Корнеты и звери (Вадимов) — ДО

Front matter

ЕВГЕНІЙ ВАДИМОВЪ

КОРНЕТЫ и ЗВѢРИ

(«СЛАВНАЯ ШКОЛА»)

II

… Какъ наша школа открывалась, Надъ ней — разверзлись небеса… Изъ «Звѣріады»

Мы — въ большомъ, нѣсколько низкомъ вестибюлѣ училища, въ который входимъ черезъ единственную большую дверь.

Направо — дежурная комната, за нею — корридоръ, ведущій въ цейхгаузъ и карцера, налѣво — «пріемка» и дверь въ квартиру начальника училища.

Прямо въ глубинѣ — входъ въ «гербовый» залъ и по его сторонамъ двѣ уходящихъ въ высь лѣстницы, ведущія въ завѣтныя и таинственныя еще для насъ помѣщенія «эскадрона» и казачьей сотни.

Изъ дежурной комнаты, извѣщенный о нашемъ прибытіи — выходитъ дежурный по училищу смѣнный офицеръ въ формѣ Смоленскаго драгуна.

— Пока — въ баню! — распоряжается «Саша». — Кто изъ васъ старшій, господа? Постройтесь и идите…

Это — «милый Саша» ротмистръ Александръ Ивановичъ Сорокинъ, бывшій дежурнымъ въ этотъ знаменательный день.

Васъ провелетъ служитель!

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

Покорные всему и всѣмъ — двигаемся въ баню.

Насъ проводятъ среди различныхъ построекъ, заполняющихъ внутренніе дворы «школы», среди конюшенъ, манежей и предманежниковъ — баня ютится гдѣ-то совсѣмъ въ глубинѣ.

За нашей группой, сохраняя чувство собственнаго достоинства, движется высокая и плотная фигура сверхсрочнаго кавалерійскаго солдата, съ вахмистерскими шевронами на рукавѣ.

Это — Нарѣжный, каптенармусъ училища, вѣдающій юнкерскимъ обмундированіемъ.

Горы этого обмундированія уже навалены въ предбанникѣ, гдѣ сразу и происходитъ пригонка.

Раздѣваемся, моемся и опять выходимъ въ костюмахъ Адама въ предбанникъ.

Отъ прошлаго на насъ уже нѣтъ ничего, кромѣ натѣльныхъ крестовъ.

Юнкерское бѣлье, юнкерскіе шаровары и куртки, высокіе, грубые юнкерскіе сапоги съ широкими, какъ буква «и» — носами.

Сапоги — безъ шпоръ.

До шпоръ — еще очень, очень далеко!

Молодежь — ходитъ въ стѣнахъ школы безъ шпоръ до того времени, пока не заслужитъ ихъ по приговору начальства въ манежѣ за хорошую и достойную ѣзду верхомъ, а это не такъ легко дается.

Мы одѣты — но видъ у насъ всѣхъ, несмотря на кавалерійское обмундированіе — весьма и весьма плачевный.

По училищному выраженію — «сугубый».

Казенныя куртки (бушлаты) безъ галуновъ сидятъ некрасиво и грубо; еще некрасивѣе — синесѣрыя рейтузы, выравленныя въ сапоги съ голенищами, и уже совсѣмъ нехудожественно выглядятъ эти послѣдніе…

Одѣты…

Каптенармусъ Нарѣжный — бывшій простой уланскій солдатъ, дослужившійся до вахмистровъ Гвардіи и прикомандированный теперь къ училищу для исполненія своей должности хранителя всѣхъ нашихъ шинелей, мундировъ и сапогъ — съ едва уловимой усмѣшкой въ глазахъ поворачиваетъ и осматриваетъ наши фигуры — фигуры такихъ теперь неуклюжихъ и робкихъ «господъ барчуковъ», добровольно дѣлающихся солдатами.

— Шароварчики узковаты! — говоритъ Нарѣжный дѣловито. — Безвремѣнно перемѣните, баринъ! — Нѣшто можно въ такихъ штанахъ сѣсть въ сѣдло?! Одинъ смѣхъ будетъ!

Съ Нарѣжнымъ — спорить трудно.

Этотъ высокій и довольно красивый мужикъ изъ подъ Полтавы, добившійся вахмистерскихъ шевроновъ — лучше знаетъ, что хорошо и что плохо для кавалериста, что нужно и что не нужно.

И когда все что слѣдуетъ пригнано, одѣто и прилажено — насъ, уже облеченныхъ сверху въ сѣрыя солдатскія шинели — ведутъ обратно въ «эскадронъ».

Опять вестибюль.

Около дежурной комнаты — опять группа новыхъ кадетъ — нашихъ будущихъ товарищей по курсу.

Это — провинціалы, кадеты корпусовъ, расположенныхъ въ другихъ городахъ, внѣ Петербурга.

Орловцы — Бахтина, Нижегородцы графа Аракчеева, Полтавцы, Полочане и, конечно, Москвичи съ Лефортова…

Сборъ со всѣхъ концовъ Имперіи…

Въ этотъ день выпускныхъ кадетъ привозятъ въ Питеръ спеціальными поѣздами, разбиваютъ «по училищамъ» на дебаркадерахъ вокзаловъ и разводятъ по всѣмъ направленіямъ столицы…

Прибывшихъ провинціаловъ въ свою очередь отправляютъ въ баню, а мы — уже очищенные и переодѣтые — останавливаемся посреди вестибюля и покорно ждемъ своей участи…

И она теперь близка, эта участь…

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

Сверху, по лѣвой отъ входа каменной лѣстницѣ — корнетской лѣстницѣ — лихо стуча шашкой по ея ступенямъ и гремя шпорами — спускается онъ.

Онъ — первый юнкеръ — «корнетъ», исполняющій сейчасъ обязанности дежурнаго по эскадрону.

Его, повидимому, вызвалъ къ себѣ дежурный офицеръ, т. к. юнкеръ дѣловито подходитъ къ послѣднему, «отчетливо» щелкаетъ шпорами и подноситъ руку къ головному убору.

— Примите эту группу молодыхъ, Аваловъ! — говоритъ офицеръ. — Проведите во взводы и назначьте временныя койки… Окончательную разбивку сдѣлаетъ завтра командиръ эскадрона!…

— Слушаюсь! Пожалуйте, господа!

Покорные и молчаливые движемся мы вслѣдъ за нашимъ вождемъ въ шпорахъ.

Поднимаемся вверхъ — но поднимаемся по правой, звѣрской, лѣстницѣ, слѣдуя традиціи, теряющейся во мглѣ вѣковъ.

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

Кто первый ввелъ въ Николаевскомъ Кавалерійскомъ Училищѣ его традиціи — установить трудно — хотя передаваемыя изъ устъ въ уста преданія гласятъ, что многіе изъ юнкерскихъ обычаевъ и чудачествъ были введены никѣмъ инымъ, какъ Михаиломъ Юрьевичемъ Лермонтовымъ и его сверстниками, такъ-же прошедшими въ качествѣ питомцевъ это учрежденіе Императора Николая I-го, носившее въ то время наименованіе «Школы Гвардейскихъ Подпрапорщиковъ и Кавалерійскихъ Юнкеровъ».

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

Безсмертный и Беликій творецъ «Демона», какъ извѣстно, по окончаніи юнкерства вышелъ въ Лейбъ-Гусарскій полкъ, откуда, впослѣдствіи; былъ переведенъ на далекій Кавказъ, вдохновившій его для цѣлаго ряда замѣчательныхъ произведеній.

Но муза навѣщала Лермонтова уже и во взводахъ школы — чему является свидѣтельницей знаменитая юнкерская молитва, входящая въ собраніе его стихотвореній:

Царю Небесный

Избавь меня

Отъ куртки тѣсной,

Какъ отъ огня

Отъ фланкировки

Меня избавь,

Въ парадировки

Меня не ставь…

. . . . . . . . . . . . . . . . .

Я, Царь Всевышній,

Хорошъ ужь тѣмъ —

Что просьбой лишней

Не надоѣмъ!…

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

Кто рѣшается идти въ «школу», избирая своимъ жизненнымъ путемъ путь офицера конницы — тотъ долженъ знать — для чего и на что онъ идетъ.

Онъ долженъ молчаливо, покорно и сознательно согласиться со всѣмъ, что ждетъ его въ грядущемъ въ видѣ всевозможныхъ моральныхъ барьеровъ, канавъ и ирландскихъ банкетовъ.

Сегодня ты — «звѣрь», «вандалъ» и «скифъ», трепещущій подъ зоркимъ взглядомъ благороднаго корнетства, едва садящійся на учебнаго коня, представляешь собою только подобіе юнкера кавалеріи, — а черезъ годъ — ровно черезъ годъ въ это время — ты самъ уже благородный корнетъ и хранитель всѣхъ традицій школы!

Терпи-же, молодой вандалъ! Иди черезъ всѣ огни — и стремись къ одному: Быть ловкимъ, «отчетливымъ», «лихимъ», благороднымъ, дисциплинированнымъ и вѣрнымъ.

Вѣрнымъ Богу, Царю, Отечеству, долгу, оружію, товарищамъ, полку, штандарту — и конницѣ, родной конницѣ, лучше и величественнѣе которой нѣтъ ничего на свѣтѣ!

Не въ одной «школѣ» былъ и есть «цукъ».

Его подобіе существуетъ вездѣ — и вездѣ оно въ своемъ родѣ — начиная отъ «фуксовъ» въ студенческихъ корпораціяхъ нѣмецкихъ университетовъ и кончая знаменитымъ Сенъ-Сиромъ прекрасной и республиканской Франціи.

Кто хочетъ — пусть провѣряетъ!

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

Нужно стать кавалеристомъ, а не только обучиться ѣздѣ и ношенію той или другой формы.

Надлежитъ — впитать въ себя весь духъ конницы, понять его истинную сущность, сдѣлаться кавалеристомъ манежа и полей, а не гостинныхъ и ресторановъ.

Нужно влюбиться — и влюбиться страстно, до гроба — въ свою профессію, въ свой будущій полковой штандартъ, въ искусство ѣзды, въ густую пыль лѣтнихъ ученій, въ тревожные звуки сигналовъ, въ гармонію «генералъ-марша», въ пряный и милый запахъ конюшенъ, въ ласковое ржаніе коней — влюбиться во все это такъ, чтобы все остальное считать на земномъ шарѣ второстепеннымъ и мало интереснымъ…

— Пусть другіе будутъ кѣмъ угодно, но я всегда буду тѣмъ, чѣмъ есть и чѣмъ хотѣлъ быть! — сказалъ какъ то Скобелевъ, выѣзжая на рекогносцировку. — Ни въ оберъ-прокуроры, ни въ оберъ-контролеры я не пойду!…

Шествуйте-же покорно за ведущимъ васъ въ помѣщеніе эскадрона дежурнымъ юнкеромъ, господа сугубые звѣри и будущіе корнеты!

Не вы первые, не вы послѣдніе.

Многихъ уже выпустила въ ряды россійской конницы славная гвардейская школа и не мало славныхъ именъ дала она исторіи…

«И были вѣчными друзьями

Солдатъ, корнетъ и генералъ!…»

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

III

Средняя площадка училища, на которую насъ выводитъ Аваловъ — пустынна и тиха.

Это мѣсто ежедневнаго сбора юнкеровъ эскадрона на утреннюю и вечернюю молитву. на перекличку, на сборы передъ завтракомъ и обѣдомъ.

Во внутренней стѣнѣ, — сейчасъ же около лѣстницъ — наглухо закрытая дверь въ церковь, икона съ лампадой надъ этою дверью, по сторонамъ мраморныя доски съ именами юнкеровъ, наиболѣе успѣшно окончившихъ школу въ разныя времена ея существованія.

Прямо передъ глазами, у наружной стѣны — въ промежуткѣ между большими окнами, выходящими на Ново Петергофскій — портреты Императоровъ, начиная съ Николая Павловича — всѣ они въ формѣ частей кавалеріи.

Тщательно натертый паркетъ, торжественный блескъ золотого багета на портретныхъ рамахъ.

— Пока распредѣлите себѣ койки во взводахъ временно, господа!.. — говоритъ Аваловъ. — Завтра утромъ разбивку сдѣлаетъ полковникъ.. Полковникъ Карангозовъ… Сейчасъ еще никого нѣтъ въ школѣ… Корнетство еще въ отпуску послѣ лагерей…

Мы облегченно вздыхаемъ…

Наши «корнеты», дѣйствительно, еще не вернулись изъ лѣтняго отпуска. Они всѣ еще въ пути и прибудутъ только къ вечеру.

Уже болѣе спокойно мы разбираемъ койки, вѣшаемъ на нихъ карандашныя записочки и возвращаемся къ «корнету».

Послѣдній, пріѣхавшій изъ отпуска на сутки раньше — повидимому мягокъ и благодушенъ.

— Будете мнѣ представляться, господа! — говоритъ онъ, усаживаясь на тумбочку при одной изъ коекъ. — Представляйтесь по очереди, останавливаясь передо мною за четыре шага!

И наше «представленіе» начинается.

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

Это «представленіе» молодыхъ юнкеровъ старшимъ заключалось въ томъ, что младшій или «молодой» идетъ ровнымъ шагомъ по направленію къ сидящему въ непринужденной позѣ принимающему его «корнету», и, остановившись по всѣмъ правиламъ строевого устава въ четырехъ шагахъ отъ него, отчетливо докладываетъ:

— Господинъ корнетъ, честь имѣю представиться: прикомандированный къ Николаевскому Кавалерійскому училищу кадетъ такого-то корпуса (или гимназистъ такой-то гимназіи, или даже студентъ такого-то университета) такой-то!

Если, по мнѣнію корнета, молодой представился достаточно «отчетливо», т. е. остановился на должной дистанціи, ясно произнесъ слова представленія и т. д. — то «благородный корнетъ» дѣлаетъ самъ два шага впередъ и, подавая молодому руку, произноситъ такъ-же свою фамилію.

— Очень пріятно!.. Корнетъ такой-то!

Если-же корнетомъ замѣчена какая-либо неточность или «корявость» въ представляющемся «молодомъ» — онъ прерываетъ его представленіе и, повернувъ молодого «кругомъ» — заставляетъ начать все снова.

Въ этомъ вся тяжесть «пріема».

Дефектъ найдется всегда: или молодой слишкомъ торопливо идетъ въ сторону корнета, или останавливается не въ четырехъ, а въ трехъ съ половиной шагахъ, или откидываетъ ногу при поворогахъ кругомъ, или недостаточно ясно произноситъ слова представленія…

— Кругомъ! Еще разъ!

И долго приходится бѣдному «звѣрю» крутиться передъ строгимъ по «цуку» корнетомъ, пока послѣдній найдетъ возможнымъ отвѣтить ему собственнымъ представленіемъ и рукопожатіемъ.

Но одного представленія мало.

Корнетъ, принимая, можетъ задавать «молодому» всевозможные традиціонные вопросы, на которые молодой долженъ дать точный отвѣтъ.

Во первыхъ, нужно знать по номерамъ и названіямъ всѣ полки русской конницы — отъ перваго до послѣдняго, и, Боже сохрани, если кто-либо во время не постигнетъ этой премудрости.

«Цукъ» усилится до невыносимости, до безпощадности — и молодого будутъ вертѣть «кругомъ» всѣ корнеты, отъ перваго до послѣдняго!

И подѣломъ!

Стремиться въ славную россійскую конницу и не знать на зубокъ ея полковъ, въ одинъ изъ коихъ ты неминуемо долженъ выйти!

Пока еще корнетство не собралось изъ отпуска и мы мало мальски свободны — любезный и снисходительный Аваловъ водитъ насъ по взводамъ и знакомитъ насъ съ ихъ особенностями.

Эскадронныхъ взводовъ, т. е. большихъ помѣщеній, въ которыхъ стоятъ юнкерскія койки — четыре.

Первый взводъ — собраніе самыхъ высокихъ юнкеровъ, второй — Лермонтовскій, т. к. въ этомъ взводѣ когда-то состоялъ поэтъ, третій — собраніе, наиболѣе высокихъ юношей второго полуэскадрона — и четвертый — лѣвофланговый, «малина», «малинникъ».

Въ каждомъ изъ помѣщеній — взводовъ — свои традиціонные «корнетскіе углы» и «корнетскіе проходы». Въ эти углы имѣютъ право входить и занимать койки только юнкера старшаго класса, и, Боже сохрани, если кто-либо изъ молодыхъ ступитъ дерзкою ногою на запретныя половицы паркета.

Сразу-же, со всѣхъ сторонъ, понесется корнетскій крикъ:

— Куда вы, молодой! Вѣдь это корнетскій уголъ! Полъ провалится!

И традиція корнетскихъ угловъ и проходовъ настолько сильна, что, привыкая къ мысли о ихъ непроходимости для юнкера младшаго класса — каждый изъ послѣднихъ, даже въ отсутствіе «корнетовъ» не рѣшится пройти запретнымъ мѣстомъ, вплоть до того времени, когда, черезъ годъ, на него самого не снизойдетъ корнетская благодать.

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

Послѣ вечерняго чая, розданнаго намъ въ столовой училища, расположенной въ нижнемъ этажѣ зданія, и вечерней молитвы — мы расходимся по отведеннымъ койкамъ и начинаемъ сразу же укладываться спать.

Но отходъ ко сну для молодого школы не такъ простъ и легокъ.

Раньше, чѣмъ забраться подъ одѣяло — нужно соотвѣствующимъ образомъ и съ цѣлымъ искусствомъ сложить въ порядкѣ всѣ снятые съ себя вещи — куртку, рейтузы. денную рубашку, кальсоны и носки.

Въ особенности — кальсоны.

Они должны быть сложены правильнымъ четырехугольникомъ — такъ, что бы при каждомъ предложеніи любого корнета — а послѣдній можетъ разбудить васъ среди ночи — вы могли-бы съ толкомъ и полною серьезностью доказать ему по всѣмъ правиламъ геометріи равенство сторонъ квадрата.

Аваловъ не оставляетъ насъ и здѣсь — и отъ него мы учимся трудному искусству складыванія своихъ вещей.

Напряженное состояніе цѣлаго дня даетъ себя знать — и едва успѣвъ приложить голову къ подушкамъ, мы, молодые, начинаемъ засыпать.

Суровая дѣйствительность пропадаетъ и мы быстро уходимъ въ міръ молодыхъ и милыхъ сновъ

Но не долго балуютъ насъ эти сны.

Спустя часъ-другой, около полуночи мы внезапно просыпаемся отъ громкихъ и веселыхъ словъ, стука и звона многочисленныхъ, гремящихъ шпоръ.

Сразу же возвращается сознаніе…

Взводы — и первый, и второй, и третій, и четвертый — полны ими, возвратившимися къ урочному сроку изъ отпуска.

Вотъ оно, «благородное корнетство».

Они переговариваются, устраиваются на кой какъ въ своихъ завѣтныхъ углахъ, мелькаютъ при свѣтѣ ночныхъ лампъ золотыми галунами мундировъ и свѣтлыми портупеями тяжелыхъ драгунскихъ шашекъ — и гремятъ, гремятъ шпорами, которыхъ у насъ нѣтъ!…

— Молодежь уже спитъ! — слышится чей-то высокій и увѣренный голосъ. — Молодежь — сугуба! Трепещи молодежь! Завтра — представиться мнѣ всѣмъ по очереди!

Что же — завтра, такъ завтра! Завтра — быть банѣ. Назвался груздемъ — полѣзай въ кузовъ…

И мы опять засыпаемъ, уходя въ другой, лучшій міръ до того момента, когда въ 6 часовъ утра неожиданно-рѣзко проникаетъ въ нашъ сонный слухъ утренняя повѣстка кавалерійской трубы…

Пулей вставать, молодежь! Одѣваться, мыться — и строиться на средней площадкѣ!

Пулей, пулей! Послѣднему — пачка лишнихъ нарядовъ!

Меньше, чѣмъ въ четверть часа мы продѣлываемъ и одѣванье, и умыванье, и причесыванье… Мы уже на средней площадкѣ, куда собирается весь эскадронъ — и корнеты, и звѣри, для встрѣчи дежурнаго офицера и утренней молитвы.

Полуэскадроны выстраиваются по сторонамъ площадки, лицомъ другъ къ другу, и между ними, немного отступя назалъ, — чтобы лучше видѣть все построеніе, — становится впервые новый вахмистръ эскадрона.

Это — «земной богъ».

Никто изъ молодыхъ даже не смѣетъ приблизиться и заговорить съ этимъ «земнымъ богомъ» — настолько высока и почетна его фигура.

Можно обратиться по службѣ и по дѣлу къ своему «взводному вахмистру» — и то въ случаяхъ исключительныхъ, дабы не безпокоить его съ пустяками.

Но «богъ земной» — для молодежи — недосягаемъ.

Онъ и живетъ отдѣльно отъ другихъ юнкеровъ — въ особой комнатѣ, смежной съ чернымъ взводомъ, куда, разумѣется, можетъ быть вхожъ только старшій курсъ.

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

Послѣ утренняго чая происходитъ разбивка по взводамъ, на которую является эскадронный командиръ.

Мы опять выстроены на средней площадкѣ — и около насъ дѣловито прохаживаются четыре взводныхъ вахмистра.

— Сейчасъ придетъ полковникъ, молодежь! — предупреждаютъ насъ корнеты. Отвѣчать на его привѣтствіе отчетливо, безъ крика, но и не вяло! Полковникъ — строгъ, но справедливъ, и со слезами на глазахъ просилъ насъ, «продернугь» молодежь!

Полковникъ, конечно, никого ни о чемъ не просилъ — но такъ принято говорить молодежи по традиціи и мы съ сердечнымъ трепетомъ ожидаемъ прихода эскадроннаго командира.

И онъ появляется.

Это — полковникъ Константинъ Адамовичъ Карангозовъ, извѣстный въ свое время въ кавалерійскомъ мірѣ Нижегородецъ, Георгіевскій кавалеръ 1877 года, рѣдкій по своимъ качествамъ знатокъ коня и настоящій профессоръ конскаго эхстерьера.

Средняго роста, широкоплечій, съ изящными, слегка изогнутыми, кавалерійскими ногами, съ орлинымъ носомъ и черными, пушистыми бакенбардами — онъ производилъ на всѣхъ неизгладимое впечатлѣніе, которое еще болѣе дополнялъ маленькій бѣлый крестъ Св. Георгія, — такой рѣдкій въ то время на офицерахъ, висѣвшій въ петлицѣ его сюртука.

Человѣкъ отчаянной и беззавѣтной храбрости лихой наѣздникъ грузинской крови — Карангозовъ въ войну 1877 го года съ небольшей горсточкой нижегородскихъ драгунъ, пожалуй, даже неожиданно самъ для себя — взялъ въ конномъ строю турецкое укрѣпленіе, перескочивъ, какъ черезъ барьеръ, черезъ его брустверъ и обративъ этимъ занимавшихъ укрѣпленіе турокъ въ полное замѣшательство.

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

На разбивку, сопровождая Карангозова — приходятъ и всѣ смѣнные офицеры.

Кромѣ уже извѣстнаго читателю «милаго Саши» — А. И. Сорокина — здѣсь же и Глѣбъ Петровичъ Богинскій, штабсъ-ротмистръ «Боря» Гиппіусъ, хорошо извѣстный спортивному міру того времени Вилламовъ, очаровательный Ковако въ малиновыхъ чакчирахъ гродненскаго гусара, добрѣйшей души ротмистръ Коргановъ, капризный Лишинъ и всегда весьма философски настроенный украинскаго полка шгабсъ-ротмистръ Лономаревъ.

Карангозовъ обходитъ наши ряды, мѣряя каждаго своимъ красивымъ, орлинымъ взглядомъ.

— Въ четвертый… Во второй… Въ четвертый… Въ первый…

Вахмистра отмѣчаютъ распоряженія полковника и разводятъ насъ по мѣстамъ.

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

День перваго сентября — день ужасный и страдный.

Въ этотъ день нѣтъ еще ни лекцій, ни ѣзды, ни другихъ строевыхъ занятій — и корнетство весь день занято нами, нашей пріемкой, нашимъ «продергиваніемъ».

Представленіе молодежи старшимъ идетъ во всѣхъ взводахъ и во всѣхъ углахъ, не ослабѣвая до поздняго вечера.

Кромѣ знанія полковъ — намъ задаютъ вопросы о самыхъ разнообразныхъ видахъ и предметахъ кавалерійскаго быта, и, кромѣ того, мы должны по своему умѣть отвѣтить на вопросы, на которые не въ состояніи, какъ нужно, отвѣтить ни одинъ профессоръ.

— Молодой такой-то! — подзываетъ васъ къ себѣ какой нибудь корнетъ. — Что такое прогрессъ?

Если вы не знаете, что слѣдуетъ отвѣтить на это по традиціи славной школы — то будете, конечно, говорить очень много и долго. Въ особенности попадались на этомъ молодые люди изъ бывшихъ «ученыхъ» — т. е. изъ студентовъ, лицеистовъ и правовѣдовъ, переходившихъ на путь кавалерійскихъ юнкеровъ.

— Прогрессъ — это движеніе человѣчества впередъ… Это всеобщее благо, приносимое цивилизаціей…

— Ничего подобнаго. Кру-гомъ! Пойдите, молодой, узнайте, что такое прогрессъ и явитесь мнѣ доложить!

Озадаченный «молодой» направляется на поиски необходимыхъ знаній, которыя ему удавалось пріобрѣсти все-же не такъ легко.

Нужно было не только узнать, но и вызубрить наизусть цѣлое опредѣленіе заключавшееся въ слѣдующихъ словахъ:

— Прогрессъ есть константная эксибиція секулярныхъ новаторовъ тенденціи коминераціи индивидуумовъ соціалъ…

— Молодой! Что такое жизнь сугубаго вандала?

На это слѣдовало отвѣчать такъ:

— Жизнь вандала — есть громадный стеклянный шаръ, на тонкомъ волоскѣ висящій и разбивающійся при малѣйшемъ дуновеніи благороднаго корнета!

— А что такое механика, молодой?!

Не думайте, что на это слѣдовало отвѣчать, что механика есть наука. Слѣдовало отвѣчать:

— Механика есть ничто иное, какъ абстрактъ феноменальной глупости!…

— Молодой! Что такое супервестъ?

— Что такое ментишкетъ? Что такое этишкетъ? Что такое панталеръ?

— Что такое брокдаунъ, молодой? Что такое кентеръ? Шлюзъ? Трензель?

А что такое супервестъ вы такъ и не узнали? Кру — гомъ!!!

Будущій офицеръ конницы долженъ знать все, что касается деталей ея міра.

Супервестъ — это родъ плотной безрукавки краснаго цвѣта, одѣваемой въ торжественныхъ случаяхъ кавалергардами и конной гвардіей поверхъ бѣлаго колета, съ большою андреевскою звѣздою на груди (у Кавалергардовъ), или Двуглавымъ орломъ (у Конной Гвардіи).

Ментишкетъ — шнуръ, на которымъ держится гусарскій ментикъ; этишкетъ — шнуръ, идущій отъ уланской шапки къ плечу, подъ погонъ. Панталеръ — широкая перевязь черезъ плечо штандартнаго унтеръ офицера, помогающая ему носить и возить на конѣ святыню полкового штандарта. Брокдаунъ — особая болѣзнь ногъ лошади, кентеръ — родъ сдержаннаго галопа, шлюзъ — внутренняя часть ноги, прилегающая къ сѣдлу, трензель — удило съ кольцами, отъ котораго идутъ трензельныя уздечки.

И еще вопросъ:

— Молодой! Какія подковы въ четвертомъ эскадронѣ Лейбъ Гвардіи Конно-Гренадерскаго полка?

На это не всякій можетъ отвѣтить сразу, и другой молодой долго ходитъ по товарищамъ, стремясь познать истину.

А отвѣтъ на вопросъ весьма простой:

— Въ четвертомъ эскадронѣ Лейбъ-Гвардіи Конно-Гренадерскаго полка подковы обыкновенныя!

Тяжелъ первый день школы. Корнетство не успокаивается со своей «пріемкой» до поздняго вечера, и даже укладываніе послѣ зори въ койку не гарантируетъ молодому заслуженный покой.

— Кальсоны сложены неправильно! Развѣ это четырехугольникъ! Потрудитесь сложить какъ слѣдуетъ!

Вы складываете на ново, затѣмъ ложитесь, начинаете засыпать, но черезъ минуту васъ кто-нибудь будитъ снова:

— Молодой! Какіе вы пирожки любите больше? Съ капустой или говядиной?

Слаба Богу, что завтра уже начало лекцій и строевыхъ занятій! Меньше времени для выполненія традицій!

V

Здорово — иксы, плюсы, зеты — Научныхъ формулъ легіонъ Банкеты, траверсы, барбеты — Ѣзда въ манежѣ, безъ стременъ! Изъ «Звѣріады».

Часы лекцій, часы науки — начинаются отъ 8-ми утра и продолжаются до полудня, когда наступаетъ перерывъ для завтрака.

Классы обоихъ курсовъ помѣщаются въ особомъ классномъ флигелѣ, соединенномъ съ главнымъ зданіемъ школы галлереей.

Въ корридорѣ этой галлереи, блестя своею сталью, стоитъ легкое артиллерійское орудіе, мимо котораго юнкера по нѣсколько разъ въ день проходятъ въ обѣ стороны.

Въ классахъ — двѣ половины. Одна, — обыкновенно, правая — занята юнкерами эскадрона; лѣвая — юнкерами казаками сотни, помѣщающейся надъ нами этажемъ выше.

Сотня училища — входитъ въ его составъ, но имѣетъ свои особенности и свою исторію.

Наукъ, воспринимаемыхъ юнкерами — достаточно, и кромѣ общихъ военныхъ — у насъ есть свои особыя науки, изученіе которыхъ обязательно только для кавалерисьа.

Къ числу кавалерійскихъ относится «Исторія конницы» и «Гиппологія», причемъ послѣдняя имѣетъ свои подъотдѣлы, въ число которыхъ входитъ «Экстерьеръ».

Юнкера — слушатели лекцій, дробясь по отдѣленіямъ, имѣютъ на каждый предметъ по нѣскольку преподавателей, изъ числа коихъ наиболѣе памятными являются слѣдующія лица.

Во первыхъ — преподаватель русскаго языка и литературы Мохначевъ — убѣленный сѣдинами старецъ, воспитавшій на своихъ лекціяхъ буквально и отцовъ, и дѣтей.

Съ какимъ чувствомъ и увлеченіемъ разсказывалъ этотъ почтенный филологъ звенящимъ шпорами юнкерамъ о бѣдной Карамзинской Лизѣ, такъ горько обманутой Эрастомъ!

За Мохначевымъ идетъ знаменитый преподаватель артиллеріи генералъ Христичъ, также не одному поколѣнію сообщившій о томъ, что «порохъ сгораетъ чрезвычайно быстро, но не мгновенно»…

Онъ также всю жизнь училъ и отцовъ, и дѣтей — и умеръ во время нашего пребыванія въ школѣ, доживъ до солидной старости.

Я, какъ сейчасъ, помню его похороны, церковь училища, всю обтянутую чернымъ крепомъ во время отпѣванія и провели его къ могилѣ всѣми офицерами и воспитателями съ хоромъ трубачей со главѣ.

Тактику читалъ намъ полковникъ Генеральнаго Штаба Алексѣевъ — впослѣдствіи извѣстный всей Имперіи Главнокомандующій, а «Исторію конницы» — полковникъ Генеральнаго Штаба Морицъ, бывшій Владимірскій уланъ.

Полковникъ Морицъ — носившій въ нашихъ кругахъ названіе Морица-Кавелахтскаго (отъ Кавелахтскихъ высотъ, находящихся въ окрестностяхъ Дудергофа и Краснаго Села, гдѣ въ мирное время рѣшались тактическія задачи подъ руководствомъ полковника) — читалъ намъ лекціи о сраженіи при Каннахъ и Гавгамелахъ — гдѣ кавалерію еще замѣняли фаланги слоновъ — читалъ о подвигахъ и походахъ блестящей конницы Густава Адольфа, съ увлеченіемъ воспроизводилъ въ разсказѣ знаменитую атаку польскихъ уланъ при Сомо Сьеро въ Испаніи, о дѣйствіяхъ партизана Сеславина въ 1812 мъ году.

Кромѣ полковника Морица военныя науки въ наше время преподавались офицерами Генеральнаго Штаба Епанчинымъ (впослѣдствіе директоръ Пажескаго Корпуса), Осиповымъ, законовѣденіе читалось полковникомъ Селецкимъ, артиллерію, кромѣ Христича, читалъ еще генералъ Будаевскій.

Военную топографію намъ излагалъ полковникъ Трамбицкій, фортификацію полковникъ Фалевичъ, капитанъ Колонтай, — а химію и механику, считавшуюся среди насъ «науками сугубыми» — читалъ «штатскій» профессоръ Богаевскій.

Науку о лошади или «иппологію» преподавалъ магистръ ветеринарныхъ наукъ Коноплянниковъ, а экстерьеръ излагалъ въ манежѣ самъ полковникъ Карангозовъ, причемъ лучшаго лектора по этому предмету найти было трудно.

Зубрить приходилось порядочно, тѣмъ болѣе, что лекторы не бывали особенно щедры на баллы, а получаемыя неудовлетворительныя отмѣтки лишали права на субботній отпускъ и заставляли сидѣть въ стѣнахъ училища въ свободное время.

Репетиціи производились два раза въ недѣлю по вторникамъ и пятницамъ вечеромъ — и такъ продолжалось въ теченіе цѣлаго года, вплоть до экзаменовъ, происходившихъ весной.

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

Послѣ завтрака начиналось время манежа и другихъ строевыхъ занятій.

Гвоздемъ всего была, конечно, верховая ѣзда производившаяся ежедневно въ теченіе всѣхъ двухъ лѣтъ.

Два года юнкеръ ежедневно общался съ конемъ, или, вѣрнѣе, съ разными конями, такъ какъ «прививаться» къ одной лошади не рекомендовалось и любителей такой «прививки» опытный смѣнный офицеръ тотчасъ-же пересаживалъ.

Черезъ нѣсколько дней послѣ начала учебныхъ занятій, съ учебныхъ сѣделъ, на которыхъ мы ѣздили въ манежахъ, совершенно снимались стремяна; въ теченіе нѣсколькихъ мѣсяцевъ, вплоть до середины февраля, мы ѣздили безъ стремянъ, постепенно и прочно «садясь въ сѣдло.»

За это время намъ, смотря по успѣхамъ, и давались шпоры.

Особенно почетны были шпоры первыя. Ихъ получало не больше пяти-шести человѣкъ на смѣну, и поздравлялъ съ ихъ полученіемъ, обыкновенно самъ Начальникъ Училища по представленіи командира эскадрона.

Начальникомъ училища былъ онъ — знаменитый въ свое время генералъ П. А. Плеве, «Павлуша» — врагъ «цука», традицій и собственнаго обмундированія юнкеровъ.

Онъ ведетъ со всѣмъ этимъ долгую и упорную борьбу, издаетъ спеціальную инструкцію для юнкеровъ, сыплетъ строгими приказами — но, несмотря на весь проводимый имъ по отношенію къ традиціямъ терроръ, традиціи остаются традиціями и права «корнетъ» со «звѣрями» уравняться не могутъ.

Невысокаго роста, въ пенсне, въ формѣ и съ аксельбантами генерала генеральнаго штаба — строгій «Павелъ», въ неурочное время — и совершенно нежданно — выростаетъ то въ одномъ, то въ другомъ корридорѣ школы, ловитъ на мѣстахъ преступленія «цукомъ», конфискуетъ собственные лакированные сапоги и собственныя-же «Савельскіе» шпоры и водворяетъ въ карцеръ тѣхъ, на кого упалъ въ эти минуты нежданный Дамокловъ мечъ.

Юнкерскіе разсказы гласятъ, что строгій «Павлуша» суровъ не только по отношенію къ своимъ воспитанникамъ юнкерамъ, но и къ самому себѣ.

Говорили, что, замѣтивъ за собой какой либо личный проступокъ, въ видѣ возможнаго опозданія на службу, на какой-нибудь смотръ юнкеровъ и т. д. — онъ будто-бы самъ себя наказывалъ, становясь въ своей квартирѣ, въ столовой комнатѣ, въ присутствіи всей семьи — на опредѣленное время «подъ шашку», т. е. на часы, такъ какъ ставятъ на часы въ видѣ наказанія провинившихся юнкеровъ.

Конечно, это все только юнкерскія фантазіи и разсказы.

П. А. Плеве — нынѣ уже покойный — впослѣдствіи былъ Командующимъ Войсками Виленскаго Округа, а въ Великую войну командовалъ I-ой Арміей.

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

Въ первой половинѣ сентября — въ одно изъ воскресеній — торжественный и много значущій для всѣхъ насъ день — день присяги.

Съ этого момента мы всѣ уже становимся настоящими солдатами, воинами, носителями завѣ тонъ великаго долга.

Съ момента присяги — кончается вольная, ни къ чему не обязывающая жизнь юноши; начинается жизнь мужчины, готоваго каждую минуту принести эту жизнь въ жертву Родинѣ на полѣ брани.

Въ этотъ день — какъ-бы самъ собою угасаетъ балаганъ корнетскаго цука, смолкаютъ шутки, исчезаютъ ненужные смѣшки и остроты.

Всѣ серьезны — начиная съ офицеровъ и кончая послѣднимъ, лѣвофланговымъ юнкеромъ.

На насъ — чистенькіе, первосрочные только что пригнанные мундиры, свѣжая ременная аммуниція, красно-черные, полосатые кушаки, новые, высокіе сапоги со шпорами.

На насъ — тяжелыя, впервые возложенныя на себя драгунскія шашки, и въ лѣвой рукѣ, взятые пріемомъ «на молитву» — барашковыя драгунки съ красными донышками и серебряной Андреевской звѣздой, бѣлыя замшевыя перчатки, красиво оттѣняющія своею бѣлизною весь остальной уборъ.

— Обѣщаюсь и клянусь Всемогущимъ Богомъ, передъ Святымъ Его Евангеліемъ и Животворящимъ Крестомъ… повторяются за училищнымъ священникомъ слова громадной присяги… Обѣщаюсь и клянусь!…

Мы клянемся въ вѣрности Царю и Отечеству, въ готовности переносить вездѣ и всюду холодъ, голодъ и всѣ нужды солдатскія, въ неизмѣнномъ и вѣрномъ желаніи и стремленіи блюсти интересы своего Верховнаго Вождя и пресѣкать въ самомъ корнѣ какія-бы то ни было поползновенія со стороны его враговъ причинить ему ущербъ или убытокъ… Клянемся быть храбрыми и самоотверженными въ штурмахъ и атакахъ, драться въ нихъ до послѣдней капли крови и, встрѣчая съ даннымъ намъ въ руки оружіемъ врага, — сильное и вѣрное чинить ему сопротивленіе…

Въ этотъ день мы впервые выходимъ въ отпускъ на улицы Петербурга въ формѣ юнкеровъ школы.

Стараемся во всю «не зѣвать по сторонамъ» дабы не пропустить кого либо съ отданіемъ чести, и, во избѣжаніе всякихъ недоразумѣній, избѣгаемъ по долгу разгуливать пѣшкомъ и почти всюду ѣздимъ на извозчикѣ, пользуясь услугами многочисленныхъ столичныхъ «Ванекъ».

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

Петербургъ того времени — а этому всего съ небольшимъ тридцать лѣтъ — еще не зналъ ни одного автомобиля, и надъ всѣми его просторами и пространствами властно царилъ только извозчикъ и собственные экипажи.

Существовалъ ресторанъ француза Мишеля на Исаакіевской площади — тайно допускавшій нашихъ юнкеровъ въ свои кабинеты, и была гостинница «Angleterre* на Малой Морской, куда также попадали наши „школисты“ на одну-другую бутылку благороднаго вина, распивавшагося съ „пріѣзжими родственниками“ въ общей залѣ.

Для этого существовалъ особый порядокъ.

Одинъ изъ столиковъ въ общей залѣ занимался солиднымъ съ виду и хорошо одѣтымъ господиномъ въ статскомъ платьѣ, заказывавшимъ шикарный обѣдъ съ виномъ и всѣми остальными „анерами“.

Спустя нѣкоторый срокъ пріѣзжали два-три юнкера, радостно встрѣчаемые этимъ солиднымъ господиномъ — и вслѣдъ за этимъ начиналось угощеніе, продолжавшееся очень долго.

Впечатлѣніе получалось такое, что изъ имѣнія въ провинціи пріѣхалъ въ столицу какой-нибудь „дядюшка“ и вызвалъ къ себѣ въ гостинницу изъ училища любимаго юнкера племянника съ лучшими его друзьями.

Все это устраивалось заботливымъ и любившимъ нашихъ юнкеровъ хозяиномъ „Angleterre“.

Дядюшка былъ просто подставнымъ лицомъ, получавшимъ впослѣдствіи соотвѣтствующее вознагражденіе отъ самихъ же юнкеровъ, но необходимый декорумъ соблюдался, и никто изъ публики не могъ-бы усумниться въ дѣйствительности и дядюшки и воспитанныхъ его племянниковъ, кушавшихъ вокругъ него за столомъ хорошій обѣдъ и пившихъ тонкія французскія вина.

Юнкера школы, подобно другимъ воспитанникамъ петербургскихъ училищъ и военно-учебныхъ заведеній то и дѣло приглашались на очередные сезонные балы то въ одно, то въ другое мѣсто — но первоклассными танцорами мы не считались.