доставляли дѣвочкѣ тѣмъ больше радости, что появлялись таинственно, какъ въ сказочномъ замкѣ. Ея мать улыбалась, слушая пылкія фантазіи своей дочурки. Вѣроятно, она давно уже догадалась, откуда приходили таинственныя приношенія, но молчала, потому что таинственность забавляла ребенка.

Какъ-то разъ мнѣ посчастливилось. Мой ближайшій товарищъ, сынъ кучера, девятилѣтній Гасанъ, нашелъ красивую зеленую ящерицу. Онъ позвалъ меня, надѣясь хоть на такую приманку заманить меня въ садъ, къ морю, потому что среди моей банды живо чувствовалось мое долгое и постоянное отсутствіе. Но бѣдный парень ошибся. Ящерица не вернула меня въ покинутое лоно товарищества; напротивъ, она-то и послужила причиной моего окончательнаго исчезновенія съ этого лона. Я взялъ ящерицу, даже не поблагодаривъ Гасана, который въ сердцахъ обозвалъ меня за это гяуромъ и гагаузомъ. Въ другое время это стоило-бы Гасану серьезнаго поединка на кулакахъ или даже на палкахъ, но теперь мнѣ было не до того. Я бѣгомъ отправился домой, добылъ шелковыхъ нитокъ и полѣзъ на свое дерево. Черезъ пять минутъ ящерица уже бѣгала по столу принцессы, привязанная за ножку длинной шелковинкой.

Дѣвочка поднялась на террасу одна, безъ матери, которая замѣшкалась внизу, и первымъ дѣломъ направилась къ столу. Но едва она приблизилась къ нему, какъ пронзительно взвизгнула, отскочила къ двери и, вся дрожа, стала звать мать. Ея личико побѣлѣло и перекосилось, а большіе испуганные глаза, казалось, вотъ-вотъ выскочатъ изъ орбитъ.

Видя неожиданный эффектъ, произведенный моимъ подаркомъ, я забылъ объ опасности, которая, въ виду такого происшествія, становилась особенно грозной, и камнемъ упалъ съ вѣтвей шелковицы на земляной полъ террасы.

— Не бойся, не бойся! — воскликнулъ я, — и, забывъ о робости, схватилъ принцессу за руки, — она не кусается, она безвредная… Я хотѣлъ сдѣлать тебѣ удовольствіе… Это — ящерица!

Дѣвочка сразу успокоилась и перестала кричать. Она улышулась лукаво и привѣтливо, при чемъ ея зубки сверкнули, какъ у хорька.

— Откуда ты взялся, мальчикъ? — спросила она. И, не дожидаясь отвѣта, прибавила:

— Ты упалъ съ неба?

Она весело засмѣялась, при чемъ густые черные локоны запрыгали по плечамъ.

— Мальчикъ, какой ты смѣшной! — воскликнула она. — Зачѣмъ у тебя якорь?

Она прикоснулась своимъ бѣленькимъ пальчикомъ къ синему якорю, который былъ вытравленъ на моей лѣвой рукѣ, повыше запястья. Это была настоящая татуировка, которую мнѣ сдѣлалъ поваръ англійскаго консула, китаецъ; она стоила мнѣ немалыхъ страданій и составляла мою гордость. Я хотѣлъ разсказать все это принцессѣ, но она не дала мнѣ раскрыть рта и снова заговорила.

— Это ты подарилъ мнѣ раковинки? И цвѣты тоже ты принесъ? И соловья въ клѣткѣ? И все, что здѣсь было? Да? И эту гадкую ящерицу?

— Это не соловей — это простой щегленокъ, — сказалъ я, глядя на носки своихъ сапогъ.

— Щегленокъ? — протянула дѣвочка, — а гдѣ ты его взялъ?

— Въ гнѣздѣ.

— У! Разбойникъ! — воскликнула принцесса, грозя мнѣ пальчикомъ. — Впрочемъ, всѣ мальчики должны быть разбойниками. По-моему, всѣ мужчины должны быть разбойниками или рыцарями. Какъ ты думаешь? А то еще хорошо быть морякомъ? А?

— Морякомъ хорошо, — отвѣтилъ я. — Я буду морякомъ.

— Мой папа — морякъ, — сказала дѣвочка. — Меня зовутъ Нина, Нина Атласъ. Тебѣ нравится имя Нина? А тебя какъ зовутъ?

— Митькой.

— Митькой? Это хорошо. Митькой звали! Моя няня когда что-нибудь пропадетъ, всегда говоритъ: Митькой, звали! А у тебя есть няня?

— Нѣтъ, — отвѣтилъ я, — у меня не было няни.

— Значитъ, ты всегда съ мамой. Это хорошо.

— У меня мамы тоже нѣтъ, — отвѣтилъ я, упорно глядя на свои сапоги: — моя мама умерла, когда я родился.

На мгновеніе установилось молчаніе. Потомъ я почувствовалъ, какъ нѣжная ручка погладила мою татуированную лапу, и нѣжный, дрожащій голосокъ тихо произнесъ:

— Бѣдненькій! Сиротка!

Я быстро поднялъ глаза и встрѣтилъ ласковый, теплый взглядъ большихъ, синихъ глазъ. Въ нихъ сіяли слезинки. И мнѣ сдѣлалось такъ жалко самого себя и въ то же время такъ сладко, что защемило въ горлѣ и подозрительно защекотало въ носу. Но плакать, да еще при дѣвочкѣ, я считалъ для себя позоромъ.

— Ты долго будешь у насъ жить? — спросилъ я.

— До зимы, — отвѣтила Нина, — я пріѣхала на виноградъ.

Это показалось мнѣ страннымъ. Я понялъ-бы еще, еслибъ люди пріѣзжали за чѣмъ-нибудь диковиннымъ. Но такая обыкновенная вещь, какъ виноградъ! Мое изумленіе было слишкомъ очевидно, и Нина постаралась мнѣ объяснить, въ чемъ дѣло:

— Отъ винограда я совсѣмъ выздоровѣю и сдѣлаюсь сильная.

— Развѣ виноградъ — лекарство? спросилъ я.

Мое недовѣріе сообщилось Нинѣ.

— Большіе такъ говорятъ, — сказала она, пожимая плечами.

— Большіе тоже много врутъ, — съ убѣжденіемъ возразилъ я.

Нина удивленно и почтительно посмотрѣла на меня. Мое отрицаніе авторитетовъ вызвало въ ней уваженіе къ моей особѣ. Съ этого мгновенія она молчаливо признала мое превосходство.

II.

Скоро мы сдѣлались неразлучны. По цѣлымъ днямъ мы бродили съ Ниной по нижнимъ дорожкамъ сада, гдѣ густой чащей разрослись акаціи и высоко поднимались надъ ними бѣлыя колонны тополей. Я знакомилъ мою новую подругу со своимъ царствомъ, обширнымъ царствомъ стараго запущеннаго сада, начинавшагося у самаго моря, тамъ, гдѣ прибрежная полоса золотого песку переходила въ жирную черноземную почву, и лѣпившагося широкими террасами, словно ступенями гигантской лѣстницы, до самаго гребня горы, на которой стояла гостинница. Давно, можетъ быть, еще въ прошломъ столѣтіи, этотъ садъ составлялъ владѣніе знатнаго стамбульскаго паши. Въ тѣ времена, надо думать, онъ содержался съ царственной роскошью: объ этомъ говорили оставшіяся кое-гдѣ, полуобросшія мхомъ, скамейки изъ бѣлаго мрамора; теперь онѣ едва выглядывали изъ густой зелени лопуховъ, но еще можно было разобрать великолѣпную рѣзьбу, еще можно было угадать подъ комьями земли и пушкомъ дерна изящныя, гнутыя линіи сидѣнія и локотниковъ. О былой роскоши говорили остатки мраморныхъ бассейновъ, изсякшіе фонтаны, сохранившіяся частями легкія, витыя колоннады исчезнувшихъ павильоновъ и бесѣдокъ. Говорили о ней и богатѣйшія дамасскія розы, какимъ-то чудомъ поднимавшія свои пунцовыя и палевыя головки среди бурьяна и всякой дряни.

И на каждомъ шагу въ аллеяхъ, заросшихъ травами, среди перебитыхъ рамъ парниковъ, на днѣ пересохшихъ бассейновъ и въ самой чащѣ одичавшаго винограднаго лозняка попадались слѣды тѣхъ событій, которыя привели всю эту былую роскошь въ ея теперешній видъ разрушенія: весь садъ былъ усѣянъ чугунными шарами и обломками чугунныхъ шаровъ. Старыя бомбы, неразорвавшіяся при паденіи, лишенныя своей разрушительной начинки и безформенные осколки разорвавшихся бомбъ, нѣкогда сѣявшіе въ этихъ мѣстахъ смерть и ужасъ, а теперь жалкіе и покрытые ржавчиной, попадались во множествѣ по всему побережью, въ особенности же на валу и около вала. Ихъ было такъ много, что долгіе годы послѣ войны собираніе этихъ чугунныхъ воспоминаній страшнаго прошлаго было выгоднымъ промысломъ, и этимъ дѣломъ были заняты всѣ дѣти окрестной бѣдноты. Въ концѣ концовъ, бомбы и гранаты сдѣлались рѣдкостью; только въ нашемъ саду, гдѣ ихъ не собирали и не продавали, ихъ было попрежнему много.

Для меня и моей банды старыя бомбы замѣняли игрушки. Развѣ могло быть что-нибудь восхитительнѣе, чѣмъ играть въ войну, защищая настоящій валъ и настоящую крѣпостную стѣну настоящими бомбами? Мы смѣло могли смотрѣть съ горделивымъ презрѣніемъ на блестящую мѣдную пушечку въ окнѣ единственнаго въ городѣ игрушечнаго магазина. Пусть эта пушечка была для насъ недоступной роскошью, — что до того! Мы имѣли свою артиллерію, цѣлую баттарею изъ четырехъ орудій! Они грозно стояли на той части поросшей мхомъ и травою крѣпостной стѣны, которая составляла границу нашего сада. Пускай дула этихъ орудій были не изъ блестящей литой мѣди, а два изъ нихъ имѣли скромные обрѣзки водосточныхъ трубъ, два же другія — деревянные желоба; пускай наши пушки не могли стрѣлять ни вверхъ, ни передъ собою, а только внизъ, по склону вала, — за то эта баттарея, эти четыре орудія были сдѣланы нашими собственными руками! Около каждаго изъ нихъ возвышалась правильно сложенная пирамидка бомбъ, нанесенныхъ изъ сада, и во время боя эти запасы снарядовъ непрерывно пополнялись подносимыми изъ парниковъ и виноградниковъ. Правда, вытолкнутыя изъ дула не взрывомъ пороха, а простою палкой, — эти бомбы не всегда хотѣли катиться внизъ, къ непріятелю, карабкавшемуся по валу на приступъ, но зато покатившіяся заставляли непріятеля сторониться, падать и даже обращаться въ бѣгство! Правда и то, что наши бомбы никогда не разрывались, но это имѣло свою выгоду: послѣ счастливо отбитаго приступа мы спускались внизъ, подбирали истраченные снаряды и приносили ихъ обратно. При такомъ способѣ дѣйствій мы не рисковали оставить свою артиллерію безъ снарядовъ, какъ это случается съ настоящей артиллеріей…

Мое сердце учащенно билось отъ гордости, когда я видѣлъ горящіе восторгомъ и удивленіемъ глазки моей принцессы. А ея удивленію и восторгу не было предѣловъ. Крѣпко сжимая мою руку своими длинными розовыми пальчиками, она ходила со мною по всему обширному саду, по валу, по крѣпостной стѣнѣ и по золотистой прибрежной полосѣ. Для дѣвочки, выросшей въ тѣсныхъ улицахъ большого города, среди каменныхъ стѣнъ и чахлыхъ деревьевъ подстриженныхъ скверовъ, нашъ просторъ, наша богатѣйшая растительность, наши магноліи и олеандры, тополи и кипарисы, наше море, — были чудомъ, откровеніемъ новаго, невиданнаго и волшебнаго міра.

А мои разсказы о нашихъ играхъ, о полной свободѣ, которою мы пользовались, о прогулкахъ на парусномъ баркасѣ безъ большихъ, о верховой ѣздѣ звучали для маленькой горожанки, какъ увлекательная сказка. Нина не уставала слушать, я не уставалъ разсказывать. Цѣлые дни мы были вмѣстѣ, цѣлые дни бродили подъ жгучими лучами майскаго солнца. Сначала наши прогулки тревожили г-жу Атласъ. Когда мы появлялись съ Ниной на гребнѣ стѣны, къ намъ торопливо бѣжала посланная изъ дому горничная: Нинина мама боялась, чтобы дѣвочка не упала съ откоса; когда мы забирались въ море, перепрыгивая съ камня на камень, горничная прибѣгала на берегъ и звала насъ обратно: Нинина мама боялась, чтобы ея дѣвочка не промочила ножекъ… Но Нина была не изъ покорныхъ, а мое общество меньше всего могло пріучить ее къ послушанію. Она сердилась, красиво хмурила свои черныя брови, топала каблучкомъ и отказывалась повиноваться. Эта борьба продолжалась недолго. У насъ были такіе могучіе союзники, какъ солнце и свѣжій воздухъ; они сдѣлали то, что Нина крѣпчала и розовѣла не по днямъ, а по часамъ. Ея мать воочію убѣдилась, что тревоги напрасны, что наше блужданіе по саду и по берегу не только не вредны дѣвочкѣ, но напротивъ — полезны. Она успокоилась, и намъ была предоставлена полная свобода.

Наша дружба росла. Утромъ, проснувшись, Нина спѣшила выпить свое какао и съѣсть неизбѣжную тарелку надоѣвшей овсянки, потому что знала, что я уже жду ее внизу, у садовой калитки. Иногда я забирался, по старой памяти, на шелковицу и оттуда слѣдилъ за завтракомъ своей принцессы. Но теперь я не прятался робко въ зелени вѣтвей, а смѣло окликалъ Нину. Моя пріятельница поднимала свою курчавую головку, и большіе глаза смѣялись задоромъ.

— Я знаю, гдѣ ты, Митька! — звонко говорила она, — ты на деревѣ!

— A y меня ящерица! — отвѣчалъ я.

— Я не боюсь, я теперь ничего не боюсь!

И въ доказательство Нина подбѣгала къ шелковицѣ. Я наклонялся, она тянулась на цыпочкахъ, и мы здоровались. Нѣсколько минутъ спустя, крѣпко взявшись за руки, мы бѣжали полузаросшей дорожкой къ морю…

Мы любили забраться далеко-далеко, перепрыгивая съ камня на камень. Мѣстами, гдѣ Нининой храбрости не хватало для прыжка, я лѣзъ въ воду и переносилъ дѣвочку на плечахъ. Принцесса гордо сидѣла на моей шеѣ и довольно безцеремонно постукивала каблучками своихъ бѣленькихъ туфель по моей груди. Но зато, когда я опускалъ ее на плоскую верхушку какого-нибудь далекаго камня, окруженнаго со всѣхъ сторонъ моремъ, и между нами и прибережной грядою камней зеленѣла вода пролива, одолѣть который Нинѣ было бы не по силамъ, — тогда дѣвочка нѣжно прижималась ко мнѣ и, чувствуя себя безпомощной, говорила:

— Ты храбрый, Митька, ты сильный!

Она признавала мое превосходство, становилась послушной и кроткой. Солнце обдавало насъ горячею лаской, чуть замѣтный морской вѣтерокъ бросалъ, словно пригоршнями, маленькіе всплески волнъ на подножье нашего камня. Я намачивалъ въ соленой влагѣ платокъ и покрывалъ имъ, несмотря на протесты, черныя кудри Нины, чтобы предохранить ее отъ солнечнаго удара. Лежа на животѣ, подпирая руками подбородокъ, мы смотрѣли на уходящій вдаль полукругъ. Синее вдали, вокругъ камня, море было зеленое, какъ малахитъ. Вдали, въ синевѣ, то и дѣло вспыхивали яркія звѣздочки, словно чья-то шаловливая рука стряхивала съ поверхности моря тысячи блестящихъ, рыбьихъ чешуекъ. А вблизи, между камней, жидкій малахитъ прорѣзывали то тутъ, то тамъ неожиданныя бѣлыя струйки. Небо было высокое, высокое, горизонтъ далекій. И когда мы пристально вглядывались въ то мѣсто, гдѣ свѣтлая синева неба и темная синева моря сливались таинственной, колеблющейся дымкой, — тогда, словно по волшебству, дуга отступала, глазу открывалась еще отдаленнѣйшая даль безграннаго моря… И наши дѣтскія сердца бились радостно и весело, потому что мы чувствовали передъ собой безконечность!.. А въ воздухѣ рѣяли рѣдкія, рѣзвыя чайки; далеко, за нами, поднимались горы. Кругомъ держалась чуткая тишина, изрѣдка нарушаемая рѣзкимъ крикомъ чайки или далекимъ гудкомъ парохода въ гавани… Мы смотрѣли на море и разговаривали.

Если мои разсказы о нашихъ похожденіяхъ, объ играхъ на крѣпостномъ валу, о морскихъ прогулкахъ были для Нины интересны, какъ новая сказка, — то и мнѣ въ свою очередь было о чемъ послушать, когда дѣвочка принималась разсказывать прочитанныя книжки. Какъ для нея былъ совершенно невѣдомъ, страненъ и заманчивъ живой міръ, съ которымъ я ее знакомилъ, такъ для меня былъ новъ и привлекателенъ чудесный міръ, встававшій передо мною въ ея разсказахъ.

Милая Нина! Потомъ, когда я читалъ о приключеніяхъ капитана Гаттераса и о мрачномъ, ушедшемъ отъ людей въ морскія глубины, капитанѣ Немо; когда я читалъ о благородномъ Айвенго и о бѣдномъ маленькомъ Оливерѣ Твистѣ, — все это было уже мнѣ знакомо. Изъ устъ маленькой синеглазой волшебницы я познакомился съ очаровательнымъ міромъ героевъ, смѣльчаковъ-изслѣдователей, рыцарей и разбойниковъ. И никогда потомъ, въ ясныхъ, красивыхъ повѣствованіяхъ, которыя я читалъ, не было столько захватывающей прелести, сколько въ наивныхъ, сбивчивыхъ пересказахъ моей подруги!

III.

Дни бѣжали для насъ незамѣтно. Они всѣ были похожи одинъ на другой, и всѣ были очаровательны. Въ моихъ воспоминаніяхъ, такъ ярко всплывшихъ въ памяти по поводу извѣстія о возвращеніи Нины, все это время представлялось чѣмъ-то сплошнымъ, солнечнымъ, теплымъ и мягкимъ. Никакихъ подробностей, никакихъ особенныхъ праздниковъ или развлеченій я не могъ припомнить, да ихъ и не было. Мы никуда не ѣздили, нигдѣ не бывали. Вся наша жизнь протекала въ тѣнистыхъ чащахъ стараго сада, на залитомъ солнечнымъ сіяніемъ крѣпостномъ валу, среди омываемыхъ ропчущимъ моремъ мшистыхъ камней. Въ этомъ замкнутомъ міркѣ, какъ въ волшебномъ замкѣ, развертывались для насъ длинныя вереницы іюньскихъ, іюльскихъ, августовскихъ дней, долгихъ дней, начинавшихся съ утренней зарею и кончавшихся съ вечерней; дней, завороженныхъ палящими лучами южнаго солнца; обвѣянныхъ торопливой лаской морского вѣтра, приносившаго живую свѣжесть соленыхъ испареній; дней, напоенныхъ густымъ благоуханіемъ розъ, магнолій, миртовъ, быстро отцвѣтшихъ бѣлыхъ черешенъ и вишенъ, медленно назрѣвающимъ янтарнымъ виноградомъ! Незабвенныхъ дней, полныхъ одно образными и все-таки радостно-новыми впечатлѣніями! Моя память сохранила ихъ всѣ вмѣстѣ, какъ нескончаемый, свѣтлый, праздничный день. И только одинъ день, вѣрнѣе, одинъ вечеръ, среди всей этой длинной вереницы, отпечатлѣлся въ моей душѣ особеннымъ, острымъ и болѣзненнымъ воспоминаніемъ.

Около полудня этого жгучаго іюльскаго дня ударило грозою. Грозъ и дождей давно не было. Уже нѣсколько недѣль стояли такія жары, что зелень тополей и магнолій посѣрѣла, а лапчатые виноградные листья опускали къ землѣ свои края, выгибаясь куполомъ, чтобы какъ-нибудь защитить пріютившіеся подъ ними гроздья. Морской песокъ былъ такъ горячъ, что мы съ Ниной пекли въ немъ картофель. Въ прозрачномъ темно-синемъ небѣ солнце висѣло, какъ раскаленный мѣдный шаръ, и безконечно-медленно подвигалось къ западу. Ни малѣйшаго вѣтерка. Ни одинъ листъ высокихъ тополей не шевелился, ни одна острая верхушка мачтовыхъ кипарисовъ не дрогнула. Парило такъ сильно, что даже привычные къ зною буйволы искали тѣни; объ остальныхъ животныхъ и говорить нечего. Птицы попрятались. Ни одинъ звукъ не нарушалъ мертвой, неподвижной тишины. Люди, полураздѣтые, лежали въ комнатахъ съ прикрытыми жалюзи и ставнями и ничего не могли дѣлать. Льду не было, а вода, пока ее доносили изъ фонтана, становилась теплой и противной. Кто-то посовѣтовалъ купаться. Но и купанье не облегчало. Вода въ морѣ была неподвижная и теплая, совсѣмъ теплая, словно въ нагрѣтой ваннѣ. На берегу сильно пахло терпкимъ запахомъ подгнившихъ и пересохшихъ водорослей, камыша и тины, и отъ этого запаха кружилась голова. А на тѣлѣ, едва оно выставлялось изъ воды, осѣдали крупныя зерна соли, и это раздражало и жгло кожу… Часы тянулись, а въ воздухѣ все такъ-же парило, и все такъ-же медленно ползло по крутому синему небу неумолимое, пылающее солнце…

Неожиданно раздался ударъ грома. Одинъ, короткій и отрывистый, словно гдѣ-то далеко оборвалось и упало что-то большое и тяжелое. Никто не замѣтилъ, откуда и когда появилась туча, а уже половина неба была охвачена черной, густой тѣнью. Но было еще жарко, потому что туча не закрыла солнца, и оно, попрежнему, обжигало землю прямыми, отвѣсными лучами. И воздухъ еще былъ неподвиженъ. Но море оживилось. Къ берегу стали подбѣгать мелкія и круглыя волны, безъ гребней, а вдали уже забѣлѣли и запрыгали барашки, рожденные за горизонтомъ приближавшейся бурей. Изъ потемнѣвшаго неба камнемъ упали внизъ одна за другой двѣ-три чайки и закружились надъ самой водой, срѣзая крыльями жемчужную пѣну. Второй раскатъ грома прозвучалъ длиннѣе и гулче. Въ темнотѣ тучи пробѣжала, изогнувшись двойнымъ колѣномъ, быстрая молнія. Въ то же мгновеніе откуда-то прилетѣлъ вѣтеръ, зашелестѣлъ верхушками сада. Тополи и кипарисы, повеселѣвъ, закивали вершинами, словно привѣтствуя бурю. По дорожкамъ взметнулись кверху, закружились и побѣжали сухіе листья. Наверху хлопнуло окно. За домомъ жалобно замычалъ буйволенокъ. Крупныя тяжелыя капли упали, какъ зерна изъ рѣдкаго сита. Но это продолжалось только мигъ, одинъ короткій мигъ. Сейчасъ, же прокатился третій громъ, медленный, тяжелый, то наростая, то затихая; молнія охватила небо заревомъ, а туча окутала и остальную часть свода, и солнце; дождь хлынулъ потоками, такъ обильно и мощно, что нельзя было различить отдѣльныхъ струекъ, а казалось, что вода льется съ неба сплошнымъ занавѣсомъ. На морѣ теперь уже взбѣгали крутыя и частыя волны, съ острыми, рѣзко очерченными, вспѣненными гребнями. Онѣ съ воемъ набѣгали на камни, и буруны долго еще ревѣли въ мшистыхъ воронкахъ, когда волны давно уже отбѣгали назадъ. Удары грома сыпались все чаще и были все длиннѣе и раскатистѣе. Они почти сливались другъ съ другомъ, и казалось, что небо гремѣло непрерывно; море также непрерывно стонало ему въ отвѣтъ.

Тамъ у насъ, на югѣ, грозы могучи и страшны. Но онѣ коротки. Онѣ уходятъ такъ-же быстро и неожиданно, какъ приходятъ. Мы не успѣли опомниться, какъ черная громада, затѣнившая солнце и пологомъ скрывшая небо, разорвалась. Въ голубое окно брызнули ликующіе лучи, торжествуя побѣду. Еще нѣсколько мгновеній, и небо опять стало почти совсѣмъ чистымъ; только на краю горизонта видна была, вытянувшаяся змѣей, косматая туча, уносившая бурю къ западу.

Все ожило. Напоенная земля запахла маслянистою сыростью; листва магнолій и тополей, омытая дождемъ, ярко зазеленѣла; виноградные листья потянулись къ солнцу; буйволы съ веселымъ мычаньемъ бросили свои черныя тѣла въ огромныя глинистыя лужи передъ фонтаномъ; птицы зазвенѣли на сотни голосовъ въ чащѣ сада; люди стали выглядывать на свѣтъ Божій и радостно вдыхать мягкій, полный душистой влаги, живительный воздухъ… И мы съ Ниной побѣжали къ морю.

Оно было все покрыто рѣзвыми барашками. Гроза ушла, гроза была уже далеко. Но море, сколько глазъ хваталъ, было взволновано и съ протяжными стонами билось о длинную, высокую гряду камней. Широкая полоса бѣлой пѣны лежала между бурунами и берегомъ. А за бурунами море было бурое, почти черное. И подъ этимъ синимъ, облитымъ солнечнымъ свѣтомъ, сіяющимъ небомъ — темное, взволнованное море казалось грознымъ и таинственнымъ.

Мой баркасъ колебался у пристани. Гасанъ развернулъ намокшій парусъ, и онъ весело бѣлѣлъ на солнцѣ, просыхая.

— Покататься-бы, Митька! — протяжно, глубоко вздохнувъ, сказала Нина.

Она стояла на краю вала и протягивала къ морю свои худенькія ручки, сжимала кулачки, словно хотѣла захватить и притянуть къ себѣ его вскипѣвшія волны.

Но баркасъ былъ единственнымъ удовольствіемъ, котораго Нина не могла себѣ отвоевать. Госпожа Атласъ такъ рѣшительно и настойчиво потребовала отъ меня обѣщанія не увозить Нину въ море, что я принужденъ былъ дать ей слово. Съ своей стороны отецъ заявилъ мнѣ тономъ, который не допускалъ сомнѣній, что, если я увезу Нину на лодкѣ, онъ мнѣ задастъ порку, какая не снилась даже Гасану. Угроза была серьезная, ибо всему городу было извѣстно, что отецъ Гасана, пожилой и сердитый турокъ, поретъ его нечеловѣческимъ образомъ. Тѣмъ не менѣе страхъ передъ поркою меня-бы не остановилъ, но мысль, что меня высѣкутъ, и моя принцесса будетъ объ этомъ знать, была для меня страшнѣе плети. Мнѣ казалось, что послѣ такого позора я не смогу уже посмотрѣть въ ея глубокіе, дрожащіе затаенной насмѣшкой глаза. И я далъ себѣ слово (а это было надежнѣе слова, даннаго госпожѣ Атласъ) устоять противъ соблазна покатать Нину на собственномъ баркасѣ.

Въ отвѣтъ на ея восклицаніе я дернулъ головой кверху и щелкнулъ языкомъ — жестъ и звукъ, выражающіе у турокъ и болгаръ рѣшительное отрицаніе. Чтобъ уйти отъ соблазна, я взялъ Нину за руку и спустился съ нею въ садъ. Мы забрались въ полуразваливінуюся каменную бесѣдку, обросшую розами и виноградомъ. Тамъ мы просидѣли долго, долго…

Когда мы вышли оттуда, садъ былъ полонъ гостями.

Въ нашемъ городѣ стоялъ русскій пѣхотный полкъ, одинъ изъ тѣхъ полковъ, которые были оставлены въ Болгаріи послѣ освободительной войны. Офицеры полка, воспользовавшись тѣмъ, что жара спала, пріѣхали къ намъ, на гору; наша гостинница, съ ея тѣнистымъ садомъ, стоявшая почти за городомъ, чисто служила цѣлью для пикниковъ и прогулокъ, предпринимавшихся полковой молодежью. Была еще другая цѣль — такъ называемый Греческій садъ, на другомъ концѣ города. Но тамъ нельзя было ничего достать, кромѣ мастики, скверной, мутной водки, да чириса, маленькой, сушеной рыбки съ острымъ и непріятнымъ запахомъ. Офицеры предпочитали гостинницу отца.

Садъ былъ полонъ бѣлыми и чесучовыми кителями. На площадкѣ, передъ домомъ, были разставлены длинные столы, накрытые бѣлыми скатертями. Вокругъ нихъ суетились шесть человѣкъ — вся прислуга гостинницы и мой отецъ. Помню, какъ сейчасъ, меня непріятно поразила суетливая угодливость отца, съ которою онъ подбѣгалъ къ толстому полковнику Лунду, распоряжавшемуся пикникомъ. Мнѣ стало неловко, почти стыдно, и я, заторопившись, увлекъ Нину подальше отъ этой сцены.

Мы попробовали бродить по саду, попробовали занять другъ друга разсказами въ бесѣдкѣ, попробовали забраться по мокрымъ камнямъ подальше отъ берега… Но въ саду до насъ доносились громкіе голоса гостей; разсказъ Нины о путешествіи къ центру земли былъ до того отрывоченъ и сбивчивъ, что я ничего не понималъ, а камни были скользки и непривѣтливы. Любопытство неудержимо влекло насъ назадъ, къ площадкѣ съ длинными столами и пирующими офицерами…

Вечерѣло. Сумерки сгущались быстро, какъ всегда бываетъ въ лѣтніе дни на югѣ. Въ глубинѣ сада уже загнѣздилась плотная тьма, которую издали прорѣзывали желтые огоньки свѣчей, поданныхъ на столъ. Вокругъ колпаковъ кружились, опускаясь и поднимаясь, рои мотыльковъ и мошекъ, обжигая крылышки о горячее стекло.

Множество бутылокъ стояло на столахъ; множество пустыхъ бутылокъ валялось въ пескѣ, вокругъ сидѣвшихъ. Шло чудовищное пьянство.

Полковникъ Лундъ, толстый, съ грубымъ, мясистымъ лицомъ, сидѣлъ во главѣ стола. Онъ былъ красенъ, и его тяжелый, складчатый подбородокъ опирался на красную грудную вышивку малороссійской сорочки. Снятый китель висѣль на спинкѣ стула. Изъ-за кустовъ гдѣ мы притаились съ Ниной, не говоря ничего другъ другу, но дѣйствуя, словно по уговору, мнѣ было хорошо видно лицо полковника. Я всматривался въ это пьяное лицо съ маленькими, холодными глазками (я зналъ, что они сѣры и остры, какъ штыки), и на сердцѣ у меня было какое-то тяжелое предчувствіе. Весь этотъ столъ съ пьяными людьми кругомъ казался мнѣ враждебнымъ станомъ, изъ котораго должно было выйти что-то страшное и противное…

Мы сидѣли въ кустахъ, тѣсно прижавшись другъ къ другу. Не отрывая глазъ, мы смотрѣли на странное и незнакомое зрѣлище и чувствовали, что надо уйти, что смотрѣть не хорошо. Но именно потому смотрѣть было интересно, и мы оставались.

Гости шумѣли, бранились, пробовали пѣть, кричали «ура»; нѣкоторые изъ нихъ выходили изъ-за стола и плясали. Но пляска не удавалась, потому что ноги плохо слушались. Они возвращались на мѣста, грузно падали на стулья и пили… пили безъ конца!

Не только Нина, даже я въ первый разъ видѣлъ такъ безобразно-пьяныхъ людей. Но самое ужасное было то, что всѣ эти пьяные люди были мнѣ хорошо знакомы, что каждаго я зналъ въ лицо и по имени, зналъ, какая у кого лошадь и что про каждаго изъ нихъ говорятъ солдаты. Зналъ, что Лунда солдаты зовутъ Дубягой, и что онъ больно бьетъ солдатъ въ строю; зналъ, что капитанъ Кущъ — добрый, что у него двѣ дочки, Тася и Ася, и что онъ можетъ, раздѣливъ свою черную бороду на-двое, повязать ею горло, какъ шарфомъ. И вотъ именно то обстоятельство, что эти хорошо знакомые люди были такъ не похожи на себя, какими я ихъ обыкновенно видѣлъ, именно это и было всего страшнѣе… и всего любопытнѣе!

Вдругъ Нина тихонько тронула меня за плечо и робкимъ шепотомъ сказала:

— А твоего папы больше нѣтъ!

Эти слова рѣзнули меня по сердцу. Я понялъ, что давеча и Нина замѣтила унизительное положеніе моего отца, и мнѣ сдѣлалось обидно и досадно. Я почувствовалъ, какъ слезы невольно выдавились у меня изъ глазъ.

— Какіе они противные! — сказала Нина. — Развѣ это весело?

— Они пьяны, — отвѣтилъ я, тоже шопотомъ.

— Развѣ это весело, быть пьянымъ? — упорно спрашивала Нина.

Я замолчалъ. На душѣ у меня сдѣлалось такъ скверно, что еще черезъ минуту я-бы не выдержалъ и ушелъ. Но какъ разъ въ это время полковникъ ударилъ ножомъ по столу и закричалъ:

— Бакаловъ!

Я вздрогнулъ. Я зналъ, что онъ зоветъ отца, и всѣмъ своимъ существомъ захотѣлъ, чтобы отецъ не приходилъ. Нина, вѣроятно, переживала то-же, что и я, потому что она прошептала:

— Боже! Пусть онъ не придетъ!

А полковникъ опять крикнулъ, и такъ громко, что его хриплый, басистый голосъ прокатился по всему саду:

— Бакаловъ!

— Митька, уйдемъ, — сказала мнѣ Нина.

— Уйдемъ, отвѣтилъ я.

Но мы не двигались, и словно прикованные, не отводили глазъ отъ столовъ съ залитыми краснымъ виномъ смятыми скатертями, опрокинутыми тарелками и разсыпанными фруктами; мы не отводили глазъ отъ этихъ опустившихся, полусонныхъ фигуръ, сидѣвшихъ вокругъ столовъ, отъ толстаго, багроваго полковника.

— Бакаловъ! — въ третій разъ прокатилось по саду.

Мой отецъ вышелъ изъ дому и торопливо направился къ полковнику. Лицо его было блѣдно и разстроенно.

— Что изволите, ваше превосходительство? — спросилъ отецъ. Лундъ любилъ, чтобы его величали превосходительствомъ, хотя онъ былъ только полковникъ. Я зналъ это, и слова отца показались мнѣ униженіемъ.

— Мороженаго! — крикнулъ Лундъ. — Вѣдь я-же заказывалъ тебѣ мороженое, — прибавилъ онъ, заканчивая фразу ругательствомъ.

— Я докладывалъ вашему превосходительству — отвѣтилъ отецъ, — что мороженаго нѣтъ.

— Какъ такъ — нѣтъ! — закричалъ на весь садъ полковникъ. — Я приказалъ — и нѣтъ? Начальникъ части, первое въ городѣ лицо дѣлаетъ твоей скверной корчмѣ честь своимъ посѣщеніемъ, а ты вдругъ — нѣтъ! Мерзавецъ!

Отецъ поблѣднѣлъ еще больше и сталъ извиняться, говоря, что мороженое невозможно было приготовить.