Дракон (Гедройц) — ДО

Драконъ.

Повѣсть въ трехъ частяхъ.

ГЛАВА 1-ая.

— Дотронуться, только дотронуться.

— Подожди, дѣвченка, видишь — идутъ знатныя дамы.

— Дальше отъ Пай лоу, — кричитъ огненно-красный солдатъ, бросаясь за дѣвочкой подросткомъ, ловко пробирающейся среди толпы.

— Тебѣ говорятъ дальше, а ты куда? — набрасывается онъ на робко подвигающагося тутчеи (купца).

— Мѣсто женѣ славнаго Шень, — гнусятъ носильщики украшеннаго паланкина, — мѣсто женѣ славнаго Шень!

— Ай-ай — вопитъ линъ-ху (простолюдинъ) подъ ударами полицейскаго.

Удары гонга; сосредоточенно и медленно движутся ученики Гадамба, за ними попарно, съ опущенными головами слѣдуютъ безумцы въ бѣлыхъ одеждахъ съ изображеніями мертвой головы на груди. На мгновенье толпа стихаетъ. Длинное шествіе змѣею извивается среди разступившихся цвѣтныхъ одеждъ. Голова его уже во вратахъ Пекинскаго храма, а хвостъ огибаетъ вычурные уступы Пай санъ (тріумфальной арки), воздвигнутой Императоромъ по случаю пріема депутаціи Далай ламы, прибывшей съ обильными дарами.

Спокойно шествуютъ ламы; на ногахъ сандаліи, вокругъ сухихъ кистей рукъ четки, на головахъ желтыя, горящія подъ полуденными лучами солнца, шапки. Мѣрно стучатъ жезлы, устремленные въ пространство глаза не видятъ ни озабоченныхъ мандариновъ съ разноцвѣтными шариками головныхъ уборовъ, ни расшитыхъ одеждъ цзинь-лю (солдатъ заповѣднаго отряда). Весь Пекинъ здѣсь. Сюшай (студенты) цзи-ши тзю-джеи (ученые магистры), забывая кастовые предразсудки, толкаютъ мандариновъ и чиновниковъ, преступленіе, которое въ обычное время имъ грозитъ по меньшей мѣрѣ кангой (ношеніе колодки). Но сегодня день великой жертвы, день, въ которомъ участвуютъ даже женщины. Точно бабочки, колышутся на изуродованныхъ ножкахъ китаянки, каждый шагъ ихъ пытка, несмотря на поддержку почти несущихъ ихъ кули. Но паланкины не могутъ проникнуть въ массивныя двери, охраняемыя вытесанными въ мраморныхъ глыбахъ собаками; надо пройти пятьдесятъ вратъ, ведущихъ во Святилище. Туда стремятся и манчжурки съ красными маками въ тщательно зачесанныхъ волосахъ и татарки, молодыя и старыя, и у всѣхъ одно и то же желаніе дотронуться, только-бы дотронуться. Ложа Божественнаго начинаетъ наполняться. Первыя ступени заняты Цзинь-ши, краснопоясыми (дальними родственниками Императорскаго Дома), за ними желтопоясые (близкіе родственники), направо жены и наложницы Императора, налѣво изящные Сіанъ-Конъ.

Мѣсто, Канъ-си-Шенъ-дзу-жень хуанъ-ди (святой предокъ, человѣколюбивый Императоръ), украшенное шелковыми тканями и охраняемое пятикрылымъ дракономъ, пусто. Но болѣе, чѣмъ на мѣсто Императора, глаза всѣхъ устремлены на простертаго въ глубокомъ созерцаніи живымъ Буддою, сегодняшнею жертвой. Онъ высокъ и строенъ, костюмъ ламы свободными складками окутываетъ станъ. Черты лица тонки и одухотворенны. Воспитанный въ уединеніи и чистотѣ, сегодня, впервые видитъ обожествляющій его народъ, за который умретъ божественной жертвой. А пока, преклоняясь передъ деревяннымъ колоссомъ, — созерцаетъ.

— Куда ты, дѣвченка — отталкиваетъ вельможная хо-ли пробирающуюся манчжурку — трогать можно лишь, когда онъ пойдетъ. — Двѣнадцать Будухтъ не сводятъ глазъ съ проявленнаго. Какъ изваянія ждутъ они исчезновенія его за дверьми, чтобы встрѣтить его тамъ, куда не можетъ проникнуть ни одинъ непосвященный. Тонкія лица ведутъ счетъ долгихъ лунъ.

Оглушительный гулъ трубъ издали возвѣщаетъ прибытіе Императора. Въ толпѣ движеніе, лишь проявленный созерцаетъ, да Будухты не отрываютъ пристальныхъ, не мигающихъ взоровъ, отъ обреченнаго.

Вотъ онъ поднялся съ колѣнъ, и всѣ поняли, что здѣсь одинъ, одинъ только царь, онъ, принесшій свою кровь любимому народу. Понялъ это и Хуанъ-ди, Августѣйшій и женоподобная рука его нетерпѣливо соскользнула съ ручки кресла. Желая отвести вниманіе Императора, старшій евнухъ, обнажая рядъ испорченныхъ зубовъ, съ гнусной улыбкой указалъ Единственному на дѣвочку манчжурку съ взволнованнымъ лицомъ и тяжело дышавшей грудью, протиснувшуюся въ упоръ къ проявленному, нетерпѣливо ждавшую его движенія, чтобы коснуться священныхъ одеждъ. Одухотворенная, какъ онъ, она казалась олицетвореніемъ его мечты. Ставшимъ внезапно серьезнымъ и острымъ взоромъ Императоръ скользнулъ по загорѣвшей шеѣ, по тонкому очертанію плечъ дѣвочки, когда при шагѣ проявленнаго, коснувшись его первою въ порывѣ, экстаза закрыла она черные, ослѣпленные глаза, и въ отвѣтъ на вопросительный взглядъ евнуха, кивнувъ головой, прошепталъ съ лѣнивой усмѣшкой: «коснулась»!

А обожествляемый шелъ съ высоко поднятой головой, не слыша завыванія толпы, выкриковъ бонзъ, гула гонговъ. Женщины, прикосновеніе къ которымъ ни разу не осквернило его душу, вились на пути, прижимались къ одеждѣ, цѣловали слѣды. Мужчины въ изступленіи ловили прозрачныя руки, потрясали оружіемъ, выкрикивали несвязныя просьбы. Онъ шелъ спокойный, медленно продвигаясь въ святая святыхъ, долженствующее поглотить его навсегда. Остановился передъ ними; Будухты по сторонамъ неумолимые, точно каменные львы — собаки. Обвелъ всѣхъ медленнымъ, человѣческимъ, прощающимся взоромъ, понялъ, судорога скользнула по лицу. Послѣдній шагъ, — бонза ударяетъ въ серебряный гонгъ, двери закрылись, и съ воемъ вылетѣвшіе триста безумцевъ въ вихрѣ экстаза замелькали въ конвульсивномъ, традиціонномъ танцѣ. Когда онъ окончится, жертва будетъ свершена.

ГЛАВА 2-ая.

— Если у князя родятся сыновья, — читаетъ Чунъ, — они будутъ одѣваться въ одежды и будутъ играть скипетрами крикъ ихъ будетъ раздаваться громко и они сдѣлаются князьями страны. Можетъ случиться, что у него (князя) родятся дочери, ихъ положатъ спать на землю, онѣ будутъ одѣваться въ лохмотья и играть деревяшками, онѣ не будутъ творить ни добра, ни зла, а будутъ лишь заботиться о томъ, чтобы не огорчить родителей"; — такъ говоритъ великій поэтъ. Но ты не слушаешь, Гій, опять думаешь о вчерашнемъ.

— Оставь меня въ покоѣ, Чунъ, ты уже слишкомъ великъ, чтобы торчать въ женской половинѣ фанзы.

— Въ женской половинѣ, насмѣшливо протянулъ Чунъ, осматривая углы бѣдной фанзы, — это ты называешь женской половиной, но здѣсь не только мой уголъ, но и нашего поросенка, — нѣтъ, вотъ когда я женюсь, то устрою настоящій домъ, и жена съ поклономъ будетъ приносить мнѣ столько варенья, сколько я захочу.

— Если оно у тебя будетъ.

— Я женюсь на богатой.

— Пойдетъ-ли она?

— Жаль, нельзя братьямъ жениться на сестрахъ, я женился-бы на тебѣ Гій, съ тобой весело.

— Еще-бы, кто другой сталъ бы играть съ тобой въ сверчки или гранджо.

— Ты иная, Гій, нежели всѣ эти плаксы, даже грамотѣ знаешь, молчу, молчу — успокоилъ онъ ее, когда кивкомъ она указала на открытую дверь. — Если узнаютъ, что я научилъ тебя, не миновать колодки. Ну, хочешь почитаемъ еще?

Дѣвушка безразлично пожала плечами. Она была одѣта просто, какъ одѣваются бѣдныя манчжурки. Шаровары, схваченные у щиколокъ, падали вдоль бедеръ изгибными складками. Темно-синяя курма съ просторными, разрѣзными рукавами была вышита только у ворота, на не искалѣченныхъ ножкахъ ловко сидѣли туфли съ ватными подошвами. Лишь прическа, сооруженная для вчерашняго праздника, являла сложное соединеніе серебряныхъ, эмальированныхъ, черепаховыхъ и деревянныхъ пластинокъ съ искусственными и живыми цвѣтами.

— Думаешь ты, что онъ вправду умеръ? — спросила она брата вмѣсто отвѣта.

— Ну, конечно, — кивнулъ головою Чунъ, — они не будутъ шутить, а ты молодчага, что коснулась первой.

— Это принесетъ счастье.

— Какое счастье можетъ быть у женщины, развѣ попадется не очень злая свекровь.

— А быть первой женой, а-имѣть много мальчиковъ!

— Нѣтъ, сестренка, быть первой женой не разсчитывай, я слышалъ, какъ полковникъ Ляй просилъ у отца тебя въ маленькія жены (наложницы), отецъ заупрямился, но, конечно, уступитъ. Мнѣ онъ не нравится, Гій, хотя и геройДеньги составляютъ храбрость человѣка, платье — важность, безъ храбрости и важности человѣкъ превращается въ кучу сора, — отвѣтила Гій старинной пословицей.

— Я разсказалъ о томъ, что слышалъ разговоръ отца, Маю и онъ.меня поколотилъ.

— Дуракъ — вспыхнула дѣвушка, отворачиваясь.

Наступило молчаніе. Чунъ скучающе разсматривалъ давно знакомые углы фанзы, разноцвѣтныя стекла дверецъ, фонарь съ витіеватымъ рисункомъ, боговъ Хау и Пухау (добра и зла) на входной стѣнѣ. Канъ, покрытый рванымъ войлокомъ, и на немъ въ углу шкафъ, въ которомъ спятъ отецъ и мать. Въ раскрытую дверь видйы наклеенныя по стѣнамъ его грубыя изображенія Будды верхомъ на конѣ, прижимающаго къ себѣ нѣсколько женщинъ, и другое болѣе откровенное, въ которомъ фигурируютъ: женщина, Будда и поросенокъ, аллегорическія картины, указывающія на то, что назначеніе женщины служить удовольствіямъ мужчины и быть его вѣчной рабой. Все это знаетъ Чунъ, недаромъ же ему четырнадцать лѣтъ и онъ не женатъ лишь потому, что бѣденъ. Да и чорта ли въ женщинахъ! вотъ Гій, вмѣсто того, чтобы весело провести время до возвращенія матери, задумалась, какъ накурившаяся кальяна.

Легкій стукъ прервалъ невеселыя мысли, въ затянутую кисеей дверь проскользнулъ бронзовый юноша и, низко поклонившись, коснулся рукою пола.

На немъ шелковый пао-цзы (кафтанъ) съ разрѣзами сзади и спереди. Воротникъ расшитой рубахи застегнутъ дорогою пряжкой, ноги поверхъ бумажныхъ чулокъ обуты въ полсапожки изъ атласа. Да-бао (кушакъ), идайцы (поясокъ), съ тысячью навѣшанныхъ на немъ предметовъ, указываетъ на принадлежность его къ высшему кругу китайскаго общества. Потрясши по обычаю кулаками передъ Чуномъ, Май поклонился Гій, коснувшись рукою пола. Дѣвушка встала. Женщина не должна говорить первою, иначе Гій навѣрное сказала-бы что-либо непріятное гостю, безцеремонно ворвавшемуся въ семейную фанзу.

— Миръ дому — церемонно началъ Май, — пусть Богъ удесятеритъ прожитые вами годы.

— Того-же и тебѣ — отвѣтила дѣвушка, — матери нѣтъ дома.

Май, сдѣлавъ видъ, что не слышитъ, продолжалъ: — Изъ всѣхъ существъ, ведущихъ начало отъ неба и земли, человѣкъ самое благородное, а изъ всѣхъ обязанностей нѣтъ больше сыновняго послушанія, въ этой же обязанности нѣтъ ничего важнѣе послушанія отцу, и вотъ я, Май-тзы-ли, выполняя приказаніе моего отца, пришелъ у тебя Чунъ просить прощенія за мой поступокъ, — и, внезапно оставивъ офиціально-холодный тонъ, протянулъ Чуну шею — ударь.

— Ну тебя — смѣялся Чунъ, — что это ты вздумалъ путать въ наши дѣла отца?

— Это не я, а случайно проходившій линъ-ху, думавшій заработать чоховъ. Миримся что-ли?

— Ну, конечно, я только что разсказывалъ сестрѣ, за что ты меня побилъ.

Май вспыхнулъ, видно было, что онъ съ удовольствіемъ смазалъ бы еще разъ болтуна, но нѣтъ ничего важнѣе послушанія отцу, да и красивая дѣвушка, которую онъ мечтаетъ отвести въ фанзу, гдѣ грызутся подъ присмотромъ матери двѣ жены, слушаетъ улыбаясь. И рука его, нервно свертывая вѣеръ, вторично касается пола.

— Твоя мать играла въ куклы съ моею, и тебя я зналъ ребенкомъ — обращается Май къ Гій и странно звучатъ слова, обращаемыя двадцатидвухлѣтнимъ юношей къ тринадцатилѣтней дѣвочкѣ, — скажи, правда, ты коснулась Бога первою?

— Да, — промолвила Гій, — и знаешь, мнѣ почуялось, что изъ него изошла сила, давшая мнѣ спокойствіе, ты знаешь мою жизнь, но я ничего не боюсь болѣе, я въ рукахъ божіихъ.

— Сила женщинѣ — неодобрительно протянулъ Чунъ. Но Май покачалъ головой, — большое, большое это, Богъ не замедлитъ проявить себя, счастливъ, кто назоветъ тебя своею, море лазури.

— Я и то говорю, — попробовалъ возразить Чунъ, но Гій перебила, обращаясь къ Маю:

— Ты, который много учился и все знаешь, разскажи, откуда онъ?

Май покраснѣвъ началъ:

— Видишь, съ тѣхъ поръ какъ Пекинскій дворъ опредѣляетъ перерожденіе Чжибзунъ-Дамбы-хутухты въ Тибетѣ, избраніе новаго хубилтана производится такъ: лишь въ Тибетѣ станетъ извѣстно о смерти хутухты, какъ Баньчень-Богдо-Далай-лама и два цайчжина назначаютъ имена двѣнадцати мальчиковъ, рожденныхъ въ одно время и приказываютъ доставить ихъ въ Будалинскій монастырь. Здѣсь ученые ламы изслѣдуютъ ихъ, отстраняя постепенно обладающихъ меньшими признаками тѣлеснаго существа Будды, пока останутся трое, которые признаются хубилганами. Онъ одинъ изъ нихъ и святой, не побоялся смерти.

— Онъ особенный, — горячо вырвалось у Гій, — я это знаю.

— Говорятъ, — понизилъ голосъ Май, — что душа хутухты немедленно послѣ его смерти переселяется въ младенца, родившагося въ тотъ самый моментъ, когда хутухта испускаетъ духъ, а дѣло ламъ его найти.

— А говорятъ, что его не убиваютъ — и Чунъ остановился, увидя встревоженныя лица сестры и друга.

— Замолчи, — просила Гій, — такія слова принесутъ несчастье, вѣдь драконъ слышитъ.

— Драконъ?

— Точно дитя, — заговорилъ Май, — нашъ міръ населенъ ими, есть драконы, возбуждающіе облака и производящіе дождь, драконы, направляющіе теченіе рѣкъ, драконы скрытыхъ сокровищъ, драконы хранители небесныхъ жилищъ!..

— И у каждаго свое лицо — восторженно продолжала Гій, — Хе-лунъ черный (символъ дождя), Цинъ-лунъ зеленый (символъ востока), Бо-лунъ бѣлый (символъ рѣкъ), а вотъ Имъ-лунъ, драконъ съ огромными крыльями, могущій подниматься на небо, изъ его пасти пышетъ настоящее пламя, глаза страшные.

— Бумъ, бу-у-у-у-мъ! — застоналъ гонгъ, молодые люди вздрогнули и со страхомъ взглянули на зашевелившуюся дверь. Кисея отдернута, на порогѣ неподвижнымъ изваяніемъ, окруженный шестью солдатами заповѣдной стражи, стоить посолъ Императора.

Выждавъ установленное этикетомъ время, провозглашаетъ:

— Вниманіе, Единственному угодно удостоить дѣвицу Ги-хень-чунъ счастья быть его, князя драконовъ, наложницею, благоговѣйте!

ГЛАВА 3-ья.

Царствующій богдыханъ Кіанъ-си, былъ племянникъ Тунджи, сына Сянь-фыня. Тунджи вступилъ на престолъ шести лѣтъ, когда умеръ Сянь-фынь и для веденія царства учредили регентство изъ восьми князей съ вліятельнымъ Гуномъ во главѣ. Послѣдній, войдя въ соглашеніе съ первой наложницей богдыхана, матерью болѣзненнаго Тунджи, манчжуркой Дзеу-хи, по смерти Императора, умершаго молодымъ, наполнивъ дворъ войскомъ, пригласилъ регентовъ и прочелъ имъ указъ, якобы подписанный умершимъ, которымъ существовавшее регентство распускалось, управленіе же государствомъ переходило къ Императрицѣ Цзи-ань, не интересующейся дѣлами и къ наложницѣ Дзеу-хи.

Такое положеніе дѣлъ должно было продолжаться до разрѣшенія отъ бремени вдовы умершаго богдыхана Алуты, оставшейся беременной.

Но лишь Дзеу-хи достигла власти, какъ Алута была заключена въ монастырь, гдѣ и скончалась до разрѣшенія отъ бремени. Ближайшимъ кандидатомъ на престолъ считался сынъ князя Гуна.

Понимая, что при выборѣ сына, Гунъ явится естественнымъ регентомъ, умная манчжурка подговорила придворную партію, сановниковъ, найге (секретаріатъ) и членовъ Императорскаго дома, выбрать малолѣтняго племянника Тунджи, Кіанъ-си. Семилѣтній принцъ былъ провозглашена" богдыханомъ, власть-же оставалась въ рукахъ Дзеу-хи.

Властная Императрица употребила всѣ усилія, чтобы воспитать въ Кіанъ-си Императора безвольнаго и слабаго. Здоровый, отъ рожденія умный и богато одаренный, онъ былъ окруженъ людьми исключительно преданными Императрицѣ регентшѣ, ставящими ее въ извѣстность о каждомъ шагѣ его. Воспитатели, книги, предметы — тщательно провѣрялись. Когда ему минуло тринадцать лѣтъ, выборъ женъ и наложницъ былъ произведенъ лично Императрицей. Съ объявленіемъ совершеннолѣтія положеніе не измѣнилось и Императоръ, Божественный, Ху-ан-ди, Князь Драконовъ былъ только плѣнникъ, именемъ котораго свершалось все въ Небесной Имперіи. Воспитанный евнухами, рано позналъ утонченность разврата и красный городъ хранилъ не мало его тайнъ гинекея. Но стоило Императрицѣ замѣтить исключительную привязанность Хуанъ-ди къ Несравненной, Лучу солнца или къ Жемчужинѣ Востока, какъ любимыя наложницы и жены исчезали безслѣдно, а обладатель многомиліоннаго народа не зналъ, лишь предполагалъ куда.

Да, она знала, что дѣлала, могущественная Дзеу-хи, когда возмущенный и возставшій, онъ отказался подписать декретъ смерти батальону, не уничтожившему иностранный поселокъ. Въ одну ночь исчезли двѣ наложницы и Сіанѣконъ. Несравненный и самъ не зналъ, кого ему было болѣе жаль… но черезъ три дня герольды Пекина возвѣщали: — «По повелѣнію Императора Священной Имперіи, Божественнаго, Единственнаго, Хуанъ-ди, Князя Драконовъ, батальонъ Пекинской пѣхоты предается смерти, благоговѣйте!»

Какимъ оскорбленіемъ каждое утро звучатъ для него слова: — Господа министры ждутъ!

Съ болью въ сердцѣ, смотря на каждаго, приближающагося съ готовымъ, просмотрѣннымъ Дзеу-хи декретомъ, какъ на врага, неувѣренно, не читая, приложитъ онъ требуемую подпись и исполнивъ церемоніалъ поклоненія душамъ предковъ, скроется въ дверь или будетъ писать стихи подъ душистымъ банго, стихи, которые и разорветъ тотчасъ же, чтобы не провѣдала Императрица. При пріемѣ знатныхъ монголъ или татаръ Императоръ знаетъ впередъ каждое требуемое отъ него слово. Знаетъ, что за желтою завѣсой съ холодной непріязнью смотрятъ на него глаза Императрицы, караулящей каждое движеніе. Это сознаніе дѣлаетъ его неловкимъ и замкнутымъ. Даже у себя онъ подъ надзоромъ старшаго евнуха и горе той, которая прогнѣвитъ владыку гарема, Кіанъ-си не сумѣетъ защитить возлюбленной отъ оскорбленія, да и что оскорбленіе для женщины!

ГЛАВА 4-ая.

Императрица регентша, не могла сдержать улыбки, когда на пріемѣ, старшій евнухъ Халикокъ, низко кланяясь, сообщилъ о повелѣніи богдыхана взять наложницей дочь покойнаго Гень-Чунъ изъ Пекина и замеръ, не спуская юркихъ глазъ съ повелительницы.

— Мальчикъ показываетъ зубы — добавилъ онъ, отвѣчая на вопросительный взглядъ.

Императрица молчала, черные волосы падали на лобъ, прическа съ приподнятыми на вискахъ прядями молодила тщательно выписанное лицо. Глаза, устремленные на изображеніе дракона, отсутствовали и, боясь нарушить тишину царственной мысли, склонясь, безмолвствовалъ преданный слуга.

Попугай возился въ золотой клѣткѣ, скользнули тѣни извнѣ и беззвучнымъ голосомъ Дзеу-хи произнесла: — пускай.

— Повелѣваешь?

— Пусть тѣшится, намъ теперь такъ некогда!

Для небесной Имперіи наступало тяжелое время Тайгингъ. Тянь-де поднялъ знамя мятежа противъ Манчжурской династіи и знамя провозвѣстниковъ мира развѣвалось во многихъ китайскихъ городахъ. Они стремились къ реформамъ и преобразованію Китая и, несмотря на пытки и наказанія, на которыя не скупилась Императрица — регентша, ряды освободителей, какъ ихъ называли тайкомъ, росли и множились. Поговаривали, что самъ богдыханъ интересуется движеніемъ.

— Хороша она, Халикокъ?

— Все гаснетъ передъ твоимъ яснымъ лицомъ, о единственная, — простерся евнухъ.

— Но все-таки?

— Чистенькая дѣвочка и шустрая, она протолкалась къ самому хубилгану, чтобы коснуться первою.

— И?

— Это ей удалось, Императоръ замѣтилъ птичью мордочку.

— Пусть принесутъ ее ко мнѣ, какъ полагается по ритуалу, да потомъ смотри за ней въ оба, если шустрая.

Евнухъ удалился пятясь и кланяясь.

Начинался рабочій день Императрицы. Она принимала съ четырехъ часовъ утра, входя въ каждое дѣло, все помня, ничего не упуская. Пріемныя залы, затянутыя штофомъ и іероглифическими картинами, переполнены. Нѣсколько залъ съ затянутыми кисеей дверьми, въ каждой служащіе по рангамъ: гражданскіе чиновники съ рубиновыми шариками на шапкѣ, съ пряжками изъ яшмы и рубиновъ и изображеніями журавля на курмѣ парада; военные, у которыхъ одежда та же, что у гражданскихъ, но вмѣсто журавля вышитъ единорогъ. На курмахъ воиновъ левъ; у гражданскихъ чиновниковъ второго класса коралловый шарикъ на головномъ уборѣ, а на груди вышитый фазанъ; у чиновника классомъ выше сапфировый шарикъ, одноглазое павлинье перо и поясъ, застегнутый золотой пряжкой. Выше идутъ мандарины съ шариками хрустальными, бѣлыми, серебряными и золочеными. Гамма различій съ каждымъ въ поклонѣ, манерѣ, разговорѣ, но Дзеу-хи не ошибется, она знаетъ каждаго и каждому даетъ опредѣленное время для дѣла. Императрица Дзеу-хи умѣетъ работать.

Сурмленыя брови сдвигаются, когда съ льстивыми поклонами, касается желтой туфли, старый плутъ Ли-бу (завѣдующій отдѣломъ церемоній). Подъ видомъ изданія книгъ обрядовъ и устройства національной консерваторіи, онъ растратилъ, по мнѣнію найгэ (секретаріатъ), много народныхъ денегъ и прямо съ пріема отправится въ застѣнокъ. Напрасно оправдывается онъ тѣмъ, что музыка еще со временъ Конфуція отнесена къ элементамъ хорошаго управленія и входитъ въ программу высшаго китайскаго образованія. Императрица неумолима, кромѣ того у Ли-бу богатства, которыя полезно конфисковать, да и мѣсто уже обѣщано.

Ху-бу, правитель финансовъ долго задерживаетъ вниманіе Императрицы, пытаясь отклонить ее отъ несвоевременнаго увеличенія податей. Но дольше всѣхъ говоритъ она съ Бинъбу (правитель военнаго дѣла), причемъ высказываетъ такое знаніе положенія, что старый генералъ отъ изумленія путаетъ докладъ объ одержанныхъ якобы побѣдахъ надъ тайпингами. За военнымъ министромъ идетъ Синъ-бу (правитель уголовныхъ дѣлъ), завѣдующій общественными работами Гунъ-бу. Министръ иностранныхъ дѣлъ принимается послѣднимъ. Императрица въ чуждыхъ націяхъ видитъ вассаловъ еще не покоренныхъ небесной Имперіей и не даетъ имъ много времени.

Послѣ правительственныхъ представителей принимаются просители и доносчики. Въ девять часовъ серебристый гонгъ возвѣщаетъ конецъ пріема. Императрица идетъ обѣдать.

Большая часть Императорскаго города занята садомъ съ огромнымъ озеромъ. Все, что можетъ радовать глазъ и сдѣлать менѣе чувствительнымъ вѣчное заточеніе въ красномъ городѣ, собрано на этомъ клочкѣ земли. Если вблизи дворца онъ имѣетъ видъ великолѣпнаго парка съ изящными пагодами, вычурными арками и улетающими въ высь бесѣдками, то дальше въ немъ имѣются всѣ переходы отъ рощъ къ искусственному дѣвственному лѣсу, въ которомъ, казалось, никогда не ступала нога человѣка.

Красныя птицы стаями носятся по верхушкамъ банго, красивыя, въ формѣ бокаловъ гнѣзда ихъ, выстроенныя изъ мха и разноцвѣтныхъ корешковъ, убранныя лишаями и паутиной, встрѣчаются на каждомъ шагу, а яйца, разрисованныя желто-бурымъ и пурпурово-краснымъ цвѣтомъ, радуютъ глазъ причудливостью рисунка.

Тамъ китайская цисса съ фазаньимъ хвостомъ преслѣдуетъ рыжихъ лисицъ. Щурки, удоды, кукушки, перепела, гагары, чайки и альбатросы населяютъ частью прибрежныя, озерныя скалы, частью лѣсъ, который весь живетъ, говоритъ) поетъ и трудно допустить, что эта непроходимая чаща дѣло рукъ человѣческихъ и что каждый шагъ земли обдуманъ и обработанъ для услады того, у котораго все подъ ногами.

Вотъ рѣчной олень чешетъ спину о гигантскую мраморную фигуру лежачаго слона, кажущуюся живою среди голубыхъ гигантскихъ цвѣтковъ огуречнаго дерева и вмѣстѣ съ нимъ слушаетъ пѣсню кедровки.

Го-ни-ту, чайное дерево, рододендроны, вѣнчанныя камеліи, ильмы, дубы, лаковое дерево, алоэ, ла-чунъ (восковое дерево) — служатъ прибѣжищемъ пестрымъ попугаямъ, перекликающимся, лазающимъ по узловатымъ вѣткамъ и съ трепетомъ уносящимся при приближеніи кривляющихся обезьянъ.

Дальше въ невидимыхъ, но колоссальныхъ и крѣпкихъ клѣткахъ бродятъ хмурые яки, изгибаются гигантскія кошки, леопарды; тигръ, хищно жмурясь на пущенную со скалы антилопу, бьетъ хвостомъ по бедрамъ и въ одинъ прыжокъ-полетъ настигаетъ животное, перекусывая хребетъ у основанія черепа. Рыканье львовъ — не привыкающихъ къ неволѣ узниковъ — по зорямъ будитъ тысячи колибри и другихъ мелкихъ пташекъ. Долго вьются онѣ, пока не размѣстятся вновь на вѣтвяхъ пьянящихъ магнолій.

Все есть въ этомъ саду, въ немъ водятся даже саланги (ласточки) и сборъ съѣдобныхъ гнѣздъ представляетъ одно изъ развлеченій Императорскаго дома. А кромѣ того, тамъ ростетъ корень жень-шень, который поливаютъ сами члены династіи.

Императрица регентша, въ часы послѣобѣденнаго отдыха любитъ бродить одна по глухимъ дорожкамъ Императорскаго парка. Вспоминаетъ-ли она прошлое, когда бѣдной манчжуркой вступила въ гинекей грознаго Сянь-фыня. Какъ боялась тогда. Какъ возмущалась душа противъ притѣсненія и издѣвокъ старшаго евнуха. Онъ былъ удушенъ, лишь она получила власть.

А самъ Хуанъ-ди? Ей не приходило въ мысль пожаловаться ему. Не такъ ли жили всѣ вокругъ, да и что ему жалоба, и можетъ ли жаловаться женщина, принявшая ласку сына неба. Она была умнѣе другихъ женъ, и онъ умеръ, зная лишь ея смѣхъ, и любилъ всю жизнь.

Съ нею онъ не только короталъ ночь, но проводилъ и свободное время дня, выучилъ ее читать, и вмѣстѣ они прошли Дао-де-динъ (основы буддизма) да-сы, чжунъ-юнъ, Линь-ю и Медзы (книгу четверокнижія).

Онъ объяснилъ, что всѣ цифры имѣютъ кабалистическое значеніе, такъ напримѣръ, большимъ вліяніемъ пользуется цифра три, потому что существуетъ три основныхъ начала: Императоръ для подданныхъ, отецъ для сына, мужъ для жены. Три драгоцѣнныя вещи для государства: земля, народъ и общественныя дѣла. Три великіе мудреца: Яо Шунь и Ю.

Цифра четыре имѣетъ значеніе потому, что существуетъ четыре чудесныхъ животныхъ: единорогъ, фениксъ, драконъ и черепаха.

Пять является кабаллистическимъ числомъ пяти металловъ, шесть относится къ отрасли китайскихъ знаній и такъ далѣе.

Всему научилъ онъ ее зная, что она поведетъ слабагоТунджи. И во время краткаго царствованія любимаго сына, когда все было въ ея рукахъ, развѣ было недовольство? Страна процвѣтала. Но она не любитъ вспоминать о Тунджи, рядомъ встаетъ лицо жены его; и что нравилось ему въ этой плаксѣ? И хотя Тунджи просилъ мать, умирая, защитить жену, она только исполнила долгъ, заточивъ ее. Она умерла, Богъ лучше знаетъ, что дѣлаетъ, тайпинги назвали Дзеу-хи убійцей, тѣмъ хуже для нихъ. Пора давно уничтожить эту шайку, если бы не этотъ — и регентша сдѣлала невольное движеніе по направленію дворца Кіанъ-си и вздрогнула: онъ стоялъ передъ нею улыбающійся и стройный, держа въ рукахъ восковую дощечку, на которой, повидимому, только что писалъ.

— Я сожалѣю — произнесъ онъ, отвѣчая поклономъ на традиціонный привѣтъ Императрицы, — что нарушилъ неожиданнымъ появленіемъ теченіе вашихъ высокихъ мыслей, направленныхъ ко благу подданныхъ, но судьбѣ было угодно направить наши стопы навстрѣчу другъ другу.

— Я отдыхаю отъ дѣлъ — непріязненно отвѣчала Императрица, — и съ удовольствіемъ вижу, что Божественный занятъ записываніемъ своихъ мыслей, разрѣшите вашей рабѣ воспользоваться, — протянула она руку къ дощечкѣ. Императоръ мгновеніе колебался, потомъ, словно что-то вспомнивъ, съ улыбкой протянулъ дощечку.

— Счастливъ служить великой Государынѣ.

Императрица внимательно осмотрѣла размѣръ восковой дощечки, ея срѣзанный край и прочла:

«Руки, какъ бѣлый ростокъ,

«Кожа застывшій жиръ,

«Шея какъ у червя

«И зубы какъ тыквенныя зерна.

«Голова жука, тѣло бабочки,

«Привлекательная улыбка на устахъ,

«Черные зрачки прекрасныхъ глазъ

«Рѣзко выдѣляются изъ бѣлковъ.

«Подарила мнѣ айву,

„Отблагодарилъ яшмою“.

— Стихотвореніе книги Шуцзинъ — разочарованно произнесла императрица, — кому изъ вашихъ прекрасныхъ трехсотъ оно приготовлено?

— Той, которой нѣтъ — смѣло отвѣтилъ Императоръ.

— Поклоненіе Гуй-цинъ (человѣческихъ духовъ) весьма почтенно, но не идетъ къ лицу князя Драконовъ. Женщина для него мимолетное дуновенье вѣтра, улыбка луны. Надо что-либо оставить простымъ линь-ху.

— Преклоняюсь передъ справедливою мудростью вашего замѣчанія, но наша встрѣча произошла въ часы мечтательности…

— Которая, по словамъ Конфуція, то же, что ржавчина, отъ нея надо себя очистить тому, у котораго въ рукахъ Великій культъ поклоненія предковъ и продолженіе династическаго рода. Кстати, страна страдаетъ отъ засухи и ждетъ вашего вмѣшательства.

— Я готовъ — кратко отвѣтилъ Императоръ и, помолчавъ, добавилъ:

— Я просилъ бы васъ не медлить съ осмотромъ моей новой наложницы.

— Счастлива идти навстрѣчу желаніямъ Августѣйшаго.

Насмѣшка скользнула въ послѣднихъ словахъ и послѣ поклоновъ, когда за поворотомъ скрылась желтая курма, Императоръ-поэтъ долго думалъ о томъ, что еще Императрица ему готовитъ.

ГЛАВА 5-ая.

Дорога къ фулинскимъ могиламъ идетъ среди непрерывныхъ полей гаоляна. Стѣною стоятъ стройные стебли, шепчутъ незнакомую мелодію, покачивая несозрѣвшіе гроздья. Вокругъ тихо, но неспокойной тишиной пустыни, — что-то невѣдомое таится за гаоляновой стѣной. Замершій въ экстазѣ жаворонокъ чернымъ комкомъ падаетъ на землю. Прокрадывающаяся за добычей лисица, выйдя на дорогу, прислушивается, и словно что-то обдумавъ, поворачиваетъ, скрываясь въ придорожной травѣ. Тамъ и сямъ паукообразныя деревья въ непонятномъ призывѣ тянутъ узловатыя руки. На одномъ изъ нихъ клѣтка съ тремя головами. Одна съ глазницами, выѣденными кишащими мухами, съ суховатыми покровами немолодого лица, съ крѣпко стиснутыми зубами. Другая съ сомкнутыми вѣками, спокойнымъ выраженіемъ, съ вздернутою верхнею губой, и третья славянскаго типа, совершенно свѣжая; надъ послѣдней квадратнымъ манчжурскимъ письмомъ, идущимъ слѣва направо на полотнѣ написано: фань-гуй (варваръ), Вай-и (заморскій чортъ), лакъ будетъ всѣмъ предателямъ, во имя Хунъ-сю ціана, небеснаго монарха великаго мира, — благоговѣйте. Дубъ ревниво бережетъ ввѣренное сокровище. Мрачные вороны съ крикомъ носятся вокругъ клѣтокъ, защищаемыхъ желѣзными прутьями. Спуганные клекотомъ стервятника смотрятъ они, какъ, уцѣпясь за выступъ, сильными ударами клюва ломаетъ и гнетъ онъ прутья. Но тайпинги не признаютъ тонкой проволоки: кузнецы ихъ куютъ крѣпкія цѣпи для живыхъ и прутья для мертвыхъ враговъ. Понявъ это, съ хриплымъ крикомъ описывая усталые круги, поднялся стервятникъ надъ хранителемъ невѣдомыхъ могилъ.

По набитой дорогѣ отчетливо послышался топотъ копытъ, ѣхало двое, и манчжурскія лошаденки выбивали дробь не кованными копытами. Судя по нарядной сбруѣ и шарику на шляпѣ это былъ не линь-ху или тутчеи, а мандаринъ. Синій халатъ скрывалъ вышитую служебную корму. Ѣхалъ онъ безъ свиты, со служителемъ, съ которымъ время отъ времени обмѣнивался дружелюбными словами. Короткое ружье было привязано за сѣдломъ такъ крѣпко, что случись нападеніе, онъ не успѣлъ бы имъ воспользоваться. Несмотря на это мандаринъ ѣхалъ спокойно, всматриваясь въ густой гаолянъ, и съ видимымъ удовольствіемъ вдыхалъ теплый, сухой воздухъ.

— Правъ Мэицзы — произнесъ онъ, — любящіе войну заслуживаютъ величайшаго наказанія. Человѣкъ, утверждающій, что онъ можетъ собрать войско и что онъ искусенъ въ сраженіи — величайшій преступникъ.

— Въ честной войнѣ нѣтъ ничего плохого, — упрямо отвѣчалъ спутникъ, коренастый китаецъ, съ традиціонной, выхоленной косой, — а это лучше? — указалъ онъ на клѣтку съ головами, — и здѣсь то же, что у насъ въ Китаѣ.

— Это правосудіе — отвѣтилъ мандаринъ, торопясь проѣхать мимо.

Если бы одинъ изъ нихъ обернулся, то увидѣлъ бы, что стѣна гаоляна раздвинулась, выглянула непокрытая голова съ обрѣзанною косою и скрылась такъ же быстро, какъ, появилась. За нею другая, третья, по всему пути слѣдованія, вплоть до кущи гигантскаго орѣшника, окаймляющаго древнюю могилу съ каменной, грубо высѣченной черепахой.. Мандаринъ, видимо направляющійся именно къ этому мѣсту, остановился, осмотрѣлъ внимательно свѣже сломанную вѣтку и выждавъ, когда его спутникъ отвернется, сложилъ руки и прокричалъ чеканомъ. Въ отвѣтъ гдѣ-то совсѣмъ близко закрякалъ коростель и почти тотчасъ же всадники были окружены неизвѣстно откуда вынырнувшими безкосыми людьми въ облегающихъ одеждахъ времени Минской династіи, смахивающихъ на европейскіе покрои, съ красными письменами на груди.

Въ мгновенье оба были схвачены и съ повязками на глазахъ прикручены къ сѣдламъ. Мандаринъ подчинился постигшему несчастью съ восточнымъ спокойствіемъ, прислужникъ же отбивался и теперь между двумя вооруженными причиталъ: „проклятая страна, и дернула же нелегкая ѣхать безъ свиты къ этимъ чернокнижникамъ, и косъ-то у нихъ нѣтъ, какъ у порядочныхъ китайцевъ“. Какъ удивился бы онъ, если бы могъ сдвинуть тугую повязку: мандаринъ, улыбаясь, разговаривалъ съ ѣдущимъ рядомъ предводителемъ шайки. Онъ увидѣлъ бы такъ же, что они свернули съ дороги и ѣдутъ узкою, разбѣгающеюся десятками другихъ, тропинкой къ отрогу большого Синъ-анъ-линъ. Цвѣты всѣхъ оттѣнковъ стелятся пестрымъ ковромъ, куда ни кинешь взоръ. Преобладаютъ желтыя лиліи, любимый цвѣтокъ манджуръ.

И странно видѣть бережность, съ которой воины варвары стараются, продвигаясь, не мять душистые цвѣты. По одному этому можно понять, что они въ рукахъ не разбойниковъ-хунхузовъ, а дѣтей Великаго отца, тайминговъ.

У подножія холма вырисовались очертанія буддійскаго монастыря. Очевидно, это была конечная цѣль путешествія, потому что предводитель, шепнувъ что-то мандарину Да-шао, надвинулъ повязку ему на глаза и, прикрикнувъ на ерзавшаго китайца, приказалъ смотрѣть за нимъ въ оба. Приказаніе излишне, такъ какъ мирный Кн-мингъ давно утерялъ способность къ сопротивленію.

Монастырь, расположенный у подножія Синъ-анъ-линъ, весьма древній, ведетъ свое существованіе со временъ государства Бодзи, а это послѣднее совпадаетъ съ китайскими династіями цзиньской, сунской и танской. Съ первою Бодзи находились въ мирныхъ сношеніяхъ, получали изъ Китая Буддійскія книги. Буддійское духовенство пользовалось большимъ вліяніемъ въ странѣ Бодзи, но рядомъ уживались и прежнія вѣрованія. Къ этому времени религіознаго броженія относится постройка старѣйшаго монастыря, пережившаго десятки династій.

Остановившись у высокихъ рѣзныхъ воротъ, одинъ изъ всадниковъ ударилъ въ поросшее мхомъ било, издавшее стонъ, протяжный и чистый.

Ворота открылись сами и передъ прибывшими выросъ портикъ, вторые, колоссальныхъ размѣровъ ворота, съ двумя изваяніями львовъ на каменныхъ столбахъ по бокамъ, символизирующихъ Будду. Въ воротахъ встрѣтилъ привратникъ, обмѣнявшійся съ предводителемъ молчаливыми знаками. Всѣ остались ждать за воротами, кромѣ предводителя и мандарина, прошедшихъ внутрь монастыря.

Освобожденный отъ повязки, съ любопытствомъ смотрѣлъ Да-шао на квадратныя постройки, крытыя зеленою и желтою черепицею, на мощеные дворы съ длинными одноэтажными дянями (помѣщеніями) для монаховъ, гостей и паломниковъ, на поминальные столбы, изображающіе черепаху, несущую на спинѣ мраморную доску, на субурганы проповѣдниковъ, темнѣющіе на бѣлыхъ мраморныхъ ступеняхъ. Видно было, что онъ видитъ все впервые, за то спутникъ его шелъ увѣреннымъ, ровнымъ шагомъ, находя дорогу среди выступовъ стѣны и развалинъ.

Подойдя къ пагодѣ, многоэтажной башнѣ съ выступами и карнизами, загнутые края которыхъ увѣшаны колокольчиками и пластинками, издающими при дуновеніи вѣтра гармоничные звуки, напоминающіе о вѣчной музыкѣ міровъ, пни остановились. Пагода свѣтилась мягкимъ, ровнымъ свѣтомъ и пѣніе монаховъ, смѣшиваясь съ легкимъ гуломъ фарфоровыхъ колокольчиковъ, будило радостное чувства умиленія.

— Ты спокоенъ, братъ? — спросилъ предводитель. Мандаринъ кивнулъ утвердительно головой

— И твердъ?

— Конечно.

— Ты увидишь его самого. Говори не боясь. Помни, онъ понимаетъ все — обманъ безцѣленъ, да и нельзя лгать, смотря въ его глаза, ты готовъ?

— Совершенно.

Предводитель откашлялся и запѣлъ:

— Вѣра есть первое условіе для человѣка, предающагося молитвѣ.

— Молитва и поклоненіе есть вѣрнѣйшій путь къ достиженію рая — отвѣтилъ ему густой басъ.

— Разъ вступивъ туда мы, вѣчно въ безопасности — пѣлъ тайпингъ.

— Пребывающіе въ высшемъ состояніи поднимаются по лѣстницѣ Будды — отвѣтилъ голосъ.

— Такъ говоритъ Сутра.

— Да будетъ такъ, — говоритъ голосъ совсѣмъ близко и обернувшійся мандаринъ увидѣлъ съ изумленіемъ рядомъ съ собой послушника, который вѣжливо произнесъ: — Небесный монархъ великаго мира ждетъ васъ.

Они спустились по ступенямъ, ведущимъ къ пагодѣ. Повязка вновь крѣпко одѣта на глаза Да-шао. Онъ чувствовалъ, какъ они круто повернули обратно, начали, то подниматься, то спускаться до тѣхъ поръ, пока направленіе было совсѣмъ утеряно. Потомъ остановились, повязка упала, Да-шао стоялъ въ свѣтлой комнатѣ передъ человѣкомъ въ темной одеждѣ.

ГЛАВА 6-ая.

Срединное государство — единственное, гдѣ спокойно уживаются три религіи: Конфуціанство, Буддизмъ и Даосизмъ. Это происходитъ оттого, что верховнымъ жрецомъ, первосвященникомъ, вмѣщающимъ всѣ религіи, является Императоръ. Если конфуціанство является признанной вѣками религіей, то не менѣе признается правительствомъ буддизмъ, принесенный изъ Индіи, во многомъ своеобразно переработанный; наиболѣе же популярнымъ среди населенія является даосизмъ.

Дао, по толкованію китайскихъ мудрецовъ, означаетъ вѣчный путь. По немъ шествуютъ всѣ вещества и предметы. Оно не создано существомъ, потому что само есть существо. Оно все и ничто, причина и слѣдствіе всего. Все беретъ начало отъ Дао, сообразуется съ Дао и возвращается къ Дао. Имъ пользуются и не могутъ исчерпать. При созданіи міра, Дао дѣйствовало постепенно. Сначала оно создало одно, — первоначальную великую причину, одно создало два, мужской и женскій начала природы, два создало три, а три создало все существующее, начиная съ неба и земли.