В стране возмездия (Гартевельд) — ДО

I. Тобольская каторга.

Тюмень стоитъ въ тупикѣ. Здѣсь кончается желѣзная дорога, и больше «податься» некуда. Сообщеніе зимой съ Тобольскомъ поддерживается только на лошадяхъ. Лѣтомъ же ходятъ пароходы Сибирскаго Пароходнаго Общества. Они совершаютъ огромные рейсы по Турѣ, Тоболу, Иртышу, Оби и т. д. вплоть до Семипалатинска (черезъ Омскъ). Весь рейсъ они дѣлаютъ въ 20 сутокъ.

Пароходъ «Казанецъ», на которомъ я ѣхалъ въ Тобольскъ, было судно старое и неважное. Но по другимъ сибирскимъ рѣкамъ встрѣчаются еще худшіе пароходы. Кормятъ сносно и недорого.. Путь изъ Тюмени сначала идетъ по Турѣ (чрезвычайно маловодной), потомъ пароходъ входитъ въ Тоболъ и только близь самого Тобольска прорѣзываетъ волны широкаго и глубокаго Иртыша. Публика на пароходѣ была довольно невзрачная. Въ 1 классѣ ѣхало, кромѣ меня, человѣкъ 5—6. Большинство палубныхъ пассажировъ состояло изъ сибирскихъ крестьянъ или, какъ ихъ здѣсь насмѣшливо зовутъ, — «чалдоновъ».

1-го іюля 1908 года, утромъ, въ 7 часовъ, я проснулся отъ стука въ дверь моей каюты.

— Тобольскъ виденъ! Вставайте.

Я поспѣшно одѣлся и вышелъ на палубу.

Передо мною разстилался широкій Иртышъ, а на правомъ берегу, сквозь утренній туманъ, дѣйствительно, былъ виденъ Тобольскъ. Сначала шелъ рядъ домовъ, стоящихъ прямо въ водѣ (своего рода Венеція). Это — пригородъ. А затѣмъ ужъ начинались разныя пристани и вмѣстѣ съ ними и самый Тобольскъ.

Шелъ мелкій дождь. Небо было хмурое, лица кругомъ хмурыя. И эту мрачную сѣверную картину дополняли темныя ели и кедры, растущіе кругомъ въ изобиліи…

Когда пароходъ причалилъ къ пристани, я невольно сказалъ, себѣ:

— Да, это тотъ край, куда Макаръ телятъ не гонялъ!

Уже на пристани я увидѣлъ ссыльныхъ.

Несмотря на ихъ изнуренныя лица и обтрепанные костюмы (преобладала, конечно, молодежь), я слышалъ бодрый и хорошій смѣхъ, и глаза у всѣхъ смотрѣли весело.

Они постоянно провожаютъ и встрѣчаютъ пароходы на пристани. Это ихъ единственное развлеченіе.

Молодой человѣкъ въ валенкахъ и студенческой тужуркѣ (ссыльный) предложилъ отнести мнѣ мой чемоданъ на извозчика. Изъ разговора съ нимъ я узналъ, что онъ третьекурсникъ казанскаго университета и проходитъ «курсъ лѣченія» въ Тобольскѣ. Сосланъ на 5 лѣтъ. Я, страшно сконфузясь, отдалъ ему одинъ чемоданъ. Другой я понесъ самъ. Сѣвши на извозчика, я (должно быть, краснѣя) предложилъ ему рубль. Но онъ отвѣтилъ:

— Эквивалентъ моего труда не соотвѣтствуетъ такому вознагражденію, — и спросилъ, нѣтъ ли у меня папиросъ. Я ему отдалъ свои папиросы, и мы разстались. Прощаясь со мною, онъ мнѣ совѣтовалъ остановиться въ гостиницѣ «Аккерманъ». Названіе, дышащее въ холодномъ Тобольскѣ знойнымъ югомъ, соблазнило меня, и я рѣшилъ поѣхать туда…

Маленькую одноэтажную гостиницу содержалъ откормленный, жирный нѣмецъ. Комнату мнѣ отвели маленькую, но за то очень грязную и кормили прямо ужасно. Режимъ у нѣмца былъ лишь немного мягче, чѣмъ въ каторжной тюрьмѣ. Знакомыхъ нельзя было принимать у себя въ комнатѣ, а только внизу, въ спеціально для этого отведенномъ помѣщеніи.

Умывшись и переодѣвшись, я пошелъ бродить по городу.

Тобольскъ — довольно старинный городъ, но вся его исторія сосредоточивается на знаменитой каторгѣ и другихъ достопримѣчательностей онъ не имѣетъ… Природа кругомъ мрачная, климатъ чрезвычайно суровый. Зимой морозъ доходитъ до 42° ниже нуля. Растительность тоже какая-то мрачная. Темные кедры и ели выглядываютъ зловѣще. Весь городъ можно обойти и осмотрѣть въ два часа. Дѣлится онъ на двѣ части: верхнюю и нижнюю. Верхняя — лежитъ на довольно высокой горѣ и содержитъ въ себѣ всѣ присутственныя мѣста, эпархіальное училище и — каторжную тюрьму. Въ нижней части расположенъ базаръ, почта, телеграфъ. Тамъ же и губернаторскій домъ (Изъ частныхъ домовъ это почти единственный каменный). Памятникъ въ Тобольскѣ есть только одинъ — Ермаку, недалеко отъ того мѣста Иртыша, гдѣ онъ утонулъ. Памятникъ очень невзрачный, въ видѣ обелиска надъ обрывомъ въ верхней части города. Рядомъ съ нимъ помѣщается, дѣйствительно, интересный губернскій музей.

Главная промышленность города сосредоточена на воскобойныхъ и винокуренныхъ заводахъ.

Тобольскъ, какъ административный центръ, имѣетъ много чиновниковъ. Кромѣ того, въ немъ живетъ масса ссыльныхъ (политическихъ). Они влачатъ ужасное существованіе, ибо, какъ люди въ большинствѣ случаевъ интеллигентныхъ профессій, они въ Тобольскѣ не находятъ примѣненія своего труда. Большинство изъ нихъ получаетъ отъ казны по 4 рубля 50 коп. въ мѣсяцъ, сумма, — съ трудомъ спасающая человѣка отъ голодной смерти. Ссыльные привилегированныхъ сословій получаютъ по 11 рублей въ мѣсяцъ. На эти деньги немыслимо жить въ Тобольскѣ, гдѣ все очень дорого. Поэтому ссыльные обыкновенно живутъ артелями. Такая коллективная голодовка, по ихъ словамъ, переносится легче (Впрочемъ, въ г. Березовѣ, еще сѣвернѣе Тобольска, условія жизни для нихъ еще ужаснѣе).

Развлеченій въ Тобольскѣ мало. Въ лѣтнее время таковымъ, является прибытіе парохода, а зимою устройство драматическихъ спектаклей въ Народномъ Домѣ. Центромъ тобольскаго общества служитъ клубъ, помѣщающійся въ довольно обширномъ деревянномъ зданіи съ порядочною (по величинѣ) концертною залою. Клубъ — единственное мѣсто въ Тобольскѣ, гдѣ можно пріѣзжему человѣку сносно поѣсть.

Вечеромъ тамъ сходятся поиграть въ картишки мѣстные чиновники. Но что въ Тобольскѣ дѣйствительно замѣчательно, такъ это его мостовая. Она во всемъ городѣ деревянная. Объясняется это тѣмъ, что кругомъ Тобольска кромѣ лѣса и болота ничего нѣтъ, камень привозится издалека и потому страшно дорогъ. По такой мостовой, очень пріятно ходить и ѣздить, но она постоянно портится и вѣчно нуждается въ ремонтѣ. Доски гніютъ, вываливаются и ночью легко сломать себѣ ногу, попавъ въ такую дыру между досками… Прибавьте къ этому курьезное объявленіе, вывѣшанное повсюду, о томъ, что «куреніе табаку на улицѣ воспрещается», и вы поймете, что деревянная мостовая не есть послѣднее слово городского благоустройства…

Послѣ того, какъ я въ своей гостиницѣ поразительно скверно позавтракалъ, я поѣхалъ къ губернатору Н. Л. Гондатти. Это — человѣкъ чрезвычайно любезный и обходительный и, кажется, единственный губернаторъ въ Россіи, промѣнявшій каѳедру ученаго профессора на карьеру администратора. Онъ сумѣлъ снискать себѣ расположеніе безчисленнаго количества ссыльныхъ Тобольской губерніи, а это задача не легкая. Они даже шутливо называли его «товарищъ Гондатти».

Будучи самъ этнографомъ, Н. Л. Гондатти сдѣлалъ все возможное, чтобы облегчить мнѣ мою задачу, т. е. запись тюремныхъ пѣсенъ…

Онъ по телефону предупредилъ администрацію тюрьмы о моемъ пріѣздѣ, и мы условились что я 3-го числа (іюля) буду въ тюрьмѣ.

Тутъ я немного отвлекусь въ сторону.

Жилъ я когда-то на дачѣ около станціи «Химки» Николаевской ж. д. Станція маленькая и грязненькая. Въ одинъ прекрасный день получается извѣстіе что одно очень высокопоставленное лицо, проѣздомъ изъ Петербурга въ Крымъ, будетъ имѣть въ Химкахъ остановку для завтрака въ вагонѣ. Утромъ того дня, когда это событіе должно было совершиться, я по дѣламъ долженъ былъ ѣхать въ Москву и попалъ, благодаря сему, на станцію. И тутъ я увидѣлъ нѣчто изъ сказокъ Шехерезады. Все было вновь выкрашено, вымыто. Чистота наведена, прямо таки, жуткая. Грязный дворъ былъ вымощенъ и посрединѣ его билъ фонтанъ. Вездѣ цвѣты и тропическія растенія. Какъ мнѣ потомъ передавали, начальникъ дороги (онъ, разумѣется, сопровождалъ поѣздъ) увѣрялъ высокопоставленное лицо, что на Николаевской ж. д. всѣ станціи таковы. Когда я черезъ три дня возвращался изъ Москвы въ Химки, станція была грязна и скверна, какъ и всегда.

Я не высокопоставленное лицо, но тобольская администрація все-таки чуяла во мнѣ хотя бы «хитраго нѣмца» и, на всякій случай, старалась показать «товаръ лицомъ».

Тобольская каторжная тюрьма расположена на горѣ, гдѣ помѣщаются и присутственныя мѣста. Когда вы подъѣзжаете къ городу на пароходѣ, вамъ сразу же бросаются въ глаза эти громадныя бѣлыя зданія, занимающія цѣлый кварталъ и возвышающіяся надъ городомъ. Раньше тюремъ было двѣ, но въ прошломъ году каторжная тюрьма № 2 сгорѣла и теперь существуетъ лишь № 1.

Главный фасадъ, выходящій на улицу, занимаютъ контора, канцелярія и квартиры служащихъ. Къ этому небольшому зданію съ большими глубокими воротами посрединѣ примыкаетъ высокая четыреугольная. стѣна съ башнями на углахъ, вокругъ которой и размѣщены камеры.

Пріѣхалъ я въ тюрьму, въ ея контору, утромъ. Администрація уже была предупреждена о моемъ пріѣздѣ и меня встрѣтилъ помощникъ тюремнаго инспектора, г-нъ Флеровъ, который, въ свою очередь, познакомилъ меня съ инспекторомъ, г-номъ Гофляндъ.

Г-нъ Гофляндъ полный, очевидно, довольный собой, блондинъ лѣтъ 40, сообщилъ мнѣ, что, хотя имѣется распоряженіе г-на губернатора о пропускѣ меня въ тюрьму, но, тѣмъ не менѣе, ему все-таки не совсѣмъ удобно пропустить меня безъ согласія фактическаго хозяина каторги, смотрителя, г-на Могилева, который сейчасъ долженъ придти. Между прочимъ, г. инспекторъ разсказалъ мнѣ, что онъ ѣздилъ въ Германію, осматривалъ тамошнія тюрьмы и что теперь, благодаря ему, въ тобольской каторгѣ введена «военная дисциплина по образцу германскихъ тюремъ».

Немного погодя, вошелъ въ кабинетъ самъ смотритель каторги, г-нъ Могилевъ. Это былъ высокій, худощавый человѣкъ, также лѣтъ 40, съ какимъ-то страннымъ выраженіемъ лица. Это было выраженіе не то испуга, не то ожиданія чего-то. Замѣчательны были и глаза: выпученные и съ какимъ то стекляннымъ, мертвымъ оттѣнкомъ. Ни разу во время всего нашего знакомства это выраженіе не мѣнялось. И не даромъ, видно, испугъ и смутное ожиданіе такъ крѣпко запечатлѣлись на лицѣ Ивана Семеновича Могилева: 20 августа 1909 года онъ былъ убитъ на улицѣ однимъ изъ ссыльныхъ револьвернымъ выстрѣломъ …

Его предшественникъ Б. былъ убитъ такимъ же образомъ.

Инспекторъ и его помощникъ вышли, и мы остались со смотрителемъ одни.

Г. Могилевъ сказалъ, что готовъ мнѣ показать свое «учрежденіе» и всячески содѣйствовать мнѣ по записи пѣсенъ.

— Но это ужъ не зависитъ отъ меня, — прибавилъ онъ. — Заставить каторжанъ пѣть мы не можемъ — и извиняясь, что покидаетъ меня на нѣсколько минутъ, такъ какъ у него есть «кое-какія хозяйственныя распоряженія», ушелъ, оставивъ меня въ кабинетѣ тюремнаго инспектора.

Осматриваясь кругомъ, я вдругъ, къ моему крайнему изумленію, увидѣлъ на этажеркѣ — что вы думаете? — Пару плетей!!

Г. Могилевъ скоро вернулся.

Я, конечно, спросилъ его, къ чему находятся здѣсь эти инструменты, изъятые изъ употребленія закономъ въ 1901 году.

На это г. смотритель заявилъ, что въ Тобольскѣ хотятъ устроить тюремный музей…

Что же! Дѣло хорошее!…

Г. смотритель началъ мнѣ, давать кое-какія предварительныя свѣдѣнія и сообщилъ, что въ настоящее время въ каторжной тюрьмѣ находится около 600 арестантовъ. Затѣмъ мы начали съ г. Могилевымъ и двумя надзирателями обходъ тюрьмы.

Заскрипѣли тюремныя ворота, и мы вошли во внутренній дворъ.

На этомъ дворѣ помѣщаются: пекарня, кухня, прачечная и тюремная больница, куда мы прежде всего и направились.

— Скажите, Иванъ Семеновичъ, — спросилъ я по дорогѣ, — кажется, арестанты сами выбираютъ пекаря, повара и т. п.?

— Прежде такъ было, — отвѣтилъ Могилевъ, — но я это уничтожилъ. У меня нѣтъ артели и самоуправленія. Я самъ назначаю кого куда нужно.

При входѣ въ больницу насъ встрѣтилъ для сопровожденія по палатамъ тюремный врачъ г. Дунаевъ.

Старичекъ, докторъ Сергѣй Флегонтовичъ Дунаевъ, сначала что-то пробормоталъ и вообще показался мнѣ не особенно дружелюбно настроеннымъ. Потомъ онъ обошелся, но объясненія свои давалъ какъ-то странно. Въ строго оффиціальномъ тонѣ, какъ даютъ ревизору.

Мы обошли всѣ девять палатъ больницы. Все я нашелъ въ образцовомъ порядкѣ и чистотѣ (тутъ вспомнилась невольно ст. Химки!), но докторъ жаловался, что ни ему, ни его тремъ фельдшерамъ нѣтъ квартиръ при больницѣ и всему персоналу, живущему въ городѣ, трудно оказывать немедленную помощь въ экстренныхъ случаяхъ. При этомъ, обращаясь ко мнѣ, онъ сказалъ: «Имѣю честь покорно просить ваше превосходительство похлопотать по этому дѣлу въ Петербургѣ». Я объяснилъ ему, что я никогда не былъ, да никогда и не буду «превосходительствомъ», на что онъ только молча поклонился.

Преобладающій элементъ больныхъ — легочные, вплоть до туберкулеза. Особенно много среди нихъ мингрельцевъ и вообще кавказцевъ, которые не переносятъ суроваго тобольскаго климата, и почти всѣ умираютъ отъ легочныхъ заболѣваній. Для нихъ ссылка въ Тобольскъ равняется медленной смертной казни.

Есть отдѣльная палата для сифилитиковъ, гдѣ я засталъ 6—7 больныхъ, конечно, третичнаго періода, такъ какъ первичныхъ заболѣваній здѣсь никогда не бываетъ. Чтобы демонстрировать мнѣ больного, докторъ взялъ какого-то Алексѣева и, не говоря ему ни слова, открылъ ему ротъ съ цѣлью показать язвы въ горлѣ. Онъ продѣлалъ эту манипуляцію, точь-точь какъ ветеринаръ, когда тотъ открываетъ пасть лошади больной мытомъ.

Есть и тифозная палата, но тифа въ тюрьмѣ въ это время не было, и она стояла пустая.

Тюремная аптека богата медикаментами и содержится въ порядкѣ. При больницѣ есть чистая свѣтлая операціонная и ванная комната съ 5 ваннами. Совершенно отдѣльно, во 2-мъ этажѣ, помѣщается, такъ называемая, верхняя палата, раздѣленная на камеры, въ которыхъ находятся больные изъ одиночнаго заключенія и психическіе. Въ одной изъ этихъ камеръ я засталъ политическаго заключеннаго Тахчогло, оставленнаго при университетѣ и стрѣлявшаго въ Екатеринославѣ въ пристава. Онъ два раза покушался на самоубійство, перерѣзая себѣ вены на рукахъ, первый разъ перомъ, а второй — кускомъ стекла, но оба раза неудачно. Положеніе его было тяжелое. Этотъ Тахчогло — «enfant terrible» тобольской каторги. Г. Могилевъ мнѣ разсказывалъ, что когда привезли Тахчогло въ каторгу, то онъ объявилъ ему, что въ каторгѣ всѣ должны подчиняться режиму. На это Тахчогло отвѣтилъ: «Вы можете подчинить себѣ 600 человѣкъ, но не меня». Тахчогло послѣ покушенія на самоубійство выглядитъ очень плохо. Когда врачъ при мнѣ началъ уговаривать его не повторять подобныхъ экспериментовъ, онъ молчалъ и иронически улыбался. Эту улыбку молодого интеллигентнаго человѣка, замурованнаго въ четырехъ сѣрыхъ стѣнахъ, я не забуду долго.

Въ психіатрической камерѣ я засталъ всего одного больного (Кубачева). Онъ изъ ревности убилъ свою жену и, осужденный на каторгу, сошелъ съ ума. Онъ не отвѣчаетъ ни на какіе вопросы и только усиленно крестится и молится.

Здѣсь также находился какой-то бродяга на «испытаніи», Онъ не открываетъ, кто онъ такой, и, вдобавокъ, оказывается глухонѣмымъ. Но докторъ утверждаетъ, что онъ просто симулянтъ, а изъ того, что онъ цѣлый день равномѣрнымъ шагомъ ходитъ взадъ и впередъ по камерѣ, заключаетъ, что онъ бывшій солдатъ. Докторъ при мнѣ провозгласилъ какую-то военную команду и заставилъ бродягу продѣлать кое-какіе военные артикулы. Мнѣ стало страшно.

Но наиболѣе тяжелое впечатлѣніе произвелъ на меня юноша Буцинскій (политическій). Онъ умиралъ отъ чахотки и ему оставалось жить два-три дня (Надзиратель разсказалъ мнѣ, что при задержаніи его, ему «нутро отшибли»). Представьте себѣ восковую, прозрачную фигуру юноши со страдальческими, молящими, красивыми глазами. Его послѣднимъ удовольствіемъ была бесѣда съ «людьми съ воли», и надо было слышать тотъ молящій тонъ, какимъ онъ просилъ доктора зайти къ нему побесѣдовать послѣ обхода. Докторъ обѣщалъ.

Больничный супъ (изъ крѣпкаго навара) и бѣлый хлѣбъ, который я здѣсь пробовалъ, были, и тотъ, и другой, прямо превосходны. Но мнѣ ихъ поднесли на подносѣ, и я не ручаюсь, что это не было, хотя бы… изъ кухни г. смотрителя…

Затѣмъ я еще осматривалъ больничную кухню, гдѣ все опять таки оказалось очень опрятнымъ.

Въ больничномъ режимѣ меня поразили два явленія:

1) Большинство больныхъ были въ кандалахъ.

Когда я обратился съ вопросомъ по этому поводу къ администраціи, мнѣ заявили, что снятіе кандаловъ зависитъ отъ врача… А докторъ Дунаевъ сказалъ мнѣ потомъ, что снятіе кандаловъ, хотя бы на время только, во власти администраціи…

2) Почти всѣ больные при нашемъ входѣ вскакивали съ коекъ и вытягивались во фронтъ.

Среди нихъ, несомнѣнно, были такіе, для которыхъ такая казенная манипуляція составляла трудъ, вредный для здоровья.

Обходили, мы больницу два часа и, несмотря на чистоту и. порядокъ, которые сдѣлали больницу гордостью тюрьмы, я все же былъ радъ, когда выбрался изъ нея снова на дворъ…

Дальше мы осматривали мастерскія.

Въ тобольской каторжной тюрьмѣ принудительныхъ каторжныхъ работъ нѣтъ. Т. е. нѣтъ тѣхъ безсмысленныхъ и спеціально для каторги выдуманныхъ тяжелыхъ работъ, которыя прежде искусственно задавали въ формѣ «урока» и т. п. Если есть заказы, арестанты исполняютъ ихъ, если же заказовъ нѣтъ, то арестанты сидятъ, запертые по камерамъ. Часть денегъ, вырученныхъ за работу, поступаетъ въ казну, часть же — въ пользу арестантовъ, при чемъ деньги эти хранятся въ конторѣ и расходуются по требованію арестантовъ на покупку разрѣшенныхъ предметовъ. Строго наблюдается, чтобы не покупались предметы роскоши, какъ, напримѣръ, кофе или какао. Здѣсь я немного отвлекусь въ сторону.

Я читалъ недавно въ газетахъ о министерскомъ проектѣ относительно перевода каторжныхъ тюремъ въ центральную Россію. Такой проектъ надо привѣтствовать и поддерживать всей душой по двумъ причинамъ:

1) Рынки такихъ городовъ, какъ напримѣръ, Кіевъ, Харьковъ, Одесса и т. д., могутъ давать сбытъ для арестантскихъ работъ и тѣмъ улучшить существованіе заключенныхъ.

2) Въ этихъ городахъ хозяйскій глазъ высшей администраціи все таки лучше будетъ слѣдить за тѣмъ, чтобы не было произвола или злоупотребленій по отношенію къ каторжанамъ со стороны мелкихъ служащихъ.

Но продолжаемъ нашъ обходъ.

Мастерскія существуютъ: столярная, слесарная, сапожная и портняжная.

При мнѣ въ мастерскихъ работало, въ среднемъ, по 10 человѣкъ на каждую, что, конечно, очень мало при громадномъ контингентѣ обитателей тюрьмы. Настроеніе работающихъ я нашелъ бодрымъ и оживленнымъ. Видно было, что работа доставляла имъ удовольствіе, интересъ здраво проведеннаго времени.

Къ сожалѣнію, Тобольскъ представляетъ слишкомъ небольшой рынокъ для сбыта трудовъ каторжанъ, и этимъ объясняется незначительность работъ каторги. Изумительны издѣлія въ видѣ статуетокъ, прессъ-папье, рамокъ и прочее, изъ чего бы вы думали?.. Изъ чернаго хлѣба… Онъ какъ-то прессуется и дѣлается твердымъ, какъ камень. Выработанные предметы положительно художественны и по рисунку, и по формѣ. Тамъ же мнѣ арестанты поднесли для передачи моей женѣ двѣ изумительныхъ по красотѣ цѣпочки для часовъ изъ конскаго волоса.

Оборудованіе мастерскихъ не оставляетъ желать ничего лучшаго. Оборудованы онѣ всѣми необходимыми и даже новѣйшими инструментами.

Въ столярной мастерской одинъ арестантъ былъ занятъ выдѣлкой изъ дерева герба какого-то дворянскаго рода.

— Это заказъ бывшаго вице-губернатора, — сообщилъ мнѣ смотритель.

Въ сапожную мастерскую г. Могилевъ со мной не вошелъ и остался за дверьми. Странное чувство ощутилъ я, пробывъ нѣсколько минутъ съ этими людьми (почти все уголовными каторжанами), работающими кругомъ меня острыми ножами. На мѣстѣ г. Могилева я тоже сюда бы не входилъ…

Кромѣ вышеупомянутыхъ мастерскихъ, есть еще кузнечная, швальная (гдѣ шьютъ мѣшки) и даже маленькое ателье для живописи (иконы).

По осмотрѣ мастерскихъ мы прошли въ камеры каторжанъ. Зданій съ камерами нѣсколько. Построены они по коридорной системѣ. Громадный, мрачный, каменный коридоръ идетъ по срединѣ, а по бокамъ его размѣщены камеры очень разнообразныя по величинѣ. Дубовыя, постоянно запертыя двери нарушаютъ однообразіе коридора своими глазками, или, какъ ихъ здѣсь зовутъ, «волчками». Гулко разносятся въ воздухѣ твердые шаги пяти-шести дежурныхъ надзирателей, постоянно ходящихъ изъ одного конца зданія въ другой и откидывающихъ «глазки», чтобы видѣть, что дѣлается въ камерахъ.

Обстановка камеръ одинакова повсюду. Деревянный столъ, двѣ-три узкія скамейки исключительно для сидѣнія, такъ какъ лечь на нихъ нѣтъ возможности, деревянныя нары для спанья и неизбѣжная, пахучая «параша». Камеры, какъ я сказалъ уже, всѣ различныхъ величинъ и вслѣдствіе этого есть такія, гдѣ обитаетъ всего два человѣка, между тѣмъ какъ въ другихъ помѣщается до 30.

При моемъ посѣщеніи окна, снабженныя, конечно, толстыми рѣшетками и выходящія въ стѣну, были все же открыты и благодаря этому воздухъ въ камерахъ былъ терпимъ.

Во время нашего обхода, во всѣхъ коридорахъ появлялся старшій дежурный надзиратель со связкою ключей. Онъ шелъ передъ нами и кричалъ: «Смирно. По мѣстамъ». Для заключенныхъ это означало, что идетъ начальство и что они должны приготовиться къ «встрѣчѣ». И въ каждой камерѣ, куда бы мы ни входили, мы видѣли каторжанъ уже выстроенныхъ во фронтъ, При этомъ они насъ, т. е. г. Могилева, встрѣчали громкимъ возгласомъ: «Здравія желаемъ, ваше высокородіе»!..

Это все плоды введенной г. Гофляндомъ «военной дисциплины по образцу германскихъ тюремъ». Не могу передать, какъ это выходило смѣшно и отвратительно.

Для каторжниковъ (особенно уголовныхъ) самый гуманный начальникъ тюрьмы, прежде всего, человѣкъ, лишающій ихъ свободы. Одни политическіе способны разсуждать логично, но и тѣ, все-таки, видятъ въ немъ противника или, по крайней мѣрѣ, человѣка другого лагеря. И всякій каторжникъ, при видѣ начальника тюрьм: ы, конечно, въ душѣ скажетъ: «Чтобъ ты провалился, восьмиглазый чортъ». А тутъ его заставляютъ желать «здравія ихъ высокородію». Вѣдь въ эту казенную, никому ненужную ложь ни начальство, ни арестанты не вѣрятъ.

По послѣднему министерскому циркуляру, каторжниковъ не дѣлятъ на уголовныхъ и политическихъ, и поэтому камеры поражаютъ разнообразіемъ своего состава.

Конечно, не приходится обсуждать такое постановленіе, но (по крайней мѣрѣ, по словамъ тюремнаго начальства) при такомъ смѣшеніи ничего хорошаго не выходитъ: политическаго «преступника» тюрьма не заставитъ измѣнить его убѣжденія; наоборотъ, онъ постарается привить свои идеи уголовнымъ. Въ результатѣ, въ лицѣ уголовныхъ образуется огромное количество горючаго матерьяла, который вспыхиваетъ въ формѣ бунтовъ и т. п.

Тяготятся вынужденнымъ сожительствомъ и оба элемента каторги.

Когда я въ Петербургѣ передалъ г. предсѣдателю совѣта министровъ ходатайство политическихъ каторжанъ о томъ, чтобы ихъ изолировали отъ уголовныхъ, г. министръ сказалъ мнѣ: «Циркуляръ Главнаго Тюремнаго Управленія» говоритъ только о томъ, чтобы одинаковъ былъ режимъ для всѣхъ каторжанъ безъ исключенія. Размѣщеніе же ихъ въ тюрьмѣ зависитъ отъ мѣстнаго начальства". А «политическіе» въ Тобольскѣ, мнѣ сказали, что они согласны на какой угодно «режимъ», лишь бы ихъ изолировали отъ рыцарей «большой дороги».

Да и въ интересахъ начальства, повторяю, не имѣетъ смысла такое общеніе между «крамольниками» и уголовными. Мнѣ г. Могилевъ разсказывалъ, что политическіе добились одно время того, что никто не ходилъ на богослуженіе, и церковь пустовала. Потомъ это улеглось. Впослѣдствіи мнѣ приходилось много и подолгу бесѣдовать съ профессіональными убійцами, грабителями, фальшивомонетчиками, поджигателями и т. п., и я считаю долгомъ констатировать, что большинство моихъ собесѣдниковъ отличалось вполнѣ устойчивыми консервативными убѣжденіями, «патріоты»; эти всей душой ненавидѣли своихъ «крамольныхъ» товарищей.

Одинъ уголовный (Колесниковъ) при мнѣ заявилъ претензію начальству тюрьмы на то, что его по постнымъ днямъ кормятъ скоромнымъ.

— Я не безбожникъ, не студентъ, — сказалъ онъ, — а православный человѣкъ.

Этотъ православный человѣкъ зарѣзалъ съ цѣлью грабежа на своемъ вѣку болѣе 10 человѣкъ и два раза бѣжалъ съ Сахалина.

Кромѣ того, уголовный арестантъ, я бы сказалъ — убѣжденный арестантъ, — мирится легко съ тюремнымъ режимомъ, а политическій борется съ нимъ до конца. У уголовнаго есть одна удивительная особенность: онъ свято стоитъ за то, чтобы все было «по закону». Онъ безропотно ложится подъ какое угодно количество розогъ, если они будутъ даны «по закону». Но онъ подниметъ бунтъ, готовъ убить надзирателя, выломать двери, если ему не дадутъ доли того золотника коровьяго масла, которое онъ имѣетъ по закону въ видѣ приправы къ кашѣ.

И почти всѣ тюремные бунты возникали, въ сущности, по такимъ пустымъ поводамъ. Напримѣръ, въ январѣ 1908 года, вспыхнулъ бунтъ по слѣдующему поводу: лишній хлѣбъ, который оставался у арестантовъ отъ казеннаго пайка, они продавали.

Это завелось очень давно и вошло, такъ сказать, «въ обычное право». Въ одинъ прекрасный день имъ это запретили. Если бъ здѣсь нашелся умный человѣкъ и объяснилъ имъ, что это не есть ихъ законное право, а только обычай, быть можетъ, возможно было бы предотвратить бунтъ, но… имъ это просто, безъ объясненія причинъ, запретили.

И вотъ 9 января, утромъ, каторжане отказались выйти на работы; тогда администрація велѣла вынести зачинщиковъ для «порки». Товарищи подняли бунтъ, не желая выпускать ихъ изъ камеръ. При этомъ, надзиратель Григорьевъ былъ убитъ сзади. Начальникъ тюрьмы немедленно вытребовалъ военный караулъ. Унтеръ-офицеръ Змычеревскій отказался стрѣлять въ арестантовъ. Тѣмъ не менѣе, два изъ нихъ были убиты.

А въ результатѣ, въ мартѣ мѣсяцѣ, въ страстной четвергъ, на тюремномъ дворѣ были повѣшены и тамъ же зарыты 13 человѣкъ арестантовъ. Прямо чудомъ спасся каторжникъ Клечковскій. Его защитникъ, тобольскій адвокатъ г. Пигнатти (который и сообщилъ мнѣ всѣ эти свѣдѣнія), доказалъ по больничному журналу, что Клечковскій во время бунта лежалъ въ тюремной больницѣ. А тюремный врачъ забылъ объ этомъ!..

Другой бунтъ въ тобольской каторгѣ случился годомъ раньше, и былъ учиненъ политическими. Причиной послужило намѣреніе начальства выпороть двухъ заключенныхъ политическихъ арестантовъ. Тяжело и страшно мнѣ было слышать подробности. Онѣ ужасны…

Кромѣ общихъ камеръ, существуютъ одиночныя камеры и карцеры.

Одиночныя камеры отличаются отъ общихъ лишь величиною, но карцеры уже лишены всякой мебели… Это какіе то каменные мѣшки, изъ которыхъ нѣкоторые даже лишены дневного свѣта.

Я посѣтилъ, между прочимъ, знаменитый «горячій карцеръ», о которомъ въ Тобольскѣ ходитъ масса самыхъ ужасныхъ легендъ. Говорятъ, что въ этомъ карцерѣ наказанные задыхаются отъ жары. Температура въ немъ, дѣйствительно, сильно повышена и долго пробыть въ немъ никто не можетъ. Во время моего посѣщенія въ этомъ карцерѣ сидѣло двое арестантовъ. Когда я спросилъ г. Могилева о причинѣ этой жары, онъ объяснилъ мнѣ ее неудачнымъ устройствомъ печей.

Это было 3 іюля!..

Побывавъ еще въ нѣсколькихъ камерахъ, мы пошли дальше, осматривать кухню, прачечную и баню. Вездѣ большой порядокъ и образцовая чистота. Хлѣбопеки, кашевары, прачки — все арестанты. Они не выбираются изъ товарищей, какъ это было прежде, а назначаются начальствомъ. Говорить о своихъ отдѣльныхъ бесѣдахъ съ арестантами я не буду. Каждая личность интересна по стольку, по скольку она рисуетъ драму своей жизни, а этихъ драмъ, самыхъ разнообразныхъ, самыхъ изумительныхъ, общественныхъ и личныхъ, въ камерахъ этихъ мрачныхъ зданій до 600 и передать ихъ нѣтъ возможности.

Политическихъ заключенныхъ тамъ около 300 и бесѣда съ ними составила бы страницу изъ исторіи русской революціи.

Что касается режима тюрьмы, то прослѣдить его на собственномъ опытѣ я до сихъ поръ, слава Богу, не имѣлъ возможности, передаю о немъ со словъ смотрителя г. Могилева.

Лѣтомъ въ 5 часовъ, а зимою въ 6 часовъ утра, нары въ камерахъ подымаются и арестанты встаютъ. Сейчасъ же надзирателями эти нары замками прикрѣпляются къ стѣнѣ; этимъ арестантъ лишается какой бы то ни было возможности днемъ, до 8 часовъ вечера, прилечь хоть на минуту.

Происходитъ утренняя повѣрка, послѣ которой арестантамъ выдается кипятокъ и казенный паекъ хлѣба. Сахаръ и чай каждый долженъ имѣть свой. Занятые на работахъ отправляются въ мастерскія, остальные остаются въ камерахъ.

Въ 12 часовъ дня дается обѣдъ, состоящій по скоромнымъ днямъ изъ щей и фунта мяса, а по постнымъ днямъ изъ похлебки. Въ 5 часовъ дня дается ужинъ изъ каши и по 1 золотнику масла на человѣка.

Щи и кашу арестанты поднесли мнѣ на подносѣ. И щи, и каша были очень вкусны, но поручиться, что они были изъ apeастанскаго котла, я опять таки не могу.

Въ 8 часовъ вечера происходитъ вечерняя повѣрка, послѣ чего нары спускаются и настаетъ тюремная ночь.

Камеры и днемъ, и ночью, конечно, всегда заперты.

Весь тюремный караулъ состоитъ изъ 70 человѣкъ надзирателей и 20 солдатъ.

Въ канцеляріи тюрьмы вывѣшены Правила Главнаго Тюремнаго Управленія отъ 28 іюня 1907 года. Они настолько интересны, что позволяю себѣ ихъ привести цѣликомъ.

ПРАВИЛА

о порядкѣ содержанія и исчисленія сроковъ наказанія арестантовъ каторжнаго разряда, сообщенныя Главнымъ Тюремнымъ Управленіемъ въ отношеніи отъ 28 іюня 1907 года за № 20847.

1) Въ порядкѣ содержанія каторжныхъ арестантовъ и тюремной дисциплины надлежитъ руководствоваться правилами Устава о ссыльныхъ.

2) Всѣ арестанты разряда испытуемыхъ, не исключая и происходящихъ изъ привилегированнаго званія, должны содержаться въ кандалахъ, которые могутъ быть сняты согласно правиламъ указаннаго устава и циркулярнымъ разъясненіемъ Главнаго Тюремнаго Управленія, съ разрѣшенія Губернатора и Тюремнаго Инспектора (286 ст. Уст. ссыльи. прод. 1906 г., Тюремный Вѣстникъ за 1905 годъ № 6 стр. 375, циркуляръ 16 декабря 1906 г. № 27).

3) Время пребыванія въ отрядѣ испытуемыхъ (ст. 285 Уст. ссыльн. по прод. 1906 года) опредѣляется въ слѣдующемъ раз мѣрѣ: безсрочнымъ — восемь лѣтъ, присужденнымъ къ работамъ: на время свыше 20 лѣтъ — пять лѣтъ, на время свыше 15 до 20 лѣтъ — четыре года, на время свыше 12 до 15 лѣтъ — два года, на время свыше 6 до 12 лѣтъ — полтора года, на время отъ 4 до 6 лѣтъ — одинъ годъ, на время отъ 2 до 4 лѣтъ — шести мѣсяцевъ и на время менѣе двухъ лѣтъ — три мѣсяца. Для несовершеннолѣтнихъ, приговариваемыхъ къ каторжнымъ работамъ на сроки, сокращенные одною третью (ст. 139 улож. Наказ. по прод. 1906 года), соотвѣтствующее тѣмъ срокамъ время испытанія сокращается также одною третью (ст. 299 Уст. о ссыльн. и прим. по прод. 1906 года).

4) Въ отрядъ исправляющихся должны перечисляться съ большой осторожностью лишь «подавшіе надежду на исправленіе доказательствами покорности начальству, воздержанности, опрятности и трудолюбія» (ст. 300 Уст. о ссыльн.). Въ виду сего необходимо, чтобы Начальникъ тюрьмы велъ дисциплинарный листокъ о каждомъ заключенномъ съ подробными указаніями о его поведеніи, занятіяхъ, подчиненіи тюремнымъ правиламъ и объ отношеніи къ начальствующимъ лицамъ.

5) Распредѣленіе арестантовъ по камерамъ зависитъ отъ усмотрѣнія Начальника тюрьмы, при чемъ къ содержащимся въ одиночныхъ камерахъ ограничительныя правила, установленныя ст. 4822 Уст. ссыльн. (по прод. 1906 года.) для одиночнаго заключенія, примѣняются лишь въ отношеніи подвергнутыхъ сему заключенію въ наказаніе за преступленія и проступки.

6) Всѣ камеры всегда (днемъ и ночью) непремѣно должны быть на запорѣ.

7) Въ отношеніи наложенія взысканій за нарушеніе порядка въ тюрьмѣ и проступки каторжныхъ, безразлично въ отношеніи ихъ происхожденія, слѣдуетъ руководствоваться ст. 395—397 Уст. сод. подъ стр. по прод. 1906 года и ст. 443 Уст. ссыльн. по прод. 1906 года, при чемъ укапанное въ п. 1 и 2 ст. 397 Уст. сод. подъ стран. (по прод.1906 г.) взысканіе установленное ст. 443 Уст. ссыльн. (по прод. 1906 г.) наказаніе розгами и одиночное заключеніе за маловажныя преступленія и проступки опредѣляются окончательно и приводятся въ исполненіе Начальникомъ тюрьмы, а также и по распоряженію Тюремнаго Инспектора и Губернатора.

8) Всѣ арестанты должны непремѣнно носить казенныя: одежду, бѣлье и обувь. Собственныя постельныя принадлежности не разрѣшаются.

9) При хорошемъ поведеніи заключеннаго Начальникомъ тюрьмы можетъ быть дозволено ему куреніе табаку, съ соблюденіемъ циркуляровъ Главнаго Тюремнаго Управленія отъ 24-го августа 1905 года и 16 декабря 1906 года за №№ 13 и 27.

10) Въ отношеніи подаяній, собственныхъ денегъ, переписки, свиданій арестантовъ, письменныхъ занятій и чтенія книгъ надлежитъ: примѣнять правила, изложенныя въ ст. 11—18.

11) Въ пользу всѣхъ арестантовъ, безъ указанія опредѣленныхъ лицъ или группъ, подаянія принимаются и деньгами, и съѣстными припасами, допускаемыми въ пищу арестантамъ. Ближайшіе родственники (родители, жена, дѣти, родные братья и сестры) заключеннаго могутъ и лично для него передавать въ контору тюрьмы деньги.

12) Арестанту, отличающемуся хорошимъ поведеніемъ и при невозможности предоставить ему обязательную платную работу, можетъ быть дозволено, изъ собственныхъ денегъ, израсходовать на улучшеніе пищи до 10 коп. въ день; на табакъ, спички, марки и бумагу до 1 руб. 20 коп. въ мѣсяцъ, и на покупку книгъ тетрадей для занятій и карандашей съ машинкою, для починки ихъ, въ размѣрѣ дѣйствительной надобности.

13) Въ теченіе первыхъ двухъ недѣль по поступленіи въ тюрьму арестанту не могутъ быть дозволены ни переписка, ни свиданія; исключенія допускаются лишь при особо уважительныхъ причинахъ, оцѣнка коихъ зависитъ отъ Начальника тюрьмы.

14) По истеченіи двухъ недѣль по поступленіи въ тюрьму арестанта, при хорошемъ его поведеніи, можетъ быть дозволено ему писать не болѣе двухъ писемъ въ мѣсяцъ, каждое не болѣе листа почтовой бумаги обыкновеннаго малаго формата. Чернила и перья въ общія камеры не выдаются, для писанія же прошеній и писемъ арестанты въ установленное время должны выводиться въ особое помѣщеніе. Писать письма къ арестантамъ въ той же тюрьмѣ, такъ и содержащимся въ другихъ мѣстахъ заключенія, и получать отъ нихъ письма не дозволяется. Прошенія, жалобы и письма каторжныхъ арестантовъ отправляются по назначенію непосредственно Начальникомъ тюрьмы, которымъ должна быть сдѣлана отмѣтка или поставленъ штемпель о просмотрѣ каждой бумаги и о разрѣшеніи отправить ее.

15) Свиданіе съ ближайшими родственниками (родителями, женою, дѣтьми, родными братьями и сестрами) съ разрѣшенія Начальника тюрьмы допускается не болѣе двухъ разъ въ мѣсяцъ, въ теченіе 15 минутъ и не болѣе, какъ съ тремя лицами каждый разъ, въ опредѣленный день недѣли, черезъ рѣшетку. Свиданіе не черезъ рѣшетку дозволяется лишь въ особо уважительныхъ случаяхъ (напримѣръ, глухимъ и больнымъ). Съ дальними родственниками и посторонними лицами свиданіе можетъ быть допущено, по усмотрѣнію Начальника тюрьмы, лишь въ совершенно исключительныхъ случаяхъ и всегда черезъ рѣшетку. Позволившимъ себѣ во время свиданія непристойно вести себя или не подчинившимся требованію тюремной. администраціи прекратить о чемъ либо разговоръ можетъ быть воспрещенъ допускъ на свиданіе: на срокъ до трехъ мѣсяцевъ Начальникомъ тюрьмы, на болѣе же продолжительный срокъ или навсегда — по распоряженію Губернатора.

16) Въ свободное отъ обязательныхъ работъ время заключенные могутъ читать книги и заниматься письменною работою. Книги для чтенія арестанты могутъ или получать изъ тюремной библіотеки, или пріобрѣтать черезъ тюремную администрацію на собственныя средства, при чемъ покупать дозволяется книги лишь духовно-нравственнаго и научнаго содержанія. Каждый арестантъ можетъ имѣть одновременно въ камерѣ не болѣе двухъ книгъ и кромѣ того молитвенникъ, евангеліе, библію и для справокъ при научныхъ занятіяхъ словари, географическія карты и другія пособія съ особаго разрѣшенія Начальника тюрьмы. Газеты и другія періодическія изданія читать не дозволяется.