К биографии Н. Я. Грота (Шенрок) — ДО

Николай Яковлевичъ Гротъ въ очеркахъ, воспоминаніяхъ и письмахъ товарищей и учениковъ, друзей и почитателей.

Очерки и воспоминанія

С.-ПЕТЕРБУРГЪ.

Типографія Министерства Путей Сообщенія (Товарищества И. Н. Кушнеревъ и ), Фонтанка, 117.

1911.

Къ біографіи Н. Я. Грота. (1852—1899).

Очеркъ В. И. Шенрока1).

1) При составленіи настоящаго очерка авторъ пользовался письмами покойнаго Н. Я. Грота къ роднымъ, особенно къ брату Константину Яковлевичу, также письмами лично къ нему, автору, статьями (гг. Ивановскаго, Викторова, Айхенвальда, П. Соколова) о Н. Я. Гротѣ въ посвященной его памяти книжкѣ (51-ой, 1900 г.) журнала «Вопросы Философіи и Психологіи», наконецъ, собственными воспоминаніями и особенно сообщеніями К. Я. Грота. — Напеч. въ кн. «Н. Я. Гротъ. Философія и ея общія задачи», Спб. 1904 г.

Въ ряду замѣчательныхъ дѣятелей послѣднихъ десятилѣтій будущій историкъ просвѣщенія, безъ сомнѣнія, отведетъ почетное мѣсто Н. Я. Гроту. Не только его учено-литературныя заслуги, но также основанный по его иниціативѣ философскій журналъ и организованное имъ Московское Психологическое Общество, котораго онъ съ 1888 г. былъ безсмѣннымъ предсѣдателемъ, даютъ ему безспорное право на вниманіе и требуютъ справедливой оцѣнки. Много было дано ему отъ природы, и онъ широко воспользовался ея щедрыми дарами, хотя нельзя съ другой стороны не пожалѣть, что онъ слишкомъ неумѣренно расходовалъ свою кипучую энергію и что безпощадная смерть застигла его въ самую пору расцвѣта духовныхъ силъ, въ то время, когда пріобрѣтенная имъ въ ученомъ мірѣ почетная репутація и обширныя сношенія съ представителями философской науки въ Европѣ и Америкѣ, казалось, должны были открыть передъ нимъ новую блестящую будущность.

Живую и добрую память оставилъ по себѣ Гротъ также и какъ общественный дѣятель и какъ человѣкъ. Онъ былъ изъ числа тѣхъ, исключительныхъ натуръ, на которыя суровая проза жизни не въ силахъ наложить свою угрюмую печать. Онъ какъ будто родился подъ счастливой звѣздой. Проходя блестяще жизненное поприще, онъ не уставалъ до самаго конца создавать обширныя планы и рисовать роскошныя перспективы. На его душевномъ горизонтѣ всегда ясно и привѣтливо сіяло ласковое солнышко ранней весны, и весь онъ былъ полонъ поэзіи увлеченія. Въ обществѣ такихъ людей сѣрыя краски жизни превращаются въ яркія и розовыя и получается какой-то волшебный оптическій обманъ. Воодушевленный свѣтлыми надеждами, онъ бодро смотрѣлъ въ даль будущаго и въ другихъ поднималъ энергію и давалъ имъ крылья. Онъ имѣлъ завидный даръ невольно повышать во всѣхъ душевный діапазонъ, заражая своей жизнерадостностью, въ чемъ, вмѣстѣ съ беззавѣтной преданностью идеѣ, и крылась собственно тайна производимаго имъ обаянія и его общепризнаннаго организаторскаго таланта. Въ то же время онъ былъ въ высокой степени доступенъ чувству задушевной общительности и теплаго, сердечнаго участія. Въ некрологѣ его, напечатанномъ въ «Вѣстникѣ Европы», покойный Вл. С. Соловьевъ называетъ его добрымъ, дорогимъ товарищемъ и въ концѣ своей замѣтки обращаетъ къ своему умершему другу нѣсколько трогательныхъ, глубоко прочувствованныхъ строкъ, а графъ Л. Н. Толстой по смерти Грота однажды выразился, что ему «не достаетъ» этого даровитаго и высоко-симпатичнаго «молодого человѣка». Хотя Гротъ далеко уже не былъ молодымъ человѣкомъ (онъ умеръ 47 лѣтъ), но обмолвка эта знаменательна и характерна: дѣйствительно до послѣднихъ минутъ онъ былъ весь — жизнь и молодость.

I.

По отцу Николай Яковлевичъ происходилъ отъ голштинскаго выходца 2-ой полов. XVIII в., Іожима Христіана Грота, человѣка высокой преданности долгу и живой общественной иниціативы. Богословъ по призванію, онъ скромное званіе пастора предпочелъ каѳедрѣ въ одномъ университетскомъ городѣ въ Германіи и, переселившись потомъ въ Россію, въ томъ же званіи продолжалъ всю жизнь работать надъ самоусовершенствованіемъ. Своей всегдашней готовностью приносить пользу ближнимъ, онъ скоро пріобрѣлъ всеобщее уваженіе. Знаменитый ІІІлецеръ печатно называлъ его своимъ другомъ, а императрица Екатерина пожаловала ему большую золотую медаль. Его сынъ, Карлъ Ефимовичъ (такъ передѣлали его отчество въ Россіи) 14 лѣтъ былъ приглашенъ ко двору для упражненія великихъ князей (старшихъ сыновей Павла Петровича) въ иностранныхъ языкахъ, а по окончаніи курса въ Петропавловскомъ училищѣ въ Петербургѣ, публично произнесъ рѣчь на нѣмецкомъ языкѣ, заслужившую упоминанія въ извѣстномъ трудѣ Бакмейстера «Russiche Bibliothek».

Обоимъ сыновьямъ его уже было суждено значительно выдвинуться и пріобрѣсти большую извѣстность. Мы не станемъ здѣсь говорить о всѣмъ памятной дѣятельности академика Я. К. Грота, а также и брата его, Константина Карловича; замѣтимъ только, что особенное достоинство Якова Карловича заключалось въ томъ, чего болѣе или менѣе недоставало всему современному русскому обществу, — въ высокой программѣ жизни, въ строжайшемъ отношеніи къ себѣ и къ своему долгу и въ глубокомъ пониманіи евангельскаго завѣта о достойномъ примѣненіи данныхъ человѣку талантовъ. Это была личность скромная и симпатичная. Говорятъ, что императоръ Александръ III въ спорѣ по одному литературному вопросу, на возраженіе противника, который ссылался на Якова Карловича, однажды сказалъ: «Ну въ такомъ случаѣ это также вѣрно, какъ Евангеліе». Въ извѣстной перепискѣ съ Плетневымъ, особенно ярко рисуется личность покойнаго академика и глубокая, разумная преданность двухъ душевно уважавшихъ другъ друга людей, связанныхъ умственными и астеническими интересами.

Другого истиннаго друга, въ лучшую пору жизни Я. К. Гротъ нашелъ въ своей женѣ, Натальѣ Петровнѣ. Она была дочь капитана П. Н. Семенова, автора нѣсколькихъ остроумныхъ пародій, свидѣтельствующихъ объ его недюжинномъ умѣ, талантѣ и бойкомъ, веселомъ юморѣ. Его пародію на оду «Богъ» всѣ знали наизусть въ томъ полку, гдѣ онъ служилъ, и даже самъ шефъ полка, императоръ Николай. Въ домашнемъ кругу осъ отличался такой живостью и веселостью, что уже въ пожилыхъ годахъ охотно игралъ съ дѣтьми и забавлялъ ихъ. Такой же живостью и добродушной привѣтливостью обладали и другіе члены даровитой семеновской семьи; это была ихъ родовая черта.

Такимъ образомъ въ стихію образцоваго гротовскаго трудолюбія и неуклоннаго служенія долгу, свѣтлой струей влилась семеновская живость и жизнерадостность, и оба эти элемента гармонически соединились въ лицѣ Николая Яковлевича.

II.

Николай Яковлевичъ родился 18 апрѣля 1852 г. въ Гельсингфорсѣ, гдѣ отецъ его былъ профессоромъ русской литературы и исторіи. Уже въ первые мѣсяцы ребенокъ поражалъ необыкновенной живостью и, какъ всѣ впечатлительныя дѣти, требовалъ усиленныхъ попеченій. Онъ скоро сдѣлался любимцемъ всей семьи и былъ окруженъ общими заботами. Но на первомъ году ему уже пришлось вынести трудное для его возраста путешествіе во время переѣзда его родителей изъ Финляндіи въ Петербургъ, гдѣ Яковъ Карловичъ, при содѣйствіи Плетнева, получилъ каѳедру въ Александровскомъ Лицеѣ и вскорѣ началъ также занятія съ Августѣйшими дѣтьми В. К. Александра Николаевича. Это было въ началѣ 1853 года. Въ концѣ того же года Гроты поселились въ домѣ Сазонова въ Первой линіи Васильевскаго Острова, гдѣ протекло все дѣтство и юность Николая Яковлевича въ самой благопріятной семейной обстановкѣ. Родители его сразу сумѣли найти то прочное счастье, о которомъ люди такъ много мечтаютъ и которое такъ рѣдко дается; но оно не было случайнымъ лотерейнымъ выигрышемъ, а создавалось и поддерживалось неослабными заботами и напряженнымъ трудомъ. Общее довольство и спокойствіе обусловливались единодушіемъ главныхъ членовъ семьи, гдѣ жена была истинной помощницей и вѣрнымъ товарищемъ мужа. Въ воспитаніи дѣтей они держались строгой системы: здѣсь не было и тѣни безпечной распущенности, предоставляющей выработку характера на волю случая. Во многомъ воспитаніе носило даже почти спартанскій характеръ; дѣтямъ не давали долго спать и никакая изнѣженность не допускалась. Во всемъ они встрѣчали неуклонныя требованія и поблажекъ не дѣлалось, но въ усвоеніи требуемой выдержки много помогала строгая послѣдовательность режима и постоянный примѣръ старшихъ, относившихся къ нимъ, при всей настойчивости, съ любовью и лаской. Но не слѣдуетъ думать, что при такихъ благопріятныхъ условіяхъ дѣло шло совершенно плавно и гладко.

Напротивъ, воспитаніе Николая Яковлевича представляло значительныя трудности. Это была какъ разъ натура всего менѣе способная подчиняться режиму, вѣчно куда-то рвущаяся, никогда не успокаивающаяся, неугомонная и неукротимая. Необыкновенная живость ребенка, требовавшая неослабнаго и напряженнаго наблюденія, сама по себѣ причиняла много хлопотъ; но кромѣ того страстность пылкаго темперамента и инстинктивное, но чрезвычайно сильное и раннее стремленіе къ самостоятельности, сильно затрудняли послѣдовательное проведеніе педагогическихъ началъ, — особенно въ виду того, что это былъ первенецъ, на которомъ родителямъ впервые приходилось примѣнять свои педагогическіе пріемы. Съ другой стороны нравственная отвѣтственность сильно осложнялась выдающейся даровитостью ребенка. Но Гроты были люди съ большой выдержкой и самообладаніемъ. Имѣя передъ глазами ясно поставленную цѣль и всей трудовой жизнью приготовленные къ своей высокой задачѣ, они не терялись при встрѣчѣ съ трудностями и продолжали послѣдовательно и бодро проводить строго обдуманную систему. Въ этомъ имъ помогала склонность къ семейной жизни и равнодушіе къ свѣтскимъ удовольствіямъ. Большую помощь находили они также и въ добрыхъ наклонностяхъ ребенка, обладавшаго натурой привязчивой и доброй. Увѣщанія и ласки родителей легко получали доступъ къ его сердцу и смягчали вспышки гнѣва и упорства. Николай Яковлевичъ обладалъ горячимъ, любящимъ, привязчивымъ сердцемъ и душой, расположенной къ самымъ высокимъ, чистымъ и благороднымъ порывамъ и стремленіямъ и отличался высшей степенью прямоты, откровенности и правдивости въ словахъ и дѣйствіяхъ. Все это значительно облегчало задачи обузданія его страстности и стремительности; приходилось сдерживать его порывы, но не было основанія бояться какого-нибудь неожиданнаго и вреднаго вліянія со стороны. "Добрые и свѣтлые порывы всегда быстро и рѣшительно торжествовали надъ дурными и низменными, и это относится какъ къ самому первому, нѣжному дѣтству, такъ и къ юности и къ молодости ", свидѣтельствуетъ его братъ Константинъ Яковлевичъ, бывшій его товарищемъ и другомъ дѣтства и до конца связанный съ нимъ тѣсной дружбой.

III.

Въ раннемъ дѣтствѣ самое рѣшительное вліяніе въ воспитаніи, какъ извѣстно, принадлежитъ матери, а Наталья Петровна Гротъ всегда признавала великое значеніе роли женщины въ семьѣ, и особенно какъ воспитательницы, и проводила это убѣжденіе въ жизни. Она высоко ставила материнскую сердечность и ласку, а въ скромной долѣ и самоотверженности видѣла особенную высоту женскаго призванія. Она обладала душой, беззавѣтно преданной всему, что было связано не только съ ея личной судьбой, но и съ прошлымъ близкихъ людей и отечества. Въ натурѣ ея особенно поражало умѣнье быть благодарной, а къ холодному скептицизму она питала органическое отвращеніе. «Простота и правда», говоритъ она въ своихъ воспоминаніяхъ, «были завѣтными идеалами моей души, а безыскусственная патріархальность русской жизни въ моемъ дѣтствѣ навсегда осталась живою въ моихъ воспоминаніяхъ». Всѣми указанными сторонами своей личности она имѣла благотворное вліяніе на дѣтей, и хотя Николай Яковлевичъ по натурѣ своей былъ созданъ піонеромъ будущаго и всегда неудержимо и страстно рвался впередъ, но и ему также былъ несимпатиченъ равнодушный и холодный скептицизмъ, и онъ живо сознавалъ кровную связь съ родными людьми и мѣстами, скрѣпленную свѣтлой памятью счастливаго дѣтства.

Такимъ образомъ, хотя и многихъ заботъ требовало моральное воспитаніе Николая Яковлевича, но добрыя сѣмена падали на хорошую почву, а въ отношеніи развитія и обученія ребенокъ шелъ самъ на встрѣчу заботамъ старшихъ, и ученіе давалось ему такъ легко, онъ такъ охотно за все принимался, что не нужно было мучиться заботами о пробужденіи въ немъ любви къ занятіямъ и труду. Однако родители не полагались на эти счастливые задатки и всѣми силами старались входить во всѣ подробности обученія, ведя его по возможности лично, а постороннему попеченію предоставляя лишь практику въ иностранныхъ языкахъ и преподаваніе такихъ предметовъ, какъ чистописаніе. Когда время позволяло Якову Карловичу, онъ самъ занимался съ дѣтьми и много читалъ имъ; Наталья Петровна съ своей стороны учила ихъ французскому языку и русскимъ предметамъ, а ариѳметикѣ и нѣмецкому языку — учила любящая, по строгая и требовательная сестра Якова Карловича, Роза Карловна. Рядомъ съ ученьемъ, важное значеніе придавалось и физическому воспитанію, развитію и укрѣпленію въ дѣтяхъ всякой практической сноровки и умѣнья ко всему приложить руки. И результатъ получился цѣнный: Николай Яковлевичъ умѣлъ превосходно выполнить всякую практическую задачу и всегда практически устраивался въ домашнемъ быту, со вкусомъ и недорого; онъ всякія хлопоты бралъ на себя безъ малѣйшаго неудовольствія, и дѣло такъ и кипѣло въ его рукахъ. Хотя упражненія во всякихъ практическихъ умѣньяхъ, ремеслахъ и искусствахъ относятся, главнымъ образомъ къ годамъ позднѣйшаго школьнаго ученія, по основа этой практической приспособленности заложена была еще въ самомъ раннемъ дѣтствѣ. Тогда же стали находить себѣ поощреніе дѣтскіе вкусы и способности въ искусствахъ — рисованіи и музыкѣ.

IV.

Въ лѣтніе мѣсяцы ослаблялись, но не забрасывались учебныя занятія, а уступали главнымъ образомъ мѣсто физическимъ упражненіямъ, чему способствовало раннее знакомство съ деревенской жизнью; эта жизнь была полезна и для развитія и укрѣпленія національнаго чувства и любви къ родинѣ. Въ этомъ отношеніи на нихъ оказывали благотворное вліяніе какъ заботы Якова Карловича, въ которомъ любовь къ Россіи воспитала глубокопреданная своему отечеству мать его, такъ и Наталья Петровна, коренная русская женщина, горячая и убѣжденная патріотка. Несмотря на лютеранское исповѣданіе, будучи вполнѣ русскимъ человѣкомъ, Яковъ Карловичъ все же до самой женитьбы мало еще зналъ внутреннюю Россію, но позже онъ былъ окончательно захваченъ и увлеченъ русской стихіей. Братья Натальи Петровны, Николай и Петръ Петровичи Семеновы дружески сошлись съ ея мужемъ, котораго привлекало къ нимъ, кромѣ личныхъ нравственныхъ достоинствъ, также то обстоятельство, что они были просвѣщенными представителями своего круга, съ которыми онъ могъ дѣлаться своими литературными и научными интересами.

Лѣтнія поѣздки въ деревню участились съ 1860 года, когда Яковъ Карловичъ, по окончаніи занятій въ царской семьѣ, поѣхалъ лѣтомъ одинъ за границу, а семья его проводила лѣто въ имѣніи Н. П. Семенова въ Рязанской губерніи (прежде въ выборѣ дачныхъ мѣстъ Гроты должны были сообразоваться съ лѣтними царскими резиденціями). То же повторилось и въ 1862 г., когда онъ одинъ предпринялъ путешествіе съ ученой цѣлью по разнымъ городамъ Россіи для собиранія матеріаловъ по изданію сочиненій Державина. Тогда дѣти были еще очень малы и рано было думать о серьёзномъ образовательномъ значеніи поѣздокъ. Напротивъ позднѣе, когда сыновья его подросли, онъ охотно бралъ ихъ съ собой (въ 1863 г. въ Новгородъ и Олонецкую губ., въ Петрозаводскъ и на Кивачъ). Когда лѣтомъ 1861 г. Я. К. предпринялъ новое заграничное путешествіе, то, въ виду удобныхъ условій заграничныхъ поѣздокъ, нашелъ возможнымъ взять съ собой всю семью, и это былъ первый опытъ такого сложнаго передвиженья, вполнѣ оправдавшій своими результатами и педагогическія соображенія Я. К. Гроты ѣздили тогда на воды въ Чехію и на морскія купанья въ Сѣверномъ Нѣмецкомъ морѣ. Это интересное путешествіе и пребываніе въ Теплицѣ (въ Чехіи), а потомъ у Сѣвернаго моря въ Нордернеѣ не могло не оказать сильнаго, развивающаго дѣйствія на девятилѣтняго мальчика и не оставитъ въ немъ глубокихъ, неизгладимыхъ впечатлѣній. Передъ нимъ открылся новый міръ, интересный и высоко поучительный. Впечатлѣнія заграничной жизни и быта поглощались имъ съ жадностью и глубоко западали въ воспріимчивую дѣтскую душу. Впечатлительнаго ребенка очаровала новая природа съ невиданными еще красотами: его заинтересовали новые люди съ ихъ языкомъ, нравами и обычаями. Съ этой ранней поры онъ сильно полюбилъ путешествія, которыя до конца жизни доставляли ему глубокія и долго не забываемыя наслажденія; въ путешествіяхъ онъ какъ-бы почерпалъ новую жизнь и всегда вспоминалъ о нихъ съ увлеченіемъ; въ чертахъ лица его играла тогда жизнь и глаза свѣтились радостныхъ блескомъ. Но особенно нравились ему путешествія цѣлой семьей, и тутъ, въ этомъ отношеніи, нельзя также не видѣть слѣдствія впечатлѣній его раннихъ поѣздокъ.

V.

По возвращеніи изъ этой поѣздки занятія и ученье дѣтей били организованы серьезнѣе и систематичнѣе, чѣмъ прежде. Съ осени рѣшено было посылать ихъ въ училище и надо было ихъ подготовить. Самъ Яковъ Карловичъ принималъ участіе въ этихъ занятіяхъ: онъ проходилъ съ ними исторію, читалъ разсказы изъ русской исторіи по Нестору и русскій пересказъ «Иліады». Въ Петербургѣ въ это время славилось полунѣмецкое училища доктора Видемана, отличнаго педагога и прекрасно образованнаго человѣка. Яковъ Карловичъ познакомившійся съ педагогической опытностью Видемана и заведенными имъ порядками, вполнѣ оцѣнилъ это училище и рѣшилъ отдать туда приходящими своихъ двухъ сыновей. Видеманъ, исходившій изъ принципа, что съ ученіемъ и сообщеніемъ знаній должно быть тѣсно соединено воспитаніе дѣтей, нравственная и умственная подготовка ихъ къ труду и образованіе ихъ характера, умѣлъ согласовать съ этой цѣлью весь строй школы и вдохнуть въ нее духъ долга, трудолюбія и энергіи. Вмѣстѣ съ тѣмъ въ его гимназіи господствовало начало семейственности, взаимнаго довѣрія, единодушія, сердечности, простоты отношеній. Училище было прекрасно обставлено и съ внѣшней, матеріальной стороны. Особенно важно было въ немъ отношеніе къ родителямъ, съ которыми Видеманъ старался поддерживать близкія связи и много бесѣдовалъ, а также заботы о физическомъ воспитаніи дѣтей, чего тогда не было и въ поминѣ въ казенныхъ гимназіяхъ. Въ этомъ заведеніи царилъ духъ товарищества, а также отношенія педагоговъ къ воспитанникамъ были патріархально-дружескія и отеческія.

Въ этой школѣ духовное развитіе Николая Яковлевича быстро двинулось впередъ. Духъ заведенія какъ нельзя больше гармонировалъ съ его прирожденной дружелюбной общительностью; любимецъ семьи и родныхъ, онъ скоро сдѣлался также любимцемъ школьныхъ товарищей. Наставники, въ свою очередь, полюбили привѣтливаго, веселаго и способнаго мальчика, хвалили и ласкали его, такъ что и онъ могъ чувствовать себя привольно и имъ были довольны. Быстро освоившись въ новой средѣ, Николай Яковлевичъ незамѣтно получилъ извѣстный авторитетъ и голосъ среди товарищей, который, по внушенію своей доброй натуры, онъ употреблялъ на благородное заступничество за слабыхъ и обижаемыхъ. Воспитанный въ хорошей семьѣ и ея попеченіями спасенный отъ знакомства съ грустными, ожесточающими сторонами жизни, онъ былъ полонъ дображелательства и чуждъ тѣхъ инстинктовъ, которые отталкиваютъ и поселяютъ вражду. Съ другой стороны спокойная увѣренность въ себѣ и легко достававшееся первенство избавило его отъ зависти и соревнованія. Но въ задорной дѣтской средѣ не обходилось безъ ссоръ и притѣсненій. Вотъ здѣсь и нашли примѣненіе рыцарскія чувства маленькаго Грота: онъ вступался за слабенькихъ, за что многіе товарищи были ему благодарны. Между прочимъ былъ порученъ его защитѣ слабый здоровьемъ и робкій мальчикъ В. К. Ернштедтъ, впослѣдствіи профессоръ Петербургскаго университета и академикъ.

VI.

Въ 1868 году Яковъ Карловичъ, взявъ съ собой сыновей, предпринялъ для работъ по своему капитальному изданію сочиненій Державина путешествіе въ сѣверный край Россіи, въ тѣ мѣстности, которыя прославлены жизнью и твореніями этого поэта: онъ посѣтилъ Новгородъ, Званку, знаменитое имѣніе Державина на Волховѣ, Петрозаводскъ и поэтическій Кивачъ. Такое путешествіе подъ руководствомъ высоко образованнаго и нѣжно-заботливаго отца во многихъ отношеніяхъ было для дѣтей превосходной школой, начиная съ могучаго дѣйствія на душу величавыхъ картинъ дикаго сѣвера и кончая практической пользой въ томъ, что они впервые пріучались обходиться безъ женскаго ухода и приспособляться къ дорожнымъ неудобствамъ и лишеніямъ.

Обычно же семья ѣздила на лѣтній отдыхъ въ Рязанскую губернію, сперва въ имѣніе сенатора Н. П. Семенова, брата Натальи Петровны, а съ 1864 г. въ пріобрѣтенное Я. К. Гротомъ по сосѣдству небольшое, живописно расположенное имѣніе Красную Слободку. Здѣсь, на лонѣ природы, среди сельскихъ занятій и развлеченій, среди коренного русскаго люда и при простой деревенской обстановкѣ дѣти пользовались здоровымъ отдыхомъ. Впрочемъ, при живой и дѣятельной натурѣ, Николай Яковлевичъ всегда находилъ надъ чѣмъ поработать и позаняться и непремѣнно чѣмъ-нибудь увлекался, напр., рисованіемъ, къ которому имѣлъ большія способности. Его природное влеченіе и вкусъ ко всякимъ механическимъ и техническимъ работамъ, архитектурѣ, строительству и проч. нерѣдко находили себѣ приложеніе въ деревенской обстановкѣ, подобно тому, какъ зимой, въ городѣ, родители давали возможность сыновьямъ развивать сноровку и ловкость рукъ и примѣнять ее къ разнымъ полезнымъ занятіямъ, напр. столярному, переплетному, картонажному и проч., для чего пріобрѣтались приборы и для обученія приглашались мастера.

Въ гимназіи Видемана дѣти оставались до весны 1867 г.; но такъ какъ она не имѣла еще правъ казенныхъ гимназій и при томъ въ ней не достаточно широко преподавались древніе языки (греческій даже вовсе не преподавался), а также такъ называемые «русскіе предметы», то родители рѣшили перевести сыновей въ казенную Ларинскую гимназію, съ которою Яковъ Карловичъ былъ знакомъ по ревизіи преподаванія русскаго языка въ 1865 г. Однако, разница въ программахъ оказалась настолько значительной, что пришлось серьёзно подумать о подготовкѣ къ экзамену.

VII.

Лѣто 1867 г. было снова посвящено путешествіямъ, но на этотъ разъ оно далеко не было увеселительной прогулкой: предпринятое для поправленія пошатнувшагося здоровья Натальи Петровны, оно было омрачено нездоровьемъ какъ Якова Карловича, такъ и Николая Яковлевича. Наши путешественники направились черезъ Варшаву въ Вѣну, гдѣ пробыли нѣкоторое время, въ теченіе котораго успѣли ознакомиться съ ея достопримѣчательностями, посѣтили Зальцбургъ съ его окрестностями, Ишль, Траунское озеро и другіе живописные уголки этого края. Отсюда отправились въ Чехію, сперва во Франценсбадъ (гдѣ Я. К. схватилъ перемежающуюся лихорадку), потомъ въ Маріенбадъ. Въ первомъ изъ этихъ курортовъ Николай Яковлевичъ сильно помучился лихорадкой, первые приступы которой онъ выдержалъ еще въ Вѣнѣ. Къ счастью, горная мѣстность Маріенбада, этого живописнаго уголка, значительно помогла его скорому выздоровленію, послѣ чего семья снова продолжала прерванное путешествіе; но эта болѣзнь все таки была, вѣроятно, началомъ и причиной его послѣдующихъ страданій маляріями. Черезъ Пльзно (Пильзенъ) Гроты проѣхали въ Прагу, знакомство съ которой произвело на молодежь глубокое и отрадное впечатлѣніе, особенно же радушный и сердечный, почти родственный пріемъ, сдѣланный чехами семьѣ русскаго академика.

Это былъ годъ сильнѣйшаго патріотическаго возбужденія, годъ знаменитаго общеславянскаго съѣзда и этнографической выставки въ Москвѣ. Русско-славянское національное чувство и одушевленіе не могли не отозваться въ воспріимчивой душѣ Николая Яковлевича. Несомнѣнно, въ смыслѣ развитія національнаго самосознанія и патріотическихъ чувствъ, это пребываніе въ Чехіи и Прагѣ не могло не оставить слѣдовъ въ его душѣ. Оно имѣло и практическій результатъ: здѣсь для подготовки мальчиковъ въ Ларинскую гимназію былъ приглашенъ въ домъ молодой человѣкъ, чехъ, О. А. Шеборъ. Человѣкъ недюжинныхъ способностей, умный и тактичный, педагогъ по призванію, онъ скоро сдѣлался другомъ семьи и любимцемъ своихъ питомцевъ, на которыхъ имѣлъ прекрасное воспитательное вліяніе. Но при всей успѣшности его занятій, ему удалось подготовить Николая Яковлевича изъ Tertia Видеманской гимназіи только въ соотвѣтственный, третій сверху, т. е. въ пятый классъ Ларинской гимназіи: до того расходились программы казенныхъ гимназій съ курсомъ училища Видемана. Въ Ларинской гимназіи въ концѣ 60-хъ годовъ дѣйствовали выдающіеся педагоги и дѣятели литературы и науки: В. Д. Сиповскій, Г. С. Лыткинъ, В. С. Парамоновъ, А. А. Адамовъ, А. П. Рудаковъ, И. Ѳ. Рашевскій, И. А. Коссовичъ, и другіе.

Во главѣ заведенія стоялъ опытный и авторитетный педагогъ, И. Ѳ. Кноррингъ. И директоръ, и лучшія педагогическія силы были на высотѣ призванія и воспитательныхъ задачъ. Даже въ сравненіи съ гимназіей Видемана здѣсь было больше образцовыхъ дѣятелей школы, но зато здѣсь не было уже той патріархальной сердечности обращенія и безусловнаго отсутствія формализма, которымъ была вправѣ гордиться гимназія Видемана. Во время ученія въ Ларинской гимназіи Николай Яковлевичъ, благодаря блестящимъ способностямъ, неизмѣнно шелъ первымъ ученикомъ и кончилъ курсъ съ золотой медалью. Въ эту пору онъ съ особеннымъ увлеченьемъ предавался чтенію, поглощая книгу за книгой въ такомъ неумѣренномъ количествѣ, что это обстоятельство вызвало пререканія съ родителями, которые не ожидали добра отъ такого чтенія безъ разбора. Но удержать Николая Яковлевича въ границахъ благоразумія въ данномъ отношеніи было очень трудно; онъ любилъ чередовать чтеніе серьёзныхъ сочиненій (особенно по общественнымъ наукамъ) съ беллетристикой и отчасти увлекался современнымъ тогда матеріалистическимъ направленіемъ, которое оставило замѣтный слѣдъ въ его увлекающемся и впечатлительномъ умѣ и опредѣлило до нѣкоторой степени направленіе его интересовъ и изученій въ университетѣ. Въ послѣднее время ученія въ гимназіи Николай Яковлевичъ сталъ горячо мечтать объ университетѣ, составляя обширные планы своихъ будущихъ занятій. Не безъ вліянія окружавшей его съ дѣтства ученой атмосферы и преобладающихъ историко-литературныхъ интересовъ отца, онъ выбралъ историко-филологическій факультетъ.

VIII.

Теперь намъ пора сказать нѣсколько словъ о вліяніи на Николая Яковлевича семьи въ самый важный періодъ развитія личности. Вся семья производила отрадное впечатлѣніе своими привлекательными нравственными качествами. Здѣсь было царство честнаго труда и строгаго порядка во всемъ. Всѣ члены семьи относились другъ къ другу съ любовью и сердечнымъ уваженіемъ. Самъ Я. К. Гротъ, бодрый и дѣятельный, былъ образцомъ трудовой жизни и разумнаго употребленія времени: у него были строго опредѣленные часы для занятій и отдыха и для прогулокъ, и ни одна минута не пропадала даромъ; онъ держался во всемъ методическаго режима, основаннаго на здраво обдуманныхъ гигіеническихъ и иныхъ соображеніяхъ, такъ что оставалось только удивляться строго проводимой имъ послѣдовательности и системѣ въ его планѣ жизни.

Много помогала въ этомъ раціональномъ устройствѣ жизни Якова Карловича его супруга Наталья Петровна, заботливо и искусно отстранявшая отъ него непроизводительную трату времени, неизбѣжную при обширныхъ знакомствахъ. Всевластная рука времени, незамѣтно и плавно подвигая колеса фортуны, постепенно вносила перемѣны и въ этотъ счастливый уголокъ, но общій режимъ оставался тотъ же: съ одной стороны пріемы, оживленіе, множество гостей, съ другой — тихая, трудовая, кабинетная атмосфера. Для молодого поколѣнія было, конечно, полезно и полирующее вліяніе свѣтскихъ отношеній и живой примѣръ неустаннаго добросовѣстнаго труда. Поэтому къ университетской порѣ Гротъ былъ дѣльнымъ и развитымъ и вмѣстѣ изящнымъ молодымъ человѣкомъ.

IX.

Сдѣлавшись студентомъ, Гротъ необыкновенно скоро, можно сказать тотчасъ же обратилъ на себя общее вниманіе своего курса замѣчательной жизнерадостностью, соединенной съ чрезвычайной общительностью и привѣтливостью ко всѣмъ товарищамъ; онъ скорѣе другихъ знакомился съ однокурсниками и, неотразимо привлекая къ себѣ всѣхъ своимъ веселымъ и живымъ характеромъ, значительно способствовалъ на первыхъ порахъ общему взаимному ознакомленію. На первыхъ же порахъ обнаружилъ онъ и весьма замѣтную любовь къ наукѣ, проявившуюся и въ слушаніи необязательныхъ курсовъ, напримѣръ санскритскаго языка (между прочимъ вмѣстѣ съ нынѣшнимъ профессоромъ Московскаго университета Р. Ѳ. Брандтомъ и другими) и даже самыхъ разнообразныхъ лекцій, случайно имъ посѣщаемыхъ въ свободные часы на своемъ и другихъ факультетахъ, но особенно въ какомъ-то чувствѣ счастья быть студентомъ, которымъ онъ былъ тогда весь преисполненъ. Оживленной, быстрой походкой, съ постоянно ликующимъ видомъ, не столько озабоченный своими постоянными хлопотами, сколько счастливо настроенный и полный бодраго возбужденія, онъ вихремъ носился въ промежутки между лекціями по длинному университетскому коридору, вѣчно въ суетѣ и движеніи. Въ массѣ товарищей, большей частью съѣхавшихся изъ дальнихъ городовъ, удрученныхъ нуждой и насущными житейскими заботами, группировавшихся въ небольшіе и тѣсные кружки, какъ-то ярко выдѣлялся этотъ привѣтливый юноша, съ виду совсѣмъ почти мальчикъ, отъ души наслаждавшійся и новой для него университетской обстановкой, и профессорскими лекціями, и общеніемъ съ товарищами, и, наконецъ, всѣми впечатлѣніями жизни, радостно имъ воспринимаемыми. Онъ одинъ чувствовалъ себя вполнѣ привольно, какъ рыба въ водѣ, никого не сторонился и не хотѣлъ замкнуться ни въ какомъ уединенномъ кружкѣ, но совершенно просто и естественно сближался со всѣми. Благодаря этому, незамѣтно вокругъ Грота создавалась атмосфера тѣснаго товарищескаго общенія. Съ самаго начала Гротъ полюбилъ перипатетическія бесѣды съ болѣе близкими товарищами гдѣ-нибудь по Кадетской линіи или по Среднему проспекту Васильевскаго острова, когда, по нѣсколько разъ провожая другъ друга, молодые люди, увлеченные разговоромъ, никакъ не хотѣли разойтись и все чувствовали потребность подѣлиться другъ съ другомъ мыслями и впечатлѣніями. Вскорѣ нѣсколько товарищей стали собираться у Грота для совмѣстнаго чтенія Тита Ливія, которымъ рѣшили заняться — Гротъ ради изученія древней исторіи, которую онъ хотѣлъ избрать своей спеціальностью, а другіе два его товарища (въ томъ числѣ П. О. Морозовъ, извѣстный впослѣдствіи издатель сочиненій Пушкина) — для лучшаго ознакомленія съ самимъ римскимъ писателемъ. Изъ всѣхъ университетскихъ предметовъ, Гротъ особенно увлекался сначала исторіей, которую полюбилъ еще воспитанникомъ Ларинской гимназіи. Вскорѣ замѣтивъ затрудненія большинства товарищей, чувствовавшихъ нужду въ картѣ древней Италіи при слушаніи лекцій по древней исторіи, онъ весь предался со свойственнымъ ему рвеніемъ дѣлу изданія ея, примѣнительно къ лекціямъ профессора, цѣлыя недѣли проводя за черченіемъ, всевозможными справками и хлопотами по литографированію и, конечно, безъ всякихъ матеріальныхъ расчетовъ, единственно по побужденіямъ товарищескаго чувства. Въ слѣдующемъ году онъ составилъ такую же карту Древней Греціи.

X.

Упомянутымъ совмѣстнымъ товарищескимъ изученіемъ Тита Ливія, начатымъ съ великимъ увлеченіемъ, не суждено было долго продолжаться: виновникомъ нарушенія составившагося тріо оказался И. О. Морозовъ, быстро и рѣзко перешедшій отъ восторженнаго преклоненія передъ классической древностью къ полнѣйшему къ ней охлажденію и всецѣло посвятившій себя изученію русской и новыхъ иностранныхъ литературъ. Онъ же сталъ энергично агитировать между товарищами въ пользу болѣе живыхъ и увлекательныхъ предметовъ университетскаго преподаванія, показывая соблазнительный примѣръ посѣщенія, вмѣсто нѣкоторыхъ обязательныхъ, но менѣе привлекательныхъ лекцій, аудиторій профессоровъ Сухомлинова, Миллера и Веселовскаго. Имѣвшія тогда огромный успѣхъ лекціи О. Ѳ. Миллера по литературѣ XIX вѣка, вскорѣ устремили многихъ юношей, занимавшихся классической древностью, на путь изученія словесности, исторіи и философіи. Гротъ же въ годы студенчества, не увлекаясь древними языками, не былъ и ихъ противникомъ. Къ концу перваго года Гротъ сталъ уже, кромѣ исторіи, интересоваться и философіей. Онъ занимался въ университетѣ порывами и съ большимъ увлеченіемъ, но отнюдь не принадлежалъ къ числу тѣхъ студентовъ, которые благоразумно и равномѣрно изучаютъ всѣ предметы ради экзамена и диплома. Послѣдняго побужденія у Грота не было вовсе, потому что онъ имѣлъ способность передъ экзаменомъ, такъ сказать, брать приступомъ тѣ курсы, въ знаніи которыхъ долженъ былъ отдавать отчетъ, съ живымъ интересомъ слушая, впрочемъ, вообще всѣ предметы университетскаго преподаванія, кромѣ спеціально филологическихъ, напримѣръ, славянскихъ нарѣчій; но и въ этихъ предметахъ онъ успѣвалъ въ короткіе передэкзаменные сроки стать наравнѣ съ лучшими знатоками курса. Такъ, передъ экзаменомъ со второго курса на третій но древней исторіи Гротъ съ непостижимой быстротой впитывалъ въ себя имена, факты и генеалогическія таблицы. Напряженіе памяти доходило до виртуозности. Еще поразительнѣе было, когда Гротъ, отчаянно запустившій занятія по славянскимъ нарѣчіямъ, послѣ непродолжительной подготовки далъ на экзаменѣ (при переходѣ на четвертый курсъ) одинъ изъ самыхъ удачныхъ и блестящихъ отвѣтовъ у профессоровъ Срезневскаго и Ламанскаго.

Приготовленія къ экзаменамъ у Грота никогда не сопровождались тѣмъ тревожнымъ и озабоченнымъ настроеніемъ, какъ у многихъ другихъ студентовъ; за освобожденіе отъ платы или за стипендію ему бояться были нечего, а заботиться объ отличіи передъ товарищами было не въ его характерѣ: объ этомъ онъ и не думалъ, но это давалось ему само собой, какъ что-то неизмѣнно и законно ему принадлежавшее. Но все же усиленныя занятія во время экзаменовъ требовали отдыха и освѣженія, и вотъ здѣсь снова къ услугамъ его являлись лѣтнія путешествія.

XI.

Въ 1873 г. послѣ перехода на третій курсъ, Гротъ ѣздилъ съ остальной семьей въ Швецію на морскія купанья въ Марстрандъ (островъ близъ Гётеборга). Опять ему представилась возможность наслаждаться новыми впечатлѣніями при осмотрѣ такихъ городовъ, какъ Стокгольмъ, Упсала, Христіанія съ ихъ достопримѣчательностями; его сильно заинтересовали шведская природа и населеніе, новые нравы и обычаи, ознакомленіе съ шведскимъ языкомъ и особенностями шведской жизни. Высокая культурность шведской націи очаровала его. Особенно же пріятна и поучительна была поѣздка въ Христіанію и сосѣдніе съ нею края Норвегіи. Не мало прелести представляли также случайныя путевыя встрѣчи и знакомства, которыя Николай Яковлевичъ умѣлъ легко завязывать. Въ это время, постоянно пользуясь обществомъ своего отца, не отвлекаемаго теперь въ путешествіи научными занятіями, онъ практиковался подъ его руководствомъ въ англійскомъ языкѣ, которымъ отецъ его владѣлъ вполнѣ. Въ пути Николай Яковлевичъ имѣлъ обыкновеніе дѣлать для памяти наброски карандашомъ и акварелью въ своемъ дорожномъ альбомѣ и такимъ образомъ иллюстрировалъ все путешествіе. Какъ мы говорили, у него былъ большой природный талантъ къ живописи.

Въ слѣдующемъ, 1874 г., Гроту представился случай во время каникулъ совершить съ братомъ путешествіе по Волгѣ. Это путешествіе устроилъ имъ дядя К. К. Гротъ на свои средства; онъ же снабдилъ ихъ рекомендательными письмами въ приволжскіе города, гдѣ у него были большія связи и знакомства. Юные путешественники отправились изъ Петербурга по желѣзной дорогѣ до Рыбинска, а оттуда ѣхали по Волгѣ до Астрахани и обратно до Царицына, а затѣмъ по желѣзной дорогѣ вернулись въ свою Рязанскую деревню. Памятникомъ этого путешествія остался, кромѣ множества нарисованныхъ видовъ, любопытный дорожный альбомъ Николая Яковлевича, гдѣ онъ съ свойственной ему живостью воспроизводилъ свои встрѣчи, впечатлѣнія и маленькія приключенія. Въ каждомъ городѣ они находили знакомыхъ, пріятно проводили время и продолжали путь въ счастливомъ настроеніи безпечной и не испытавшей жизненныхъ невзгодъ юности. Николай Яковлевичъ наслаждался патріархальностью и простотой отношеній провинціальной жизни, не забывая естественныхъ чистыхъ наслажденій возраста — увлеченій обаятельной прелестью веселой, плѣнительной бесѣды съ молодыми представительницами прекраснаго пола.

XII.

Въ послѣдніе два года своего студенчества нашъ молодой философъ былъ уже вѣрнымъ и исключительнымъ рыцаремъ избранной спеціальности. Читалъ Гротъ, будучи студентомъ, очень много, особенно по двумъ наиболѣе любимымъ своимъ предметамъ — философіи и исторіи. Увлеченію его философіей способствовалъ занимавшій въ свое время многихъ и, безъ сомнѣнія, чрезвычайно интересный ученый турниръ между двумя свѣтилами первой величины — Сѣченовымъ и Кавелинымъ. Съ пользой слушая систематично составленныя и обработанныя лекціи профессора Владиславлева, Гротъ былъ, однако, больше всего захваченъ и увлеченъ названной полемикой, ареной которой былъ «Вѣстникъ Европы». Съ малыхъ лѣтъ хорошо зная Кавелина, какъ близкаго друга своего дяди, Константина Карловича, Гротъ юношей-студентомъ обратилъ на себя сочувственное вниманіе Кавелина, предоставившаго въ его распоряженіе свою библіотеку и, несмотря на разницу возрастовъ, а особенно на цѣлую пропасть въ отношеніи научныхъ познаній, отдѣлявшую одного изъ замѣчательнѣйшихъ ученыхъ своего времени отъ юноши-новобранца науки, Кавелинъ находилъ замѣтное удовольствіе въ бесѣдѣ съ молоденькимъ студентомъ, нерѣдко принимавшимъ сторону его противника — Сѣченова. Обычнымъ мѣстомъ ихъ перипатетическихъ бесѣдъ былъ Румянцевскій скверъ близъ Академіи Художествъ, гдѣ любилъ прогуливаться Кавелинъ. Онъ обыкновенно съ любовью и оживленно слушалъ своего собесѣдника, часто воодушевленно съ нимъ говорившаго или даже спорившаго. Несомнѣнно, что живой интересъ, возбужденный въ Гротѣ споромъ Кавелина и Сѣченова, не только имѣлъ рѣшительное вліяніе на развитіе въ немъ вкуса къ философіи, но и привелъ къ мысли заняться для изученія психологіи естественными науками, которыя онъ принялся усердно штудировать по курсамъ и книгамъ своихъ знакомыхъ студентовъ-естественниковъ. Этимъ занятіямъ Гротъ отдавался съ тѣмъ большей горячностью, что считалъ, вмѣстѣ со многими, существеннымъ недочетомъ въ занятіяхъ тогдашнихъ спеціалистовъ-психологовъ ихъ недостаточную освѣдомленность въ области естествознанія. Грота особенно воодушевляла мысль, что онъ пойдетъ по болѣе широкому и болѣе соотвѣтствующему требованіямъ времени пути. Кстати здѣсь напомнить, что то была пора сильнаго и весьма распространеннаго, по истинѣ трогательнаго увлеченія естественными науками. Имена Менделѣева, Сѣченова и другихъ свѣтилъ естествознанія внушали молодежи какой-то священный, трепетъ. На университетскомъ актѣ, 8 февраля, провозглашеніе именъ студентовъ, получившихъ не только медали, но даже похвальные отзывы за сочиненія по естественнымъ наукамъ, сопровождались такими шумными и демонстративно-восторженными оваціями, что, казалось, стѣны тряслись. Воодушевленіе молодежи имѣло въ себѣ какую-то волшебную, околдовывающую силу, и едва ли кто изъ старыхъ студентовъ не помнитъ этого. Если бы Гроту кто-нибудь сказалъ тогда, что онъ не останется всегда позитивистомъ, онъ просто не могъ бы даже представить себѣ этого.