Иммортели

ИММОРТЕЛИ

Драматическая карикатура в 3 действиях Н. Фалеева (Чуж-Чуженина)

ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА:

ТРЕТНИКОВ Трофим Дмитриевич, богатый купец.

АННА ВАСИЛЬЕВНА, его жена.

ЖОРЖ, их сын.

ФЕША, их дочь.

ФЕДОР ВАСИЛЬЕВИЧ, ее жених.

БЛЮДОЛИДЗЕ, лицо без профессии, поэт.

1-Й БЕЛЛЕТРИСТ.

2-Й БЕЛЛЕТРИСТ.

3-Й БЕЛЛЕТРИСТ.

4-Й БЕЛЛЕТРИСТ.

КРИТИК.

1-Й МИСТИК.

2-Й МИСТИК.

3-Й МИСТИК.

МОДЕРНИСТКА.

1-Й МОДЕРНИСТ.

2-Й МОДЕРНИСТ.

СТЕПАНИДА, прислуга Третниковых.

ПАРИКМАХЕР.

Беллетристы, мистики, модернисты, гости.

Действие происходит в столице.

Декорация в течение всех действий одна и та же. Изменяется лишь обстановка.

Большая комната. В задней стене широкая арка, в которую видна часть гостиной. Направо и налево — двери.

Обои, украшения стен и потолков, окна и двери — все это носит банальный декадентский оттенок, с преобладанием золота.

ДЕЙСТВИЕ ПЕРВОЕ

Посреди комнаты — большой круглый стол. Всюду масса зелени, отчего комната похожа на зимний сад. При открытии занавеса на сцене темно. На авансцене в глубоком кресле задумчиво сидит Жорж, у него простое русское лицо с бородкой, одет безвкусно, по-провинциальному.

Гостиная освещена. Из нее выходит Третников, типичный купец, с широким носом, с длинной бородой, напоминает патриарха. Одет богато, кольца, золотая цепь.

За сценой раздаются звуки рояля: играют меланхолические мотивы, давно уже забытые в столицах.

Третников сначала идет в темноте, потом нащупывает электрический выключатель, освещает люстру и замечает сына в кресле.

ТРЕТНИКОВ: Ты чего это в темноте сидишь?

ЖОРЖ: Мечтаю, папаша!.. Так прекрасно, так великолепно!

ТРЕТНИКОВ: Это чем же так великолепно?

ЖОРЖ: И вы меня спрашиваете! Да ведь такой сегодня день! Такой замечательный день!

ТРЕТНИКОВ: Замечательный?

ЖОРЖ: Сегодня? Сегодня придут к нам ОНИ… Они! Которых знает вся Европа… и прочие… Папаша, мой неоцененный папаша! Ну что мы были с вами в нашей провинции? А? так, эксплуататоры и больше ничего. Мужики, химики, забастовки. Рабочий день… Ну чего в этом хорошего? Мы могли погрязнуть в тине, в болоте…

ТРЕТНИКОВ: Убытки были от фабрики. Ох какие убытки!

ЖОРЖ: А теперь! Папаша… Теперь завод продали, деньги получили, в столицу приехали… И я очарован. Сегодня свершится то, о чем я мечтал всю свою жизнь. Сегодня придут великие русские писатели, которых знают все-все. Пи-са-те-ли!

ТРЕТНИКОВ: Опасный народ!

ЖОРЖ: Папаша, это не простые люди. Это пи-са-те-ли! И вдруг пройдет несколько лет, и рядом с бессмертными именами великих людей стоим мы: например, рядом с каким-нибудь Ломоносовым — Третников и сын! Третников и сын — и Пушкин! Папаша, и это ли не счастье?!

С левой стороны выходит Феша, ярко одетая, с распущенными волосами девушка.

ФЕША: Жоринька, я оделась… Боюсь, осмеют.

ЖОРЖ: Вздор! Очень им нужно тебя замечать.

ТРЕТНИКОВ: Ты к чему это волосы-то распустила?

ФЕША: Я всегда по торжественным дням волосы распускаю. Неужели уж и здесь в столице насилие? Нельзя волосы распустить!

ТРЕТНИКОВ: Да распускайте что хотите! (Ушел в гостиную.)

ФЕША: Жорж!

ЖОРЖ: Феша!

ФЕША: Ты что-нибудь чувствуешь?

ЖОРЖ: Как бы во сне… и все под ложечкой…

ФЕША: А я все будто плыву и плыву, а куда плыву, не знаю.

Молчание.

ЖОРЖ: Придут и сядут рядом с нами за стол…

ФЕША: И будут пить чай и есть сладкие булки…

ЖОРЖ: Как будто самые обыкновенные люди…

ФЕША: Как простые смертные…

ЖОРЖ: А они бессмертные…

Молчание.

ФЕША: Жорж!

ЖОРЖ: Феша!

ФЕША: Ты что-нибудь еще чувствуешь?

ЖОРЖ: Чувствую. Вижу, словно вся столица загорелась, как на солнце. И будто все книги несут, большие, и маленькие, и средние. И будто на каждой странице и в каждой строчке напечатано золотыми буквами: Пушкин и Третников-сын! Ломоносов и Третников-сын… и сын… и сын… И все сыны… и сыны…

ФЕША: А я сделаюсь музой…

ЖОРЖ: Это к чему же?

ФЕША. У каждого писателя есть своя муза. И все они будут посвящать мне свои стихи и романсы…

ЖОРЖ: Ты на музу непохожа. Музы живут на Парнасе… такая высоченная гора. Они по ночам летают туда…

ФЕША: Потом я стану «она». И они будут писать стихи «к ней» и скромно ставить «Фенечке Третниковой»… Жорж!

ЖОРЖ: Феша!

ФЕША: Скажи по секрету, ты ни в кого не влюблен?

ЖОРЖ: Тесс… Папаша узнает — такую любовь задаст…

ФЕША: Я тоже нет, но мне кажется, что период наступил…

ЖОРЖ: Какой период? Ведь у тебя в провинции жених остался.

ФЕША: Период любви! Мне кажется, что вот откроется дверь и один из них скажет: «Феша, если вам дорога русская литература, будьте моей женой!» И я буду беречь ее, литературу…

ЖОРЖ: Да, только, чтобы беречь литературу, надо иметь физиономию и фигуру тоже литературную…

ФЕША: О, ты не знаешь их… Придут и скажут…

ЖОРЖ: Я словно дураком сделался… Ну вот войди они — и все слова забуду… Так и останусь на месте…

Молчание,

ЖОРЖ: Скоро придут…

ФЕША: Раньше отворится дверь, позвонят…

ЖОРЖ: И все у нас будут пить чай…

ФЕША: А мы будем глядеть им в рот…

ЖОРЖ: И они такие знаменитые…

ФЕША: Бессмертные имена. А ты читал что-нибудь ихнее?

ЖОРЖ (шепотом): Ни строчки…

ФЕША: И я тоже. Но названия сочинений их знаешь?

ЖОРЖ: Ни-ни-ни.

ФЕША: Но как их фамилии или псевдонимы?

ЖОРЖ: Совсем ни-ни.

ФЕША: А они такие знаменитые, Жорж.

ЖОРЖ: Феша.

Музыка за сценой прекратилась, выходит Анна Васильевна, полная дама с вульгарными манерами.

АННА ВАСИЛЬЕВНА: Оделись? Ждете? Ах, а у вас так нехорошо, скверно вот тут, около желудка… Ли-те-ра-то-ры придут! Трудное слово. Нас ничему не учили, ну и все, вместо ли-те-ра-тор… ритератор у меня выходило…

ЖОРЖ: А вы, мамаша, старайтесь больше молчать.

АННА ВАСИЛЬЕВНА: Так я тебе и постараюсь… Как же!

ЖОРЖ: А я вот, мамаша, в одной книге… «Хороший тон» называется… читал, что если кто-нибудь хочет, чтобы об нем думали, как будто он — очень умный, так чтобы все молчал. Сидите, и молчите, и кажитесь такой задумчивой! Говорят, помогает.

АННА ВАСИЛЬЕВНА: Нет, уж это оставьте. Хорошо вам, у вас там губернантки были…

ЖОРЖ: Гувернантки, мамаша!

АННА ВАСИЛЬЕВНА: Ну, все равно. Разные там мадемуазели, да немки, да французенки…

ФЕША: Француженки, мамаша.

АННА ВАСИЛЬЕВНА: Не перебивай! Кого перебиваешь? Мать-то.

ЖОРЖ: Да, я понимаю, мамаша. Но теперь вдруг придут они, которых даже в океанах читают, а вы им: господин ретиратор, французенки да губернантки… Надо как в «Хорошем тоне».

АННА ВАСИЛЬЕВНА: Ты мать-то не учи! Вот Блюдолидзе придет, я с ним и поговорю. Тоже образованные, учителя…

Молчание.

ФЕША (таинственно): Мамаша, я вам должна раскрыть тайну. Страшная тайна.

АННА ВАСИЛЬЕВНА: Не пугай! Потеряла что-нибудь?

ФЕША: Нет!

АННА ВАСИЛЬЕВНА: Не больна, что ли?

ФЕША: Тоже нет.

АННА ВАСИЛЬЕВНА: Так что же такое тогда?

ФЕША: Во мне вроде все горит. Вот гляжу на вас, а вас не вижу.

АННА ВАСИЛЬЕВНА: И к тому же мать родную и не видит: что же ты видишь?

ФЕША: Плыву и все плыву. А кругом стоят бессмертные имена. И тот меня хочет, и этот меня хочет…

АННА ВАСИЛЬЕВНА: Федосья, воздержись! Советую, воздержись. Узнает отец, он тебе такое плавание задаст… Я помню, молода была, тоже все один сон видела: будто меня управляющий фабрики поцеловал. Я сдуру утром отцу и скажи! Так он меня так проучил, что до сих пор помню. А управляющего долой за безнравственность! А ты смотри, блюди себя!

ФЕША: Блюду!

ЖОРЖ: Маманенька, а зачем это, собственно, к нам писатели придут?

АННА ВАСИЛЬЕВНА: Дело отец затеял, хорошее, благородное дело. Решили мы вчера… издавать журнал!

ЖОРЖ: Журнал?! Я — я-то теряю все слова.

АННА ВАСИЛЬЕВНА: Журнал! Ритературный и с картинками. Это, говорит, очень выгодно по настоящему времени.

ЖОРЖ: Ну а дальше…

АННА ВАСИЛЬЕВНА: Ну а так как отец — человек старый, то решили в редакторы посадить тебя…

ЖОРЖ: Меня? Третникова-сына? Егора Третникова? Европа, гляди! Я — здесь!

АННА ВАСИЛЬЕВНА: Не вопи.

ЖОРЖ: Не могу! Что я говорил? А? Что я говорил? Ломоносов — Третников-сын! Пушкин под редакцией Третникова-сына! Мамаша… Европа…

АННА ВАСИЛЬЕВНА: Сядь ты, дурень, сядь.

ЖОРЖ: Разве можно в такие минуты сидеть? Теперь я понимаю, зачем я прожил 2б лет, теперь для меня все открыто. Вы представляете себе: еду по улице, а все останавливаются и говорят: «Глядите: вот Третников-сын едет!» Вхожу в театр. Все оборачиваются, глядят в бинокли, им шепчут: «О! Вот он, вот Третников-сын, которого даже в Европе уважают!» А около меня рой писателей и писательниц!

ФЕША: И тот меня хочет, и этот меня хочет!

ЖОРЖ: А я горд и подаю руку только совершенно бессмертным… И вдруг…

АННА ВАСИЛЬЕВНА: И вдруг тебя под суд и в тюрьму. Отец говорит, что из тебя проку все равно не выйдет…

ЖОРЖ: И в тюрьму сяду, и под суд пойду! И сяду, за идею готов сесть! А в газетах будут печатать: «Маститый Третников-сын объявил голодовку». Или: «Маститого Третникова-сына подвергли телесному наказанию». Разве это не почетно? Зато какое уважение, когда выйду из тюрьмы! И в истории будут писать. И отовсюду телеграммы, письма. В газетах фотографии мои печатать будут, а я в глазах изображу мировую скорбь, а в волосах — этакое стремление к вечности… А когда настанет день…

За сценой сильный звонок. Все мгновенно становятся неподвижными.

АННА ВАСИЛЬЕВНА: Они!

ФЕША: Они!

АННА ВАСИЛЬЕВНА: Пришли!

ФЕША: Идут!

ЖОРЖ: Мамаша, я потерял язык.

ФЕША: Плыву, плыву, но не могу сдвинуться с места.

АННА ВАСИЛЬЕВНА: Как их? Скажите как? Ре-ти-ра-то-ры…

ЖОРЖ: Не так, не так… Ре-сто-ра-то-ры, имитаторы, декламаторы…

ФЕША: Пуль-ве-ри-заторы…

АННА ВАСИЛЬЕВНА: У меня что-то внутри, внутри…

ФЕША: Держите меня! Уплываю, уплываю!

Вошла Степанида.

СТЕПАНИДА: Там пришел этот, который все лопочет…

ФЕША: Мамаша, подходите первая, я не могу!

АННА ВАСИЛЬЕВНА: И рада бы, но у меня что-то внутри…

ЖОРЖ: Ничего, подходите. Только не говорите ничего.

АННА ВАСИЛЬЕВНА: Я ж тебе говорю, у меня внутри лопается…

ЖОРЖ: Не говорите. Ступайте. Пожмите руку и молчите.

ФЕША: Жоржинька, держи меня за руку.

ЖОРЖ: Неловко, мамаша. Знаменитые люди — и ждут.

СТЕПАНИДА (громко): Барыня! Оглохло? Там пришел, который лопочет… Лизоблюдов… Барыня!

ЖОРЖ: Фу, черт!

АННА ВАСИЛЬЕВНА: А мы-то, а я-то…

ФЕША: В каком виде она?!

СТЕПАНИДА: Говорю, там Лизоблюдов пришел. Пускать?

ЖОРЖ: Сколько раз тебе было говорено: их зовут господин Лизоблюдзе… Блюдолидзе… То есть… Ну совсем ничего не выходит.

СТЕПАНИДА: Да ну ладно! Так гость ждет. Кликать, что ли?

ЖОРЖ: Проси, проси.

СТЕПАНИДА: Чего просить-то? (Кричит в гостиную.) Входите, что ли — че… (Уходит.)

Входит Блюзолидзе, весь сияющий. Все кидаются к нему.

ФЕША: Наконец-то!

АННА ВАСИЛЬЕВНА: Ах, друг семьи!

ЖОРЖ: Патрон, патрон…

БЛЮДОЛИДЗЕ: Ну-c, господа, через несколько минут братья-писатели явятся сюда! Не смущайтесь, не волнуйтесь. Будьте развязнее. Народ простой.

ЖОРЖ: Мы знаем. Сидим и ждем. А Фешенька все куда-то уплывает, у мамаши что-то внутри лопается, а я… я все слова забыл.

БЛЮДОЛИДЗЕ: Фу, фу… Провинция, провинция! Писатель — это простой смертный, но полный гармонии художник. Они войдут, и атмосфера наполнится благоуханием…

ФЕША: Да, да. Пахнет чем-то.

АННА ВАСИЛЬЕВНА: Это она с испугу.

БЛЮДОЛИДЗЕ: Придут, мы потолкуем. А там немного времени — и у нас в руках огромный рычаг общественного бытия — толстый журнал. В нашем обществе вами ужасно интересуются буквально все.

ЖОРЖ: Неужели все?

БЛЮДОЛИДЗЕ: Решительно. Но, господа, будем искренни. Так как вам теперь придется вращаться в литературных кругах, то сядем и я вам сделаю маленький экзамен. Ну-с, начинаем с вас, Анна Васильевна. Скажите, кого из наших современных писателей вы читали?

АННА ВАСИЛЬЕВНА: Кого? Фешенька, кого это мы читали?

ФЕША: Кого? Жоржинька, кого это мы читали?

ЖОРЖ: Мы? Кого? Мы? Джека-животораспарывателя.

БЛЮДОЛИДЗЕ: Ну, господа! И неужели вы не знаете ни одного из теперешних писателей, имена которых известны всякому мальчишке?

АННА ВАСИЛЬЕВНА: Где уж нам…

ФЕША. Папаша нам ничего не позволял.

ЖОРЖ: Я все забыл… я все слова забыл.

БЛЮДОЛИДЗЕ: Ну, это неважно! Я так и предполагал. И принес вам целых две кипы книг. Они в передней.

ФЕША: Какой вы милый!

БЛЮДОЛИДЗЕ: Пока остается несколько минут до их прихода, вы познакомьтесь хотя бы с именами. Проглядите так, несколько страничек, чтобы хоть что-нибудь знать…

ЖОРЖ: Степанида, тащи книги! Степанида… Степанида!

БЛЮДОЛИДЗЕ: А вот и газета. Вы из нее можете заключить о впечатлении, которое вы произвели…

ЖОРЖ: Уж ругают?

БЛЮДОЛИДЗЕ: Нет. Видите, здесь, в отделе «Дневник писателей» напечатано… Простите… «Организуется новый литературный журнал „Иммортели“ при участии лучших сил»… Ну и т. д.

ЖОРЖ: Позвольте поглядеть.

АННА ВАСИЛЬЕВНА: Как же это они так узнали? Вчера, когда мы об этом говорили, никого, кроме меня с мужем да вас, не было. Откуда же это они узнали?

БЛЮДОЛИДЗЕ: О! Здесь так хорошо организована литературная хроника. О людях, прикосновенных к литературе, печатают положительно все.

АННА ВАСИЛЬЕВНА: Стало быть, и об нас будут печатать?

БЛЮДОЛИДЗЕ: Конечно, конечно…

АННА ВАСИЛЬЕВНА: Батюшки, обо всем?

ЖОРЖ: Мамаша, теперь нужно высоко подняться… высоко над собственными головами…

АННА ВАСИЛЬЕВНА: Не могу подняться… Внутри что-то…

ЖОРЖ: Ну зачем вы все одно и то же говорите? Ну кому это интересно?

Степанида вносит две большие пачки книг, толстых и тонких, в разноцветных обложках,

СТЕПАНИДА: Куда их кидать-то?

ФЕША: Осторожнее, осторожнее. Здесь золотые слова!

СТЕПАНИДА: Тяжеленные-то какие… разорви их! (Ушла.)

ЖОРЖ (читает газету и вскрикивает): Мамаша… Так вот оно что! Вот когда я почувствовал-то! Сестра, мать, слушайте! Все слушайте! (Читает.) «Редактировать новый журнал будет господин Егор Третников, обладающий огромной эрудицией как в вопросах художественного творчества, так и в вопросах художественной критики. Он также не чужд литературе: в разное время им написано несколько книг». Раскусили?

АННА ВАСИЛЬЕВНА: Жоринька, что же это такое? Откуда у тебя эта самая… как она называется?

ФЕША: Какие же это книги ты написал в разное время?

ЖОРЖ: Какие? Об этом спрашивают… И кто же? Родная мать и не менее родная сестра… (Продолжает читать про себя.)

АННА ВАСИЛЬЕВНА: Ну и газетчики! Откуда они все узнают? Лучше матери сына знают!

Входит Третников. Феша, Анна Василевна ушли в гостиную, оставаясь видными для зрителя. Там они набрасываются на чтение.

БЛЮДОЛИДЗЕ: Ну, почтенный Трофим Дмитрич, все налажено. Шум уже произведен. Остается только умело воспользоваться и пожинать лавры.

ЖОРЖ: Папаша, прочтите и узнайте, наконец, собственного сына.

ТРЕТНИКОВ: Ладно, ладно, ступай пока.

ЖОРЖ: Конечно, если бы вы знали, что тут напечатано, вы бы не стали бы так странно относиться… (Ушел в гостиную.)

ТРЕТНИКОВ: Ничего-то я в вашем литературном деле не смыслю. Там насчет кирпича ал и завода, что ли… по лесной тоже части… А насчет ваших делов — ни бельмеса!

БЛЮДОЛИДЗЕ: Положитесь на меня! Литература — мой друг! Надо уметь вовремя понюхать, уразуметь и работать. Общество устает от политики. Ему надо отдохнуть. Мы создадим нечто ослепительное и пустим фейерверк. Толпа разинет рот, а мы локтями вправо и влево… и глядь…

ТРЕТНИКОВ: А как насчет разрешения?

БЛЮДОЛИДЗЕ: У меня в запасе несколько штук. Я остановился на самом красивом названии. Наш журнал будет называться «Иммортели».

ТРЕТНИКОВ: Не выговоришь. А что же это значит?

БЛЮДОЛИДЗЕ: Иммортели? Ничего не значит. Это — бессмертник, неувядающий цветок. Это символ бессмертия и вечности. И работать у нас будут исключительно иммортели, а не какой-нибудь начинающий сброд!

Анна Васильевна с книгой на руках быстро вышла.

АННА ВАСИЛЬЕВНА: Г<осподин> Блюдолидзе, я стала читать, прочла несколько строк, но здесь такие слова написаны, что мне стало стыдно… Может быть, я их неверно поняла?

БЛЮДОЛИДЗЕ: Покажите. (Читает и отдает книгу обратно.) А-а, нет, здесь надо понимать буквально.

АННА ВАСИЛЬЕВНА: Ишь ты! А я так мало читаю, думала, что здесь что-то неприличное.

БЛЮДОЛИДЗЕ: Что вы! Читайте, читайте!

АННА ВАСИЛЬЕВНА: И краснеть не надо от этого?

БЛЮДОЛИДЗЕ: Читайте и вдыхайте эти золотые слова.

АННА ВАСИЛЬЕВНА: Да, да. Теперь уж я краснеть не буду. (Ушла.)

Из гостиной с книгой в руках вышла Феша.

ФЕША (к Блюдолидзе): Прочтите, пожалуйста, что это такое написано?

БЛЮДОЛИДЗЕ (читает): Неужели вы не понимаете?

ФЕША: Ничего не понимаю.

БЛЮДОЛИДЗЕ: И не догадываетесь?

ФЕША: О чем догадываться?

БЛЮДОЛИДЗЕ: В таком случае… гм… спросите у мамаши.

ФЕША: Ах, она уж так быстро развилась? Мамаша! (Ушла в гостиную.)

Из гостиной выбегает Жорж.

ЖОРЖ: Г<осподин> Блюдолидзе, теперь я знаю бессмертный рассказ «Похоронный марш». Как это восхитительно!

БЛЮДОЛИДЗЕ: Да, рассказец недурен!

ЖОРЖ: Отец, ты, конечно, его не читал. Советую познакомиться. Он коротенький. Представь себе: молодой человек едет на пароходе. Видит незнакомую девушку с широким вырезом на груди. Увлекает ее в кабину и там…

ТРЕТНИКОВ: Тсс… С ума сошел?!

ЖОРЖ: Ну да, увлекает ее в каюту и там после некоторого времени оставляет ее на кушетке со словами: «Жалкая самка». Затем входит в буфет, видит хорошенькую буфетчицу, увлекает ее за стойку и там…

ТРЕТНИКОВ: Егорка!

ЖОРЖ: Не перебивай! И там, после нескольких минут, сдергивает ее корсаж и говорит: «И вы? Буфетчица?» Затем настигает уборщицу 3-го класса, сильными руками затаскивает ее в трюм и таким образом 13 раз на протяжении 63 верст!

ТРЕТНИКОВ: Егорка, я ль тебя не соблюдал? Я ль тебя не берег?

ЖОРЖ: Бедный отец!

За сценой резкий звонок. Из гостиной выбегают Анна Васильевна и Феша. Жорж усиленно трет рот.

АННА ВАСИЛЬЕВНА И ФЕША: Они… Пришли!

БЛЮДОЛИДЗЕ: Я встречу их! (Торопливо ушел.)

ТРЕТНИКОВ: Чего это вы все словно ополоумели?

Из гостиной выходит Блюдолидзе, за ним писатели: 1-й — с длинными волосами, небритый, сутуловатый, в очках; 2-й — молодой человек с усами и в пенсне, 3-й — мрачного вида, 4-й — совсем юнец, безусый. За ними еще несколько писателей и писательниц по желанию. Все одеты в рубашки разных цветов, поверх рубах — пиджаки. За ними Критик. Здороваются.

БЛЮДОЛИДЗЕ: Вот, господа, наш издатель. Супруга и дочка.

ЖОРЖ: Редактор Егор Третников-сын! Читали, небось?

АННА ВАСИЛЬЕВНА: Пожалуйста, присядьте. Я так рада, так рада… Всегда хотела с ретираторами познакомиться.

ЖОРЖ: Мамаша, я вам говорил… «хороший тон»…

ФЕША (к 4-му Беллетристу): Ах, я только что прочла ваши «Девичьи грезы». Как это реально и правдиво. Можно подумать, что вы сами были девушкой и имели такие сладостные грезы.

ЖОРЖ: Гм… извините, господа. Моя сестра не понимает художественного вдохновения! Она не знает, что можно описывать реально и правдиво мысли, скажем, кобылы, не будучи кобылой, и страстные порывы какой-нибудь совсем иной скотины, будучи совершенно другой…

БЛЮДОЛИДЗЕ: Я полагаю, что мы можем приступить непосредственно к делу. Наша задача — отвлечь человеческую мысль из области политики в область моральной революции. И вот мы просим вас помочь нам…

1-Й БЕЛЛЕТРИСТ: Мме… мме… Я хотел бы знать, кто будет фактическим редактором?

ЖОРЖ: Егор Третников-сын.

БЛЮДОЛИДЗЕ: Вы не фактический, а юридический, потому что у нас фактическим редактором будет всякий автор своего произведения…

1-Й БЕЛЛЕТРИСТ: Это отлично. Это развязывает руки!

ЖОРЖ: Но позвольте мне объяснить разницу между фактическим и юридическим…

БЛЮДОЛИДЗЕ: После, после. Может быть, мы теперь прямо приступим к чтению произведений? Вы что-нибудь принесли для нас?

1-Й БЕЛЛЕТРИСТ: Я… мне… того… мне пришла одна идея! Могу гордиться. После этой вещи я могу спокойно умереть. Я бы, конечно, сделал вам удовольствие и прочел бы. Это — небольшой бриллиант. Но в нем 10 печатных листов, и чтение могло бы закончиться к полудню завтрашнего дня!

АННА ВАСИЛЬЕВНА: Ах, простите!

ФЕША: Я готова сидеть сколько угодно!

ЖОРЖ: Но позвольте, почему я — юридический редактор?

1-Й БЕЛЛЕТРИСТ: Я полагаю, не читать. Расскажу вкратце содержание. Повесть моя называется «Сокровенно». Я спрашиваю в ней, я бросаю в ней вызов: что такое брак? Я спрашиваю: что такое брак?

АННА ВАСИЛЬЕВНА: Известно что…

1-Й БЕЛЛЕТРИСТ: Я бросаю вызов. Вы говорите: брак — тайна супругов. Но это ложь. Природа не знает тайн. А если мы сделали тайну из брака, то мы должны эту тайну обнаружить. Слышите: обнаружить!

ГОЛОСА: Как великолепно! Как модно, как смело! Какой простор!

1-Й БЕЛЛЕТРИСТ (стучит кулаком по столу): Я спрашиваю, кто вам дал право творить брак в тайне? Я вас спрашиваю?

АННА ВАСИЛЬЕВНА: Не знаю-с. Это все он… Трофим-с…

1-Й БЕЛЛЕТРИСТ: Я спрашиваю: если брак — требование природы, то показывайте нам природу. Вы, буржуа, жалуетесь на вырождение. Но вы сами повинны в нем. Идите на площади! Слышите? Идите на площади и там обнаруживайте тайну! Слышите?

АННА ВАСИЛЬЕВНА: Слышу-с. Трофим, слышишь?

1-Й БЕЛЛЕТРИСТ: Ступайте на площади! Идите под открытое небо, где ходят люди, и бросайтесь в бездонные объятия жен, и обнаруживайте тайну! На площади! Слышите?

ЖОРЖ (недоумевая): Но как же это? Извозчики… автомобили.

1-Й БЕЛЛЕТРИСТ: Что вы, буржуа, жалуетесь на ваше хиреющее потомство? Но что сделали вы, чтобы из кваса сделать кровь? Вы прячете жен ваших в тайны спален. На улицы, на площади, чтобы сама природа видела, насколько вы не в силах выполнить повеление ее. Поглядите на цветы: разве опыление совершается не под лазурью небес? Разве бабочки прячут свою страсть в пуховые одеяла? Если, буржуа, не хочешь вымереть, иди туда, где природа уготовила тебе лоно свое! Я кончил!

ГОЛОСА: Как сочно! Какая широта! Дух захватывает! Вот это революция!

БЛЮДОЛИДЗЕ: Пожалуйте рукопись! (Ко 2-му Беллетристу.) А вы чем порадуете нас?

2-Й БЕЛЛЕТРИСТ: Я тоже написал. Но у меня мотивы другого характера. Я рисую частное учебное заведение. В нем живет свободная мысль. Девушки в одно прекрасное утро заявляют классной даме, что они скоро станут матерями. Общий ужас. Все волнуются. Мещанская добродетель возмущается. Но вот наступают экзамены, и все девушки получают высшие отметки.

ФЕША: Это что же доказывает?

2-Й БЕЛЛЕТРИСТ: Доказывает? Что материнство не мешает девушкам совершенствоваться в науках! И что девушки-матери лучше кончают курс! А потому долой мещанскую добродетель!

ГОЛОСА: Это недурно. Это может иметь успех, особенно среди юношества.

БЛЮДОЛИДЗЕ: Рукопись пожалуйте. Превосходно! (к 3-му Беллетристу.) Надеюсь, вы нас обрадуете?

3-й беллетрист (очень мрачный): У меня новелла. Я передам ее содержание. Темная ночь… слепая ночь… Буря движет воздух сырым языком. Ветер рвет на себе седые волосы… Молнии бросают в мглу раскаленные лучины… Дождь вешает на заборы мокрые тряпки… Кладбище… Жутко… Кто-то темный и смрадный наполняет воздух и небо… Чья-то тень никнет головой и машет белыми руками…

ФЕША: Мамаша, вам не страшно?

3-Й БЕЛЛЕТРИСТ: И в эту ночь кладбищенский сторож, старый Михей, с заступом в руке крадется к могиле, в которой лежит труп молодой девушки… Он бьет заступом в землю. Могила отвечает радостным эхом. Заступ стучит… Тум… там… бум… Могила разрыта. Труп бледен и нем. Ветер рвет на нем волосы. Старик бросается на девушку, и, жадный, страстный, безумно-нежный, он отдает девушке ту страсть, которой она не познала при жизни. А ночь ползет, липкая, гнилая и страшная в своем разврате…

ГОЛОСА: Черт возьми! Это оригинально! Это мысль! Как живо схвачено! Настоящая жизнь!

БЛЮДОЛИДЗЕ: Рукопись! Рукопись! Великолепно!

4-й БЕЛЛЕТРИСТ (подскочил, говорит голосом экзаменующегося гимназиста): Я тоже… тоже я… я написал о мертвой… Только у меня иначе. У некоего человека умерла жена, и он остался вдовцом. В доме вдовца жила прислуга. В прислуге сквозила натура молодой и еще не испорченной кобылы. Однажды вдовец хотел отдать ей свой порыв любви. Но только что приступил к исполнению своего намерения, вспомнил, что он обещал жене не изменять. Он вернулся в комнату, но страсть победила, и он вернулся к прислуге, но место подле нее было уже занято. Тогда, мучимый угрызениями совести, он окончил свою жизнь в борьбе за освободительные идеалы! Все!

1-Й БЕЛЛЕТРИСТ: Ах, опять тут политика!

4-Й БЕЛЛЕТРИСТ: Я так только … для современности…

1-Й БЕЛЛЕТРИСТ: Бросьте. Я бы на вашем месте сделал иначе: пусть место занято, ибо где есть один, то почему там не может быть другой?

4-Й БЕЛЛЕТРИСТ: Гениально! Простота всегда гениальна. Я пойду и переделаю. Где у вас чернила? Я пройду!

Блюдолидзе проводит Беллетриста в соседнюю комнату и возвращается.

1-Й БЕЛЛЕТРИСТ: Позвольте! Но что же молчит наш критик? Неужели ему нечего сказать?

КРИТИК (долго молчит, потом говорит с закрытыми глазами): Мне? Говорить? Мысль изреченная есть ложь! У кого раскроются уста, чтобы этими срамными складками заклеймить солнца?! (Молчание.) Говорить? Нельзя! Можно только упоенно сидеть с закрытыми глазами и слушать… слушать… слушать… слушать… (Молчание.) Вы говорите: оцените нас! Но кто глядел на солнце? Чьи материальные зрачки дерзали видеть солнце? Они пытались, они пытались открыться… Умоляю вас: позвольте мне молчать и молиться… Солнца! Солнца!

Все молчат и боятся тронуться с места. Вошла Степанида с салфеткой.

СТЕПАНИДА (громко): Тут, что ли, накрывать-то?

АННА ВАСИЛЬЕВНА: Разрешите… осмелюсь просить… пожалуйста, в эту комнату…

БЛЮДОЛИДЗЕ: Господа, пройдемте в эту комнату, направо! Нам предстоит обсуждение материальной стороны дела!..

Все уходят направо, тихо переговариваясь. На сцене Степанида, которая равнодушно накрывает стол, Феша и Анна Васильевна, которые долго молча глядят друг на друга.

ФЕША: Мамаша… Никогда. Ничего. Ни от кого. Никому. Никак. Ни этак. Ни за что. И вдруг сразу… Но почему у меня онемели струны мои, и я не могу шевельнуться С места? (Стоит и вперила в публику немигающий взгляд.)

АННА ВАСИЛЬЕВНА (поднялась с места и уходит в гостиную, крича): На площади! В бездушные объятия жен! Я спрашиваю вас, буржуа, разве опьянение бабочек совершается на перинах?! Долой мещанскую добродетель! (Уходит.)

Через некоторое время в арке появляется Поэт — длинный белобрысый субъект, похожий на невыровнявшегося щенка, на нем альмавива.

ПОЭТ (к Степаниде): Виноват.

СТЕПАНИДА (испугалась от неожиданности): Вам чего-с? Дверь запереть забыла. Так вы в гости норовите.

ПОЭТ: Скажите, пожалуйста, тут редакция «Иммортелей»?

СТЕПАНИДА: Чего-с?

ПОЭТ: «Иммортели»… новый журнал. Или, быть может, я ошибся квартирой…

СТЕПАНИДА: Знать, ошиблись. Здесь окромя Блюдолизова да каких-то неизвестных никого.

ПОЭТ: Значить…

ФЕША (оборачивается и шепчет): Вы? У вас бездонные голубые глаза. Черная накидка ниспадает капризными складками. Вы — бессмертный?

ПОЭТ: Кто-с?

ФЕША: Вы — иммортель?

ПОЭТ: Я — поэт. Пришел на совещание. Но я всегда опаздываю.

ФЕША: Я ждала вас. И струны мои дрожат все сильнее и сильнее.

ПОЭТ: Я пройду к ним. Они где-с?

ФЕША: Там. Останьтесь. Говорите мне, говорите. Вы — молоды, вы прекрасны, и вам еще двадцати лет…

ПОЭТ: Но я уже написал 12 поэм и 42 тысячи строф!

ФЕША: Какой вы гениальный!

ПОЭТ: Но я же из Одессы!

ФЕША: А мы из глухой провинции. Дайте мне ваши стихи!

ПОЭТ: Но их так много. Они рассеяны по всем газетам, журналам. Я пишу прекрасные стихи. Я даже могу говорить стихами…

ФЕША: Волшебный мой!

ПОЭТ: Я еще в детстве… Еще не умел «папа-мама» сказать, а уже думал рифмами. Все уединялся и думал о любви!

ФЕША: Какой дивный.

ПОЭТ: Все родители очень удивлялись, а доктора говорили, что я не выживу или сделаюсь идиотом. А я вот и дожил.

ФЕША: Вы бессмертны.

ПОЭТ: И я буду читать вам мои стихи. И посвящать буду.

ФЕША: О, не обольщайте меня… О, с вами куда угодно… Вы не хотите на площадь? Со мной? Сейчас? Сию минуту?

ПОЭТ: То есть зачем на площадь?

ФЕША: Вы же знаете, о, мой гениальный. Но разве вы не читали повести бессмертного товарища вашего о площадях?

ПОЭТ: Читать? Но если современный писатель будет читать, то когда же он будет писать? Так мало времени…

ФЕША: И та вас хочет, и другая вас хочет?

ПОЭТ: Вообще… Так я пройду к ним…

ФЕША: Вы уходите? Бедная провинциальная девушка не может занять вашего внимания?

ПОЭТ: О нет… Но там, кажется, уже принимают рукописи… А у меня так много, так много…

ФЕША: Прочтите, одну строчку, полстрочки… четверть строчки. Один звук!

ПОЭТ: Право же, опоздаю. Я всегда опаздываю. (Бежит.)

Навстречу из комнаты выходит Жорж.

ЖОРЖ: Виноват. Редактор Егор Третников-сын!

ПОЭТ: Очень рад, очень рад. Я поэт. Рукописи принес.

ЖОРЖ: Рукописи там. Я мучаюсь. Я могу даже удавиться. Скажите, какая разница между редактором фактическим и юридическим?

ПОЭТ: О, очень большая. Фактический — это тот, который вообще… А юридический — это тот, который не вообще, а так… Это, как бы вам выразиться… Жаль, что я прозой не могу выражаться…

ЖОРЖ: Так, вы мне стихами. Так, «прибежали в избу дети…»

ПОЭТ: Я тороплюсь. Отдам рукописи и… (Скрылся в двери.)

ЖОРЖ (посреди сцены): Прибежали в избу дети…

Третников выходит из двери, как автомат, движется по сцене, натыкается на предметы.

ТРЕТНИКОВ: Егор, до чего мы дожили? Мы не спим? Мы живы? Где мы?

ЖОРЖ: В столице. Издаем журнал. И я — редактор. Прибежали в избу…

ТРЕТНИКОВ: Егорушка, родной мой! Если я сплю, разбуди меня. Толкни меня хорошенько. Где Феша?

ФЕША: Здесь. Стою я.

ТРЕТНИКОВ: Это ты? Только как будто это не ты, не дочь моя. Ты меня разбудить не можешь?

ФЕША: Я хочу его!

ТРЕТНИКОВ: Где мать ваша? Где жена моя? Голубчики, разбудите меня… Где отец ваш, дети мои?

Из гостиной с книгой в руках, читая, двигается Анна Васильевна.

ТРЕТНИКОВ: Анета, милая моя. Как, стало быть, прожили мы вместе 30 лет, то будь другом. Толкни меня изо всей силы.

АННА ВАСИЛЬЕВНА: Что тебе надо?

ТРЕТНИКОВ: Растолкуй мне, я это или не я? Жив я или нет?

АННА ВАСИЛЬЕВНА: О чем ты говоришь? Твой голос дрожит. Твои старые губы, отвыкшие от поцелуев, трясутся. Зачем ты берешь меня под руку?

ТРЕТНИКОВ. Пойдем, подальше от них. В уголок, в темное местечко. Побеседуем…

АННА ВАСИЛЬЕВНА (вырвала свою руку): Что? На площади! Под своды неба! На каменные плиты! Пусть все смотрят, как вы выполняете веления природы. Что? Замолчали? Ну, то-то…

Ушла в левую дверь. Жорж уходит. Феша скрывается в гостиной. Молчание.

ТРЕТНИКОВ (к Степаниде): Степанида, когда ты умрешь и тебя зароют в землю, я возьму заступ, вырою тебя и отдам тебе то, чего ты не познала в жизни.

СТЕПАНИДА: Чего?!

Занавес.