Арно Строцци (Гольцамер) — ДО

I.

Когда Арно Строцци въ первый разъ пришелъ въ нашу парижскую мастерскую, онъ былъ очень молодъ, да и мы тоже…

Бываютъ дни, полные ожиданія. Таковы первые дни весны, тревожно спѣшащіе изъ-подъ зимнихъ покрововъ, и дни поздняго лѣта, гаснущіе въ сумракѣ осени. Тѣни прозрачны и, никогда не сгущаются въ настоящій мракъ, свѣтъ томенъ и никогда не вспыхиваетъ во всемъ своемъ блескѣ. Всюду чувствуется томящееся безпокойство, и томленіе, жаждущее покоя. Сидишь у себя, и мечта манитъ тебя на улицу, киваетъ тебѣ изъ блѣднѣющей глубины неба, изъ трепетнаго моря заката, изъ тающей дали зеленыхъ полей; выходишь изъ дому, и мечта прокрадывается въ домъ и зоветъ изъ раскрытыхъ оконъ освѣщенныхъ комнатъ, изъ замирающихъ звуковъ тоскующей флейты.

Въ одинъ изъ такихъ дней пришелъ къ намъ Арно Строцци. Онъ пришелъ къ намъ нерѣшительно, почти боязливо, точно чего-то ищущій и стоялъ, облитый прозрачнымъ утреннимъ свѣтомъ, въ которомъ уже чувствовалась ясность полудня. Всѣ его движенія были полны благородства и какой-то дѣтской, трогательной застѣнчивости; въ темныхъ глазахъ его свѣтились тысячи вопросовъ, и на лицѣ его выраженіе радости поминутно смѣнялось выраженіемъ страха. Нѣсколько минутъ онъ молчалъ, потомъ обратился къ одному изъ насъ на какомъ-то ломаномъ языкѣ, больше похожемъ на итальянскій, чѣмъ на французскій. Мы поняли одно только слово maestro и указали ему на нашего учителя, который сидѣлъ въ углу и обтесывалъ какую-то гранитную глыбу. Но тотъ уже самъ замѣтилъ Строцци и пошелъ къ нему навстрѣчу.

— А, юный маэстро Строцци! — заговорилъ онъ. — Я ужѣ цѣлую недѣлю жду васъ, милый. Вы одни? Гдѣ же отецъ? Надъ чѣмъ работаетъ? Какъ памятникъ кардинала, — готовъ? О, это прелестная работа, синьоръ Строцци, будьте такимъ же, какъ вашъ отецъ!

Строцци не зналъ, что отвѣтить, да едва ли и понималъ быстро сыплющуюся французскую рѣчь. Учитель обнялъ его и подвелъ къ одному изъ незанятыхъ столовъ. — Вотъ Арно Строцци, господа, вашъ новый другъ, — представилъ онъ его намъ, — а вотъ столъ и вотъ глина, — обратился онъ снова къ Строцци, указывая ему принадлежности для работы. — Теперь дѣлайте, что хотите, Строцци, работайте, какъ хотите: дѣлайте бюсты, барельефы, статуи, карнизы, — мнѣ все равно, лишь бы для васъ не все равно было, что дѣлать. Дѣлайте то, что подсказываетъ вамъ сердце, что само дается вамъ въ руки. Всякій долженъ прежде всего узнать, въ чемъ его сила, — и тогда ужъ онъ найдетъ себя самъ. Жалокъ, кто себя не находитъ; правда, что иной никогда въ жизни и не искалъ себя. Ищите, ищите себя, милый Строцци!

Съ этими словами онъ вернулся на свое мѣсто, и рѣзецъ его опять застучалъ по граниту. Строцци остался передъ своей глиной. Мы втихомолку, съ любопытствомъ и не безъ нѣкотораго злорадства, слѣдили за нимъ. Каждый изъ насъ хорошо еще помнилъ тотъ день, когда и онъ такъ же въ первый разъ остался одинъ со своей глиной, безпомощный, предоставленный самому себѣ, поставленный передъ необходимостью искать самого себя, — и какими же смѣшными, жалкими, покинутыми и бездарными казались мы себѣ! Какъ хотѣлось бросить все и навсегда убѣжать изъ мастерской!

Но скоро мы замѣтили, что Строцци какъ-то совсѣмъ иначе принялъ свое положеніе. Мы бывало сейчасъ же и машинально, безъ раздумья, начинали комкать глину, — онъ же стоялъ безъ движенія, съ полузакрытыми глазами и опущенной головой, разсѣянный, во что-то углубленный; потомъ медленно приподнялъ голову, — тутъ мы остановились, затаивъ дыханіе, — прижалъ пальцы къ вискамъ и крѣпко стиснулъ голову руками, — «Смотрите-ка, точно кошка передъ прыжкомъ», — шепнулъ намъ Гужановъ. — И въ самомъ дѣлѣ, Строцци точно вдругъ встрепенулся и внезапнымъ и быстрымъ движеніемъ схватился за глину. Мы забыли о своей собственной работѣ и съ напряженнымъ вниманіемъ слѣдили за его движеніями. Формы вытекали, выплывали изъ-подъ его пальцевъ, точно онъ ихъ откуда-то вызывалъ, и казалось, что сами пальцы его становятся все стройнѣе, воздушнѣе и гибче.

Вдругъ онъ замѣтилъ, что на него смотрятъ; онъ вздрогнулъ, какъ спугнутый ребенокъ, обвелъ насъ широко раскрытыми глазами, — и глина выпала изъ его рукъ.

Мы мало-по-малу вернулись на свои мѣста и принялись за свою работу.

— Ну, что, маэстро Строцци, начали? — спросилъ учитель, медленно подымаясь изъ-за своей глыбы и подходя къ Строцци. Тотъ растерянно смотрѣлъ на него, покраснѣлъ до корней волосъ и опустилъ глаза. Учитель не сказалъ ни слова. Онъ только молча пожалъ руки, и видно было, что онъ глубоко тронутъ. Потомъ онъ похлопалъ Строцци по плечу и одобряющимъ тономъ сказалъ ему: — Продолжайте, продолжайте, мой другъ! — Рѣзцы наши снова зазвенѣли, но Строцци уже не работалъ больше въ тотъ день. И ушелъ онъ отъ насъ такъ тихо и робко, что, казалось, нельзя было и замѣтить, какъ онъ уходилъ.

II.

Интересъ, возбужденный въ насъ появленіемъ Строцци, еще больше усилился въ слѣдующіе затѣмъ дни.

Въ мастерской нашей всегда царила полная свобода. Мы приходили и уходили когда хотѣли, смотря по настроенію, и не въ малой степени въ зависимости отъ проведенной наканунѣ ночи. Учитель никогда не вмѣшивался въ распредѣленіе нашего времени.

— Искусство — не урокъ и не служба, — говорилъ онъ: — тутъ насильно не вымучишь ничего! Кто всегда работаетъ по заведенному порядку и въ заведенномъ темпѣ, тотъ, такъ и знайте, не художникъ, а сапожникъ. Мысли по заказу не приходятъ; кто думаетъ иначе, у того ихъ никогда не было. Трудолюбіе должно быть плодомъ искусства, а не искусство плодомъ трудолюбія. Я самъ работаю не каждый день и не каждый разъ съ одинаковымъ пыломъ, — признавался онъ.

И мы умѣли пользоваться предоставленной намъ свободой. Когда наступала наша полоса, мы работали яростно, какъ въ сраженьи, и съ избыткомъ возмѣщали потерянное время. Да и какое тутъ потерянное время? Когда мы не работали, мы жили, и жизнь была впрокъ искусству.

Черезъ нѣсколько дней послѣ поступленія Строцци въ нашу мастерскую Гужановъ зазвалъ насъ къ себѣ въ гости. Онъ хотѣлъ просить также и Строцци, но никакъ не могъ поймать его. Строцци всегда приходилъ въ мастерскую раньше насъ, и мы не хотѣли прервать его работу, а, когда онъ уходилъ, мы сами только входили въ разгаръ работы, и намъ было не до него.

Надо сказать нѣсколько словъ о Гужановѣ. Онъ далеко не былъ богатъ, но обладалъ какимъ-то особеннымъ, свойственнымъ нѣкоторымъ людямъ даромъ скрывать свою бѣдность и даже создавать иллюзію роскоши. Это сообщало ему какую-то таинственность: онъ, казалось, имѣлъ пути къ какимъ-то скрытымъ, невѣдомымъ намъ источникамъ, и вызывалъ въ насъ тысячи вопросовъ и недоумѣній. Онъ умѣлъ уносить насъ далеко отъ повседневной жизни и всегда и во всемъ оставался для насъ загадкой. Къ стыду нашему должно прибавить, что мы не разъ подсовывали подъ нее какую-нибудь необычайную, но въ сущности внѣшнюю и потому всегда грубую разгадку. Намъ мерещились какія-то тайныя общества, подполье, сыскъ, шпіонство, чудовищныя преступленія, зловѣщіе происки, которые пробираются къ богатствамъ столицы и укрываются за неизвѣстностью иностранцевъ. По правдѣ сказать, мы порою даже побаивались его тайнъ и такъ и ждали, что вотъ-вотъ онъ втянетъ насъ въ какую-нибудь таинственную исторію, и Богъ знаетъ, какихъ еще намъ наготовитъ сюрпризовъ. Конечно, мы тутъ же отгоняли отъ себя всѣ эти подозрѣнія и страхи, но неизвѣстность оставалась все та же и порою становилась до того невыносимой, что мы рѣшали отправиться къ Гужанову и потребовать отъ него отчета. Но стоило намъ только увидѣть его, и намъ становилось совѣстно за всѣ эти рѣшенія. Слишкомъ ужъ явно чувствовалась въ немъ честность, прямодушіе, не смотря на всю его загадочность; всегда и во всемъ онъ оставался нашимъ добрымъ другомъ, всегда готовымъ придти на помощь, и никто не припоминалъ ни малѣйшаго случая, когда онъ отказалъ бы кому-нибудь изъ насъ въ участіи или услугѣ.

— Но откуда же все-таки берутся всѣ эти богатства? — спрашивалъ иной разъ какой-нибудь скептикъ.

— Да, полно, — какія тутъ богатства, если подумать хорошенько!

— Но все въ немъ необъяснимо: наружность, нервная утонченность, вся эта таинственность, неожиданность и въ то же время умудренность, точно онъ прожилъ уже цѣлую жизнь, — и это ясновидѣнье, этотъ даръ проникновенья, прозорливость, знаніе сокровеннѣйшихъ связей душевныхъ, и эта чудодѣйственная власть надъ сердцами людей? — спрашивалъ одинъ.

— Это все — русское, — отвѣчалъ другой.

Мы, вѣдь, были люди молодые, высоко подымавшіе нашъ свѣтильникъ, чтобы лучше разглядѣть жизнь.

Споръ всегда кончался тѣмъ, что кто-нибудь возглашалъ: «Ну, пойдемъ къ Гужанову!» — и мы шумною толпою отправлялись къ нему, въ его студенческую каморку, гдѣ на каждомъ шагу ждали насъ новыя неожиданности и сюрпризы. Чудеса и чары были уже въ самой обстановкѣ, въ ея странномъ и причудливомъ убранствѣ. Въ углу висѣлъ образъ Божьей Матери, передъ нею теплилась красная лампадка, по стѣнамъ разставлены были зажженныя свѣчи въ какихъ-то переливчатыхъ подсвѣчникахъ, словно сдѣланныхъ изъ старой эмали, перламутра и драгоцѣнныхъ камней; на бѣлой скатерти стола разставлена была причудливая утварь: огромные тяжелые кувшины, воздушныя чаши, стройные кубки; тутъ же рѣдкое оружіе: тонкій стилетъ, узорчатый булатъ, тяжелая шпага, рѣзная шашка и короткій мечъ въ кованыхъ ножнахъ. И всюду кругомъ цвѣты, — цвѣты, разставленные въ высокихъ вазахъ, въ плоскихъ горшкахъ, обвитые вокругъ кубковъ, въ-одиночку и букетами разбросанные по столу. Вино въ металлическомъ кувшинѣ старинной чеканной работы, и изъ вина исходитъ подлинное благоуханье: невѣдомыя благовонія входили въ составъ его, сладкія и пряныя, убаюкивающія, одуряющія.

Самоваръ гудѣлъ. И изъ слабаго пламени высокаго треножника подымался прозрачный, легкій паръ, — тамъ въ легкой чашѣ курились какія-то диковинныя травы. Всюду мерцающій свѣтъ свѣчей, скользящія тѣни, измѣнчивыя отраженія, мелькающіе силуэты.

Гужановъ вышелъ къ намъ въ длинной черной мантіи, въ высокихъ сапогахъ и съ кинжаломъ за поясомъ. Онъ разставилъ насъ вокругъ стола, а самъ подошелъ къ курящейся чашѣ и торжественно и серьезно заговорилъ что-то по-русски. Мы не понимали ни слова, но слушали напряженно, затаивъ дыханье. Среди безмолвной тишины глухо звучалъ голосъ Гужанова, потрескивало пламя треножника, и слышалось наше собственное сдержанное дыханье.

Гужановъ кончилъ, оглянулся… Должно быть, очень комичны были наши напряженныя, почти перепуганныя лица, потому что онъ вдругъ весело расхохотался.

— Да ужъ не испугались ли вы моего чародѣйства? — воскликнулъ онъ. — Да садитесь, кушайте и пейте, — право, не околдую… И все-таки жизнь полна тайны и чаръ: въ этомъ ужъ я успѣлъ убѣдиться, хоть мнѣ и всего только двадцать лѣтъ и три года. Въ каждой вещи кроется въ тысячу разъ больше того, что мы видимъ въ ней обычнымъ взглядъ. Жаль, что не удалось намъ поймать этого Арно Строцци, я собственно ему-то и хотѣлъ бы посвятить сегодняшній вечеръ. Я хотѣлъ бы разсказать ему, что ни деревья, ни цвѣты, ни стада, ни люди, ни долины еще не составляютъ жизни, что внутри ихъ, внѣ ихъ и надъ ними рѣютъ и носятся еще другіе міры, которые мы сами вносимъ въ жизнь, и которые въ концѣ концовъ отдѣляются отъ первоначальнаго источника нашей души и получаютъ власть надъ нами. Съ того момента, какъ мы осознали себя въ своемъ чувствѣ, мы стали чувствомъ вкладывать въ жизнь то, что первоначально и конкретно не входитъ въ составъ ея; мы начали нащупывать себя и всюду натыкались на разныя переправы и переходы. Что-то зашевелилось въ насъ, и мы не знали, какія силы мы разбудили; мы играли тайной, и игра превратилась въ жизнь. Ей сообщилась сила и власть; она стала религіей и ритуаломъ, культомъ, праздникомъ, поклоненіемъ и предначертаньемъ. Каждаго въ отдѣльности и всѣхъ насъ вмѣстѣ она окружила кольцомъ, множествомъ колецъ; кольца соприкасаются, скрещиваются или охватываютъ другъ друга, и въ зависимости отъ этого складывается и наша судьба. Въ этой системѣ круговъ мы начинаемъ искать пружинъ нашей судьбы со всѣми ея причинами, сплетеніями и проявленіями, со всѣмъ, что есть въ ней тайнаго и явнаго, будущаго и прошедшаго. Молитвами и праздниками, и благими дѣяніями мы хотимъ проникнуть въ эти тайные круги или довести себя до такого состоянья, въ которомъ они не смогутъ насъ больше пугать, въ которомъ мы сами сольемся съ ними, растворимся въ тайнѣ, преобразимся и спасемся.

Иногда въ его словахъ звучала какъ будто глубокая проникновенность; чаще намъ казалось, напротивъ, что онъ просто издѣвается надъ нами, играя настроеніями. Но недаромъ мы сами были художники, и въ концѣ концовъ настроенія эти сообщались и намъ; иные сознательно наслаждались ихъ переливчатой прелестью, другіе забывали все кругомъ и слушали, восхищенные, упоенные, очарованные.

— Нашъ юный Строцци долженъ чувствовать, что мы отпраздновали его вступленье въ нашъ жизненный кругъ, — сказалъ на прощанье Гужановъ. — Теперь вокругъ него смыкаются новыя кольца судьбы и звонко ударяются о наши. Онъ чувствуетъ это бряцанье, какъ чувствуется порханье невидимыхъ крыльевъ. Онъ внемлетъ, — и скоро донесутся до него голоса, которымъ подобныхъ онъ никогда не слыхалъ. Они вѣщаютъ о сути вещей и о его собственной сути. Онъ озирается, онъ ищетъ: онъ ищетъ себя. Въ крови его горитъ еще тотъ подлинный огонь, который сохранился развѣ еще только у безумныхъ. То, что у насъ перешло уже въ нервы, то носится у него въ круговоротѣ крови; онъ чувствуетъ инстинктомъ то, что намъ дается лишь черезъ посредство мозга. Мы — послѣдніе сыны угасающей эпохи; онъ — запоздалый пришелецъ великаго прошлаго, поздній отпрыскъ

Старой художественной расы, могучаго артистическаго племени… А впрочемъ, завтра мы сами увидимъ!

Но половину завтрашняго дня мы проспали послѣ этой ночи. Солнце уже указывало полдень, а вокругъ насъ все еще носилось въ туманѣ и грезахъ. Мы очнулись только тогда, когда вошли въ мастерскую и увидѣли Строцци.

III.

Онъ сидѣлъ, переминая пальцами глину; рядомъ съ нимъ стоялъ учитель и держалъ въ рукахъ наброски, которые принесъ ему Строцци. Тутъ же стояла глиняная модель, повидимому, только что вылѣпленная Строцци. Учитель внимательно разсматривалъ ее, у Строцци видъ былъ смущенный. Мы столпились вокругъ нихъ. Учитель посторонился, чтобы пропустить насъ къ модели. Строцци слегка отвернулся.

Мы увидали модель не особенно большой величины, такъ что она могла еще держаться безъ желѣза. Раньше всего въ глаза намъ бросилось круглое отверстіе колодца, — строгая, простая, цѣльная форма, весь эффектъ которой заключался въ изумительной отчетливости этихъ круглыхъ линій. Въ памяти вставали одинокіе путники въ безбрежной равнинѣ, караваны древнихъ пастуховъ, которые встрѣчались здѣсь и расходились отсюда по своимъ пастбищамъ: библейскія картины; чувствовалось томленіе жажды среди душныхъ лѣтнихъ ночей, — и уже ощущалась прохлада, исходящая изъ колодца, его глубина, живительная свѣжесть родника, его кристальныя воды, жгучимъ холодомъ скользящія по пересохшимъ губамъ, благодать и даръ вѣчныхъ рукъ въ далекой, затерянной, знойной ночной тишинѣ.

Прислонясь къ колодцу и слегка перегнувшись надъ краемъ его, стоитъ старикъ, патріархъ съ длинной волнистой бородой, конецъ которой слился съ сумракомъ колодца, пастырь, прародитель. Онъ похожъ и на Моисея, и на Бога-Отца въ Сикстинской часовнѣ, и что-то есть въ немъ еще другое, свое. Это искатель водъ, открывшій источникъ, почуявшій сокровенное, проникшій взоромъ въ невиданное доселѣ никѣмъ. Онъ первый нашелъ этотъ родникъ, — и вотъ онъ перегнулся надъ краемъ колодца и тревожно пытаетъ ухомъ доносящіеся звуки, — таится ли еще та жизнь, которую съ незапамятныхъ временъ, даже для него, первобытнаго человѣка древнѣйшихъ временъ своими собственными руками вложилъ сюда Создатель въ даръ этимъ первобытнымъ людямъ

Строцци стоялъ отвернувшись. Глаза учителя перебѣгали съ одного ученика на другого, потомъ опять остановились на модели. Стояла безмолвная тишина.

Чуть свѣтъ являлся Строцци въ мастерскую, и часами длилась его работа, часами оставался онъ одинъ. Тысячи струнъ напряглись въ душѣ его, быстро нахлынули воспоминанія о своихъ и чужихъ переживаніяхъ, образы, дошедшіе къ нему изъ книгъ и разсказовъ, чувства, дотолѣ одиноко бродившія въ душѣ его и теперь зазвучавшія вновь. Такъ безвѣстно, неслышно проносится по рощѣ первое дуновеніе весенняго утренняго вѣтерка, развѣвая цвѣточную пыль, сливая вздохи первыхъ весеннихъ цвѣтовъ, — и плодъ наливается и зрѣетъ, когда весна уже давно забыта, и забытъ ея тихій, росистый расцвѣтъ.

Какъ мало было собственно сдѣлано: колодецъ и пастухъ! И какъ много въ нихъ скрыто! Мы молчали, мы чувствовали дыханіе тайны. Мы смотрѣли на Строцци, мы видѣли, что ему открыты родники, которые всегда будутъ замкнуты для насъ. Туманъ и грезы вчерашней ночи все еще обволакивали нашъ мозгъ. И вдругъ эта маленькая модель разорвала туманъ и прояснила нашъ взоръ. Это былъ точно отвѣтъ на слова Тужанова. Могучее чувство проникло въ это творенье и теперь исходило изъ него и жило своей собственной жизнью.

Наши взоры опять обратились къ модели, и наше первое толкованіе начало казаться намъ слишкомъ поверхностнымъ, слишкомъ матеріальнымъ. Иной, глубокій смыслъ скрытъ былъ въ этихъ образахъ; казалось, что въ нихъ воплотилась идея вѣчности бытія. Казалось, что это былъ источникъ никогда не изсякающей жизни, родникъ, вѣчно питающій и, возвращающій старости юность, таинство творческой природы, духъ бытія, выбивающій вѣчную жизнь изъ пустынныхъ нѣдръ земли.

Край родника и пастухъ, — и больше ничего. Мы невольно ждали, что скажетъ Гужановъ, но онъ ничего не сказалъ, а только подошелъ къ Строцци и протянулъ ему руку. Тотъ смущенно отвѣтилъ на его пожатіе. Мы всѣ послѣдовали примѣру Гужанова.

Первый заговорилъ, наконецъ, учитель. Онъ положилъ руку на плечо Строцци и сталъ уговаривать его увеличить свою модель такъ, чтобы можно было отлить ее въ гипсѣ. Онъ бралъ на себя всѣ расходы по выполненію его работы и предлагалъ ему выбрать какой угодно матеріалъ. Строцци смотрѣлъ на него и не понималъ ни слова. Учитель собралъ всѣ крохи своихъ итальянскихъ познаній и кое-какъ пояснилъ ему свою мысль. Строцци поднялъ голову, въ глазахъ его вспыхнула радость, и онъ порывисто протянулъ учителю обѣ руки. Но потомъ опять выраженье смущенья появилось на лицѣ его, онъ опустилъ голову и покраснѣлъ какъ мальчикъ.

Мы сами не безъ нѣкотораго волненія слѣдили за нимъ. Эта удивительная голова, въ блѣдныхъ чертахъ которой свѣжесть юности причудливымъ образомъ сочеталась съ благородною духовностью, была какъ бы снята съ полотна какого-то стариннаго мастера, и, можетъ быть, въ самомъ дѣлѣ въ этомъ двадцатилѣтнемъ юношѣ возродился какой-нибудь старый мастеръ, который вернулся въ міръ, чтобы стать нашимъ учителемъ и указать намъ новые пути.

Въ тотъ день работа у насъ все не клеилась. Все, что мы дѣлали до сихъ поръ, казалось намъ ничтожнымъ въ сравненіи съ произведеніемъ Строцци. Самъ Строцци продолжалъ работать, какъ ни въ чемъ не бывало, гнулъ желѣзо для своей модели и ни на кого не обращалъ никакого вниманія.

— Нѣтъ, этотъ человѣкъ — игра или случайность, — говорилъ Гужановъ, когда мы возвращались домой, — онъ точно съ неба упалъ. Удивительнѣе всего то, что онъ даже не знаетъ, какія таятся въ немъ силы. Онъ, играя, открываетъ сокровища и разгадываетъ тайны. Какой-то благодатный духъ осѣняетъ его своими лучами, и онъ, точно во снѣ, слѣдуетъ за нимъ. Въ этомъ духѣ сосредоточиваются всѣ воспоминанія, сливаются внутренніе и внѣшніе міры, излучаются невѣдомыя, неизсякаемыя богатства. Все то, что обыкновеннымъ людямъ дается путемъ тяжелаго труда, чего они добиваются кровавыми потугами и къ чему стремятся съ мучительной тоской, все это само собой дано Строцци безъ его вѣдома и содѣйствія.

— Мы живемъ въ позднюю эпоху, полную причудливыхъ порожденій, — продолжалъ онъ. — Строцци представляетъ собой культурный феноменъ; онъ можетъ стать первымъ или послѣднимъ, концомъ или исходомъ, единичной случайностью или всеобщей опорой; онъ можетъ поднять новое знамя или совершенно выбиться изъ строя, — все зависитъ отъ него самого. Не будемъ мѣшать ему, господа, — онъ имѣетъ право на нашу охрану.

Мы сами чувствовали, что какая-то глубокая, тихая и оберегающая дружба уже связываетъ и съ со Строцци.

IV.

Строцци продолжалъ работать надъ своей моделью. Учитель совѣтовалъ ему развить ее, но самъ не давалъ ему никакихъ указаній. Строгая примитивная окружность колодца осталась во всей своей древней формѣ, величавой, монументальной и цѣльной. И все также стоялъ пастухъ, склонившись надъ колодцемъ; лѣвая рука его опиралась о посохъ, точно онъ нащупывалъ еще почву и открывалъ родникъ. Но ничто не поражало насъ такъ, какъ необычайная линія его спины, устремленная впередъ и въ то же время законченная, завершенная; какъ бы округленная уже увѣренностью обладанья и вмѣстѣ съ тѣмъ еще не потерявшая волненія исканья: въ ней запечатлѣлась еще вся тяжесть согбенности и въ то же время намѣчался уже подъемъ, — послѣдній моментъ томленья встрѣчался въ ней съ первымъ моментомъ достиженья. Правая рука глубоко опустилась въ колодецъ, точно раздвигая глубь и мракъ, и пальцы руки вытянулись, точно заклятая, маня и въ то же время забирая.

Теперь начались поправки учителя. Онъ находилъ, что надо было бы своеобразнѣе и капризнѣе выдѣлить бороду на лицѣ пастуха. Строцци съ какимъ-то страннымъ, дремотнымъ спокойствіемъ принялся за передѣлку; онъ часто работалъ съ закрытыми глазами; казалось, что формы сами прошли уже въ его пальцы, не нуждаясь въ помощи глазъ. Формы проникли уже въ этотъ мертвый матеріалъ, мертвая глина полна была жизни, мы не видѣли, не чувствовали и не знали ея, но Строцци она сама давалась въ руки.

— Онъ работаетъ, какъ лунатикъ, — замѣтилъ Гужановъ.

И при всемъ томъ цѣлые дни проходили, пока Строцци находилъ то, чего онъ искалъ. Какъ бы много онъ ни успѣвалъ въ теченіе дня, онъ всякій разъ передъ тѣмъ, какъ уйти изъ мастерской, крѣпко сдавливалъ обѣими руками свой пластилинъ и превращалъ всю свою работу въ прежній безформенный глиняный комъ. На слѣдующее утро онъ опять принимался за этотъ комъ; онъ бралъ его въ руки, долго разсматривалъ его, точно стараясь прочесть въ немъ что-то, потомъ вдругъ съ лихорадочною быстротою принимался за работу.

Голова пастуха мѣнялась съ каждымъ днемъ, но форма и выраженіе лица все еще не удовлетворяли Строцци.

Наконецъ, однажды онъ взялъ глину въ руки и долго, долго смотрѣлъ на нее. Онъ не отрывалъ отъ нея глазъ и смотрѣлъ и смотрѣлъ на нее съ неподвижнымъ упорствомъ безумца. Мы ужъ ничего не дѣлали и слѣдили за его взоромъ. Строцци словно отсутствовалъ. Онъ точно въ забытьи проводилъ руками по пластилину, — и пластилинъ мягко поддался, подчинился ихъ прикосновенью. Онъ продолжалъ водить рукою, пуская въ ходъ ладонь и тылъ руки, пальцы, ногти и ни разу не прибѣгая къ инструменту. И изъ-подъ скользящихъ движеній руки его выступала черта за чертой. Передъ нами выросла худая, изможденная голова съ голымъ теменемъ и съ густыми волосами на затылкѣ, съ широкимъ морщинистымъ лбомъ, нависшими бровями и нѣсколько выдвинутымъ впередъ, полураскрытымъ, алчущимъ, почти не дышащимъ ртомъ, — вотъ она жажда, изнеможеніе, томленье и исполненіе, утоленіе, близость воды! И вдругъ мы видимъ, что старикъ ослѣпъ…

Мы перешептываемся и съ ужасомъ смотримъ въ его незрячіе глаза.

— Нашелъ! — вырвалось у Гужанова.

И изъ этихъ ослѣпшихъ глазъ исходитъ свѣтъ, откровеніе, творчество, гордость обладанія, упоенье побѣды, — онъ искалъ и томился, и нашелъ, и обрѣлъ.

Строцци продолжаетъ лѣпить; линіи скользятъ и вьются, часы летятъ, какъ минуты.

Онъ началъ прилаживать голову къ туловищу и приступилъ къ шеѣ. Изъ глины начали выступать напряженные, мускулы, хрупкіе позвонки, и морщинистая кожа, — выраженье изнуренности мелькнуло и запечатлѣлось, — еще дватри штриха и передъ нами боковые хрящи, гибкіе суставы и — кадыкъ. Мы переглядываемся. Строцци гладитъ рукою глину, словно бархатъ, словно живую и теплую, нѣжную кожу. Онъ какъ будто дрожитъ, и намъ начинаетъ сообщаться его волненье. Онъ нащупываетъ, выводитъ, ловитъ этотъ кадыкъ, — онъ поймалъ его, наконецъ, въ тотъ моментъ, когда онъ вздрагивалъ и сжимался передъ напоромъ перваго утоляющаго глотка. Движеніе это было до того живо, что мы сами начинали испытывать что-то въ родѣ жажды, мы хватаемся за горло, нащупываемъ его, мы сами дѣлаемъ глотательныя движенія.

Такъ вотъ какова жажда! Въ минуту передъ нами пронеслись всѣ чувства, страданія, томленія человѣка, палимаго жаждой, истерзаннаго одиночествомъ, охваченнаго отчаяньемъ и безнадежной тоской. И вотъ онъ нащупалъ родникъ, онъ вдыхаетъ, ощущаетъ, обоняетъ всю отраду живительной влаги, — и тутъ наступаетъ одно мгновенье, одно короткое и безконечное, обремененное переживаньями мгновенье, когда у самаго края утомленья вдругъ вспыхиваетъ послѣднимъ пламенемъ вся напряженность и страсть ожиданія, изнуряющій зной, пылающій пожаръ всѣхъ чувствъ.

Всѣ объясненія и толкованья становятся липшими, — передъ нами жизнь, жизнь!

— Чувствуешь? — шептали мы другъ другу, чувствуешь? — Но всѣ слова были напрасны, — въ этотъ моментъ всѣ одинаково чувствовали внутренній смыслъ скрываемый за внѣшнимъ бытіемъ окружающаго насъ міра, — и въ тотъ день мы въ первый разъ ясно поняли, что мы призваны къ творчеству лишь для того, чтобы выявлять эту сокровенную сущность вещей.

Строцци кончилъ. Въ окнахъ пылало солнце, но никто не рѣшался подойти и опустить шторы. Никто не двигался съ мѣста.

Строцци отошелъ назадъ и сталъ разсматривать свою работу; потомъ закрылъ глаза, опять раскрылъ ихъ, опять окинулъ взоромъ свою работу, провелъ нѣсколько разъ рукою по глинѣ, прибавилъ еще нѣсколько штриховъ, — и всѣ сразу убѣдились въ глубокой необходимости этихъ незамѣтныхъ поправокъ.

Онъ стоялъ, погруженный въ себя, никого, повидимому, не замѣчая. Онъ исхудалъ, поблѣднѣлъ, изнемогъ, точно самъ пережилъ только что всѣ терзанія жажды. На лицѣ его отразились всѣ крики, моленія, муки и ликованія, которыя онъ только что изобразилъ. Глаза его были широко открыты и печальны, онъ крѣпко стиснулъ губы. Это были тѣ же губы, которыя раскрывалъ старикъ, чтобы напиться, тѣ же незрячіе глаза, упоенные своей слѣпотой.

Строцци ушелъ.

— Господи, что же надо было пережить для того, чтобы изобразить все это? — спросилъ кто-то.

— Можетъ быть, не больше того, что переживаетъ мальчикъ, когда ему хочется яблока или апельсина, — я прекрасно помню еще, какъ томился я передъ окномъ булочныхъ, — и это желаніе претворилось въ жажду жизни, оно само стало той алчущей жизнью, которая открывается только великимъ художникамъ, одинокимъ путникамъ, безпокойнымъ странникамъ, изнывающимъ страстоборцамъ! — сказалъ Гужановъ.

— Да, — сказалъ учитель.

Мы опять стали разсматривать модель.

— Какъ много чувствуется въ этихъ линіяхъ, — продолжалъ учитель, — тутъ и римляне, и греки, и гиганты Возрожденія, и что-то другое, новое, и все тотъ же древній вѣчный геній!

— Онъ дитя природы, природой благословенный, — заговорилъ опять Гужановъ, — онъ художникъ по инстинкту, и въ то же время онъ — сынъ культуры, наслѣдникъ. Въ немъ слились отзвуки и отраженья и, можетъ быть, судьба сулила ему собрать ихъ въ новый призывъ. Но мнѣ почему-то чудится, что онъ останется наслѣдникомъ и никогда не станетъ родоначальникомъ. Въ подобномъ твореньи таится опасность. Оно слишкомъ законченно, слишкомъ зрѣло. Сумѣетъ ли онъ превзойти его, вырости изъ его предѣловъ? Это первое

и послѣднее, лучшее и худшее его творенье, оно неизмѣнимо, какъ рокъ. Мнѣ вспомнилось почему-то одно русское сказанье. Оно старо, его разсказываютъ еще только одни старики. Среди полуденнаго зноя мчится по степи всадникъ. Чудесный бѣлый конь несетъ его по воздуху, растянувшись по всей дали степи, словно мостъ между однимъ краемъ небесъ и другимъ. У него красныя ноздри и горящіе глаза; копыта его сверкаютъ, какъ бѣлая сталь, и тѣнь его не падаетъ на землю. Изъ-подъ копытъ брызжутъ искры и разсыпаются по равнинѣ, ослѣпляя все кругомъ и все кругомъ обвѣвая дыханіемъ смерти: трава нѣмѣетъ; воздухъ замираетъ и прячется по ложбинамъ; картины на горизонтѣ таютъ, словно убранныя чьей-то незримой и быстрой рукой; все умираетъ и блекнетъ, и люди падаютъ отъ удушливаго зноя и теряютъ сознанье. Но есть одинъ: онъ сохраняетъ всѣ чувства и одинъ можетъ смотрѣть въ глаза этому сказочному всаднику, одѣтому въ красный плащъ и размахивающему обнаженнымъ мечомъ. Если судьба бываетъ милостива, то онъ сейчасъ же затѣмъ умираетъ, — но случается, что онъ остается въ живыхъ, и вся жизнь его проходитъ въ тоскѣ по этому чудесному зрѣлищу, — оно оставляетъ вѣчную жажду въ крови его и вѣчное томленіе въ его душѣ. И долго, долго живетъ онъ въ смятеньи и печали. Боюсь, что очамъ Строцци явился этотъ всадникъ. Во второй же разъ никто его не можетъ увидѣть, — по крайней мѣрѣ, сказанье ничего объ этомъ не упоминаетъ.

— Но жизнь, можетъ быть, благосклоннѣе вашей легенды, Гужановъ, — печально замѣтилъ учитель. — Во всякомъ случаѣ стоитъ очутиться въ числѣ избранныхъ и увидѣть степного всадника. За одно это ужъ стоитъ обречь себя на смерть и на безпросвѣтный мракъ.

— Да ужъ я обрекъ себя, — отвѣтилъ Гужановъ: — право, я до смерти позавидовалъ бы Строцци, если бы не преклонялся такъ передъ нимъ. И не дай Богъ, чтобы слова мои оказались предсказаньемъ!

Въ тотъ день работа не радовала насъ, и мы съ тяжелыми думами разошлись по домамъ. Гужановъ какъ-то такъ проливалъ свѣтъ на вещи, что при этомъ только сдвигались и сгущались тѣни. Тяжелая, жуткая тоска исходила изъ его предсказаній.

V.

Модель Строцци была отлита въ гипсѣ, и надо было приступать къ окончательной работѣ. Строцци находилъ, что лучше всего было бы всю ее изваять въ мраморѣ. Учитель былъ другого мнѣнія. Онъ находилъ, что колодецъ долженъ быть высѣченъ изъ гранита или сѣраго песчаника, а старикъ — изъ пестраго или, пожалуй, краснаго мрамора. Строцци настаивалъ на томъ, что все должно быть сплошь изъ каррарскаго мрамора. Учитель находилъ, что для подобнаго сюжета это былъ бы слишкомъ утонченный, женственный, изысканный матеріалъ. Строцци утверждалъ, что всякій другой матеріалъ будетъ грубъ, неуклюжъ, невыразителенъ, бездушенъ. — Здѣсь одинъ только мраморъ и мыслимъ, — пояснялъ онъ, — для колодца хорошо бы взять сѣроватую тѣнь, для старика чуть-чуть желтоватую. Пусть будутъ прожилки; кажется, что къ пастуху моему лучше всего подошли бы черные или желтые прожилки, только безъ краснаго отлива. Лучше всего было бы, если бы удалось достать все это въ одномъ кускѣ, но это непремѣнно долженъ быть мраморъ.

Такъ онъ и настоялъ на своемъ. Начались работы; учитель тщательно и любовно наблюдалъ за ними. Строцци послушно слѣдовалъ его указаніямъ. Онъ скоро замѣтилъ, что рѣзецъ далеко не такъ податливъ и гибокъ, какъ его пальцы, и что жесткій камень гораздо своевольнѣе и упрямѣе, чѣмъ глина, и не всегда повинуется его рукѣ. Зато учитель, играя, владѣлъ рѣзцомъ и оставался на высотѣ искусства даже тогда, когда онъ во всемъ подчинялся идеѣ Строцци. Всему, что Строцци удавалось изобразить въ мраморѣ, учитель придавалъ особую выразительность, четкость и цѣльность, тщательно отдѣлывая каждую деталь и выдѣляя все твореніе во всей его полнотѣ. Строцци усердно работалъ. Онъ началъ свободнѣе изъясняться по-французски, становился все общительнѣе и разговорчивѣй и порою даже принималъ участіе въ нашихъ развлеченіяхъ. Впрочемъ, о себѣ онъ не говорилъ никогда, и мы ничего не знали о его личной жизни.

Работа его медленно двигалась впередъ. Онъ научился владѣть рѣзцомъ, но у него не хватало выдержки и терпѣнія, и онъ быстро уставалъ. Иногда онъ говорилъ, что ему хотѣлось бы перейти къ новой работѣ въ глинѣ. Обработка первой модели отымала слишкомъ много силъ, связывала и подавляла въ немъ тысячи новыхъ идей. Онъ хотѣлъ поручить работу мраморщику и заняться потомъ лишь ея окончательной отдѣлкой. Но учитель настаивалъ на томъ, чтобы Строцци все выполнилъ самъ. Онъ говорилъ, что искусство не можетъ ограничиться однимъ только полетомъ фантазіи, что оно требуетъ раньше всего энергіи исполненія, умѣнія довести до конца. Искусство есть трудъ и требуетъ труда. Кто самъ тесалъ свой камень, высѣкалъ форму изъ безформенной глыбы; кто видѣлъ, какъ шагъ за шагомъ выростаетъ изъ мрамора образъ, и кто вложилъ себя въ мельчайшую линію, въ мельчайшую извилину, въ мельчайшій штрихъ, — кто чувствуетъ творящую мысль во всѣхъ деталяхъ своего произведенія, — только тотъ можетъ извѣдать чувство роста, любовь и сладострастіе творчества, гордость и самосознаніе творца. Только постоянная упорная борьба съ матеріаломъ, только привычка самостоятельно превозмогать всю тяжесть и всѣ мельчайшія трудности скульптурной работы, — могли сообщить нашимъ старымъ мастерамъ то чувство самосознанія, ту силу сопротивленія, съ которой они открыто выступали передъ всѣми папами и государями, передъ всѣми сильными міра сего, — только благодаря цѣльности и упорству труда выросли эти цѣльные, крѣпкіе люди, не знающіе надъ собой никакой другой власти, кромѣ велѣній своей собственной воли.

Но, несмотря на всѣ эти доводы, Строцци замѣтно изнемогалъ. Онъ начиналъ впадать въ уныніе, въ немъ появилось что-то болѣзненное, надломленное. Съ каждымъ днемъ онъ становился недовольнѣе и апатичнѣй. Иногда онъ какъ-будто оживлялся, рѣзецъ его начиналъ быстрѣе стучать, но скоро изъ груди его вырывался вздохъ, и тутъ же прекращались и звуки рѣзца.

Насъ порою охватывала безудержная, юная веселость, но онъ всегда оставался угрюмымъ и безучастнымъ. Ни просьбами, ни насмѣшками, ни убѣжденіями не удавалось вывести его изъ этого оцѣпененія. Мы, наконецъ, стали упрашивать учителя, чтобы онъ посовѣтовалъ ему приняться за новую работу; тотъ такъ и сдѣлалъ, и Строцци съ явной радостью ухватился за его предложенье. Но радость его продолжалась недолго. Онъ бросался съ одного предмета на другой, метался изъ стороны въ сторону, потомъ опять хватался за рѣзецъ, стучалъ по покинутому мрамору и опять бросалъ старое, начиналъ новое, набрасывался сразу на множество сюжетовъ, и все лихорадочно, безпокойно, безъ всякой выдержки, безъ всякаго плана.