Жизнь Диккенса, рассказанная детям (Шиль) — ДО

ЖИЗНЬ ДИККЕНСА, РАЗСКАЗАННАЯ ДѢТЯМЪ.

составилъ

С. Орловскій.

Съ 12 рисунками.

Типо-литографія Т-на И. Н. Кушнеревъ и . Пименовская ул., соб. д.

Москва. — 1904.

ГЛАВА I. О томъ, какъ маленькій мальчикъ бѣдствовалъ и предавался горькому отчаянію.

Мистеръ Джонъ Диккенсъ былъ хорошій человѣкъ, добродушный и веселый, только немножко легкомысленный. Онъ служилъ сначала въ Портси, а потомъ въ Чатамѣ, и пока онъ служилъ, его женѣ и дѣтямъ жилось хорошо. Но потомъ онъ вздумалъ переѣхать въ Лондонъ, и тутъ дѣла его пошли плохо; деньги всѣ скоро вышли, и мистера Джона посадили въ тюрьму, потому что онъ занялъ много денегъ и не могъ выплатить своихъ долговъ. Мистеръ Джонъ Диккенсъ и его жена очень горевали, когда съ ними случилось такое несчастіе, но еще больше горевали ихъ дѣти.

Дѣтей у нихъ было много, шесть человѣкъ, все маленькіе; старшую дочь звали Фанни, потомъ былъ мальчикъ Чарльзъ и потомъ еще совсѣмъ крошечные ребята.

Чарльзъ помнилъ себя еще въ Портси, помнилъ, какъ онъ гулялъ съ сестрой Фанни по садику около дома. Но эти воспоминанія были очень смутны: ему шелъ въ то время только третій годъ. Но Чатамъ онъ помнилъ очень хорошо. Онъ былъ въ то время слабенькій мальчикъ и не любилъ шумныхъ игръ съ другими дѣтьми. Игры у него были свои и занятія свои. Онъ скоро вы — учился читать и постоянно сидѣлъ надъ книгами, бралъ ихъ у отца, когда хотѣлъ. Начитался Чарльзъ путешествій и романовъ. про дикарей и разбойниковъ, про разные подвиги и приключенія, и потомъ воображалъ. что и онъ гдѣ-то на необитаемомъ островѣ, и гулялъ по комнатамъ, вооруженный сапожной колодкой.

Мать учила Чарльза читать, писать и даже учила латыни. какъ тогда полагалось. Лотомъ отдали его въ школу. Эту школу Чарльзъ хорошо помнилъ, особенно хорошо помнилъ онъ большой зеленый лугъ, гдѣ школьники играли въ мячъ. Потомъ Чарльзъ помнилъ, какъ его повели въ театръ, и какъ онъ видѣлъ тамъ удивительныя, страшныя вещи: какъ Макбетъ завладѣлъ царскимъ престоломъ и какъ ему грозила тѣнь, и какъ Гамлетъ въ черномъ платьѣ бился на рапирахъ съ Лаэртомъ. Театръ такъ сильно взволновалъ его, что онъ рѣшилъ и самъ сочинить что-нибудь въ этомъ родѣ, и выдумалъ трагедію: «Масмаръ, индѣйскій султанъ», и трагедія эта была розыграна въ дѣтской.

Чарли росъ, какъ всѣ дѣти средняго круга: учился, читалъ, игралъ, выдумывалъ свои собственныя сказки, пока вдругъ не грянула бѣда: они переѣхали въ Лондонъ и обѣднѣли.

Въ такомъ большомъ городѣ, какъ.. Лондонъ, скучно жить дѣтямъ, потому что нѣтъ имъ простору. Къ тому же мистеръ Диккенсъ нанялъ квартиру въ бѣдномъ кварталѣ, гдѣ улицы были и тѣсны и грязны. Передъ окнами былъ садикъ, но какой жалкія, чахлыя деревья; растрепанная, сѣрая отъ пыли трава. Рядомъ жила прачка, а напротивъ — полицейскіе. Но нечего было дѣлать: приходилось беречь каждый грошъ.

Главная-то бѣда была въ томъ, что Чарли уже не пришлось ходить въ школу. Онъ былъ нуженъ дома. Онъ няньчилъ меньшихъ дѣтей, кормилъ ихъ, мылъ и одѣвалъ, чистилъ платье и сапоги отцу, который, несмотря на бѣдность, не прочь былъ пофрантить; Чарли бѣгалъ и въ лавочку, когда было нужно.

Каково все это было мальчику, любившему ученье, легко можно себѣ представить. И онъ горевалъ втихомолку, и все надѣялся, что не вѣчно же такъ будетъ, попадетъ онъ еще въ школу.

Всего тяжелѣе было, когда мистеръ Диккенсъ посылалъ Чарльза къ старьевщику съ вещами. Продавали всякія домашнія вещи и книги. Старьевщикъ бранился, хитрилъ, не хотѣлъ давать денегъ, и Чарльзъ, глотая слезы, умолялъ прибавить нѣсколько копѣекъ. Потомъ старьевщикъ отдавалъ ему деньги и заставлялъ на прощанье спрягать латинскіе глаголы.

Еще ужаснѣе было продавать книги, любимыя книги Чарли! Букинистъ часто пугалъ мальчика, потому что любилъ выпить, и тогда бушевалъ и кричалъ; жена его потихоньку на лѣстницѣ покупала книги. Когда же онъ былъ трезвъ, то бралъ книгу, пренебрежительно разглядывалъ ее, щупалъ переплетъ и небрежно бросалъ въ корзину, а Чарльзу давалъ нѣсколько мелкихъ монетъ.

Дома отецъ и мать думали и гадали, какъ бы поправить дѣла. Мистеръ Джонъ Диккенсъ былъ предпріимчивъ. Онъ выдумалъ открыть школу для дѣтей, поскорѣе нанялъ большой домъ; на дверяхъ прибили большую вывѣску: «учебное заведеніе» и стали ожидать учениковъ. Чарльзу опять пришлось бѣгать: онъ разносилъ въ разные дома печатное объявленіе, въ которомъ расхваливалась новая школа. Однако и эта затѣя мистера Джона оказалась мыльнымъ пузыремъ: никто не вѣрилъ осывлешямъ, никто не приводилъ дѣтей, а въ самой школѣ тоже никакихъ приготовленій не дѣлалось. Такъ все и кончилось ничѣмъ.

На эту затѣю ушли послѣднія деньги, мистеръ Джонъ былъ долженъ очень много разнымъ людямъ; въ лавочкѣ бранились, не хотѣли давать въ долгъ ни хлѣба, ни крупы, ни говядины. Если прежде Чарльзъ думалъ, что уже хуже нельзя жить, то теперь ему пришлось узнать еще болѣе печальную жизнь.

Отца отвели за долги въ тюрьму. Онъ плакалъ и восклицалъ: «Теперь для меня зашло солнце на вѣки!» Дѣти рыдали, мать была въ отчаяніи. Вскорѣ и мать съ меньшими дѣтьми поселилась въ тюрьмѣ съ мужемъ, и для Чарльза начались самые тяжелые дни.

Бѣдный мальчикъ! Онъ испыталъ униженіе, голодъ, стыдъ: онъ отчаивался, думая, что уже никогда не попадетъ въ школу и не будетъ учиться тому, чему учатся его сверстники; онъ жилъ, какъ сирота, среди чужихъ людей.

Вотъ какъ все случилось.

Когда мистеръ Диккенсъ обнищалъ, одинъ молодой человѣкъ, его родственникъ, предложилъ ему, не хочетъ ли онъ отдать Чарльза въ работники. У этого господина была фабрика ваксы, и ему нужны были мальчики. Мистеръ Джонъ былъ уже такъ удрученъ своими несчастіями, что не подумалъ, каково будетъ Чарльзу работалъ на фабрикѣ; онъ ужасно обрадовался предложенію родственника и сейчасъ же согласился на него.,

Итакъ, для маленькаго мальчика началась новая жизнь.

Фабрика ваксы помѣщалась въ старомъ полуразрушенномъ домѣ. Передъ домомъ протекала рѣка Темза, улицы и переулки кругомъ были тѣсны и грязны, по сосѣдству жили все бѣдняки. Въ старомъ домѣ съ незапамятныхъ временъ поселились крысы; ихъ было такое множество, что и днемъ онѣ такъ и шныряли по лѣстницамъ, а ночью нельзя было заснуть отъ ихъ возни, шума. и писка.

Когда господинъ привелъ Чарльза на фабрику, онъ поместилъ его въ маленькомъ чуланѣ недалеко отъ конторы. Сейчасъ же къ нему явился мальчикъ въ разорванномъ передникѣ и бумажномъ колпакѣ; его звали Бобъ Фатинъ. Бобъ показалъ ему, какъ нужно завязывать баночки съ, ваксой. Нужно было сначала покрыть банку промасленной бумагой, потомъ уже толстой синей, обвязать шнуркомъ, подрѣзать кругомъ бумагу, и когда, такимъ образомъ, были готовы дюжины двѣ баночекъ, наклеивать на нихъ печатные ярлыки.

Дѣло было не трудное, и Чарльзъ скоро ему научился, но скоро ему прискучило все завязывать и завязывать банки въ полномъ одиночествѣ. Къ счастью его перевели въ общую комнату, гдѣ работали мальчики въ бумажныхъ колпакахъ и между ними Бобъ.

Комната, гдѣ приходилось работать теперь Чарли, была пропитана копотью и плѣсенью; въ первую минуту казалось, что и дышать тутъ нечѣмъ. Работники всѣ были заняты своимъ дѣломъ: кто завязывалъ банки, кто упаковывалъ готовыя банки въ ящики. кто мылъ и скоблилъ старыя. Мальчики были старше Чарльза, кромѣ того тутъ же работали взрослые. Всѣ эти люди бранились и смѣялись, кричали и спорили. Чарли, такой маленькій и молчаливый мальчикъ, удивлялъ ихъ всѣхъ своею вѣжливостью, онъ не ругался ни съ нѣмъ и всегда отвѣчалъ учтиво. Тогда всѣ рѣшили, что его нужно звать «джентльменомъ».

Худо жилось «джентльмену» среди грубыхъ людей. Мальчики не прочь были и стащить, что плохо лежало, а по вечерамъ шатались по улицамъ и заходили въ кабаки.

Чарли жилъ среди нихъ точно на необитаемомъ островѣ; онъ охотнѣе всего молчалъ и усердно завязывалъ да завязывалъ банки. Противная работа надоѣла, но еще больше надоѣлъ шумъ, брань, безсовѣстная ложь и грубость людей.

Ночью, когда онъ приходилъ къ себѣ домой, — а "домомъ, " его сбылъ чуланчикъ у старухи. содержавшей нѣчто въ родѣ пріюта для (бѣдныхъ дѣтей, — ночью онъ лежалъ на своемъ соломенномъ тюфякѣ и думалъ о своей жизни. горевалъ и часто плакалъ.

Чарли былъ такъ гордъ, что никому не говорилъ, какъ плохо ему жить на ваксильной фабрикѣ; единственнымъ свидѣтелемъ его слезъ была его подушка. Чуланчикъ его помѣщался на чердакѣ, и въ оконце подъ крышею мальчикъ могъ видѣть небо. И, глядя на звѣзды, бѣдный мальчикъ часто спрашивалъ себя, неужели онъ такъ и останется неучемъ на всю жизнь и вѣчно будетъ завязывать банки.

Потомъ онъ начиналъ экзаменовать самъ себя, и каково же было его горе, когда онъ замѣчалъ, что уже начинаетъ забывать многое, чему учился въ школѣ.

Второю его бѣдою было то, что онъ постоянно голодалъ. Ему платили очень мало за работу, и надо было ухитриться, чтобы заработанныхъ денегъ хватило до понедѣльника, когда давали жалованье. А Чарли былъ еще такъ малъ, что иногда соблазнялся и покупалъ себѣ черствыхъ сладкихъ пирожковъ, и тогда не хватало на хлѣбъ. Случалось, что уже въ пятницу всѣ деньги были проѣдены, и тогда мальчикъ бродилъ по улицамъ голодный, стоялъ передъ окнами лавокъ и засматривался на апельсины и колбасу. Когда же хозяева дарили ему за усердіе нѣсколько копѣекъ, онъ немедленно тратилъ ихъ на лакомства.

Потомъ ужъ онъ поумнѣлъ и сталъ поступать такъ: всѣ деньги дѣлилъ онъ на равныя части, завертывалъ въ 6 пакетиковъ и держалъ ихъ въ ящикѣ: на каждомъ пакетикѣ былъ написанъ день: понедѣльникъ, вторникъ и такъ далѣе, и полагалось каждый день тратить только то, что было завернуто въ соотвѣтствующую бумажку.

Чарльзъ ходилъ ужинать въ тюрьму къ своимъ родителямъ, но никто изъ его товарищей не зналъ этого. Мальчикъ скрывалъ, что съ его отцомъ случилась такая бѣда. Разъ на фабрикѣ онъ почувствовалъ себя дурно и упалъ. Онъ былъ болѣзненный ребенокъ, а отъ голода еще больше ослабѣлъ. Когда «джентльменъ» вдругъ упалъ, всѣ рабочіе испугались и бросились его поднимать.

Чарли пролежалъ весь день больной и слабый. Вечеромъ нужно было уходить домой. Рѣшили, что онъ одинъ не доберется до дому, и Бобъ Фатинъ вызвался его проводить. Чарльзъ всячески старался отвязаться отъ него, но тотъ ни за что не хотѣлъ отпустить его одного. Нечего дѣлать, пошли вмѣстѣ. Тогда Чарльзъ простился съ Бобомъ, у чужого дома и сказалъ, что тутъ его квартира. А на случай, если бы Бобъ вздумалъ обернуться, Чарльзъ постучалъ въ дверь, и когда отворила служанка, преспокойно спросилъ: «Сударыня, не здѣсь ли живетъ мистеръ Бобъ Фагинъ?»

Такъ и не узнали, что онъ шелъ къ своимъ въ тюрьму.

Проходили недѣли и мѣсяцы, а Чарльзъ все работалъ на фабрикѣ. Бѣдный заброшенный мальчикъ, плохо одѣтый, голодный, ни отъ кого не слышалъ утѣшенія и ласки, жилъ грустный и молчаливый, съ глубокимъ отчаяніемъ въ душѣ. Удивительно, какъ онъ не заразился дурными примѣрами товарищей, не сдѣлался бродягой, воришкой или пьяницей!

Прошло цѣлыхъ три года, и уже Чарльзу начинало казаться, что онъ всю свою жизнь будетъ, такимъ несчастнымъ. Онъ огрубѣлъ въ своихъ пpивычкахъ, сталъ неряшливъ.. и съ перваго взгляда никто не подумалъ бы, что въ этомъ маленькомъ, грязно одѣтомъ рабочемъ живетъ благородная, страдающая и нѣжная душа.

ГЛАВА II. Дѣла идутъ получше.

Что же дѣлалъ тѣмъ временемъ мистеръ Джонъ Диккенсъ? Онъ жилъ съ семьей въ тюрьмѣ и жилъ недурно. Иногда онъ хандрилъ, а чаще былъ доволенъ своей жизнью, игралъ на билліардѣ съ другими заключенными, которые попали въ тюрьму тоже за долги, и устроилъ даже «клубъ», гдѣ вечеромъ всѣ жители тюрьмы проводили превесело время. Мистеру Джону и въ голову не приходило, что сынъ его тѣмъ временемъ такъ не — счастливъ и одинокъ. Онъ строилъ великолѣпные планы будущаго, когда у него опять будутъ средства, и уже обдумывалъ разныя затѣи, — какой домъ онъ себѣ тогда выстроитъ и какъ его уберетъ. Когда Чарли приходилъ ужинать въ тюрьму, ему разсказывали объ этихъ планахъ, и никому не являлась мысль спросить у мальчика, отчего онъ такъ худъ и блѣденъ?.. Разъ только онъ не вы — терпѣлъ и расплакался. Тогда мистеръ Джонъ Диккенсъ., пораженный, сталъ его утѣшать и ободрять; и рѣшили, что Чарли будетъ приходить въ тюрьму не только ужинать, но и завтракать. А главное, мистеръ Джонъ совѣтовалъ ему не унывать, потому что счастье навѣрное еще придетъ! Навѣрное!

И дѣйствительно, счастье пришло.

Кто-то изъ дальнихъ родственниковъ умеръ, и мистеръ Диккенсъ получилъ наслѣдство, хотя и небольшое. Вся семья сіяла восторгомъ. Поскорѣе заплатили долги, и вотъ насталъ тотъ блаженный день, когда двери тюрьмы растворились, и узники получили свободу.

Мистеръ Джонъ Диккенсъ опять носился съ новыми планами и замышлялъ разные способы, какъ бы разбогатѣть. Вспомнилъ онъ и про сына, и рѣшилъ, что унизительно ему оставаться на фабрикѣ. Чарльзъ оставилъ свою работу, Какъ онъ волновался, какъ радовался, когда навсегда покинулъ ненавистный старый домъ на берегу Темзы!..

Старая, тяжелая и ужасная жизнь кончилась, начиналось что-то новое, давно желанное.

Чарльзъ поступилъ въ школу и опять сидѣлъ вмѣстѣ съ другими мальчиками въ классѣ, какъ будто онъ никогда и не работалъ на ваксильной фабрикѣ. Школа была довольно плохая, но она носила громкое названіе: «Классическая и коммерческая академія Вашингтонгаузъ». Учителя плохо знали то, чему учили, мальчиковъ часто наказывали, били и сажали въ темный карцеръ. Но послѣ ваксильной фабрики и эта школа показалась Чарльзу раемъ! Онъ воспрянулъ духомъ, съ жаромъ сталъ учиться, и скоро сдѣлался однимъ изъ лучшихъ учениковъ. Тяжелый гнетъ былъ снятъ съ его души; онъ пoвecелѣлъ, сталъ живымъ и шаловливымъ мальчикомъ. Друзей у него набралось много, и никогда онъ не отставалъ отъ нихъ, если придумывали какую-нибудь забаву. Много было тамъ всякихъ продѣлокъ и затѣй. Мальчики воспитывали въ своихъ пюпитрахъ (ящикахъ классныхъ столовъ) смѣлыхъ мышей и дрессировали ихъ; прикидывались нищими и выпрашивали на большой дорогѣ подлѣ школы милостыню, особенно у старыхъ, жалостливыхъ барынь; выдумывали свой таинственный языкъ и писали на немъ тарабарщину; и еще много было въ «академіи» всякихъ выдумокъ и проказъ.

Чарльзъ скоро сталъ общимъ любимцемъ. У него былъ еще замѣчательный талантъ разсказывать сказки, страшныя происшествія, отъ которыхъ, волосы становились дыбомъ и замирало сердце. Ночью, при блѣдномъ свѣтѣ луны, заглядывавшей въ окошко спальни, Чарльзъ разсказывалъ товарищамъ страшныя, удивительныя и длинныя исторіи. Онъ вспоминалъ все, что прочелъ еще въ Чатамѣ въ книгахъ отца, и хотя иногда перевиралъ исторіи и передѣлывалъ ихъ по-своему, но разсказъ его былъ всегда увлекателенъ. Среди безмолвія ночи, въ темнотѣ, мальчики собрались вокругъ него и, затаивъ дыханіе, слушали иногда по цѣлымъ часамъ. Никому не хотѣлось спать. И самъ разсказчикъ увлекался и говорилъ, говорилъ безъ конца. Иногда, послѣ окончанія какого-нибудь длиннѣйшаго романа, школьники тайкомъ угощались въ темнотѣ лакомствами, присланными изъ дому.

Чарльзу минуло 15 лѣтъ, когда оказалось, что мистеръ Диккенсъ прожилъ всѣ деньги, полученныя въ наслѣдство. Опять семейству грозила тюрьма и бѣдствія. Тогда мистеръ Диккенсъ рѣшилъ писать въ газетахъ и тѣмъ зарабатывать кусокъ хлѣба для своихъ. За Чарльза уже нельзя было платить въ школу, и мальчикъ вышелъ изъ знаменитой «академіи», напутствуемый добрыми пожеланіями товарищей.

Чарльзъ поступилъ писцомъ къ адвокату. У адвоката бывали разные люди, богатые и бѣдные, смѣшные и забавные, а также очень жалкіе и несчастные; всѣ они приходили къ адвокату по дѣламъ и просили помочь имъ. Чарльзъ, сидя за своимъ столомъ, исподтишка наблюдалъ ихъ и очень забавлялся, видя, какъ много приходитъ странныхъ и интересныхъ людей.

Казалось, будто опять для Чарльза закрылся путь къ ученью, и ему суждено остаться на всю жизнь жалкимъ писцомъ. Но Чарльзъ былъ теперь уже не дитя. Онъ возмужалъ въ школѣ и окрѣпъ здоровьемъ, а вмѣстѣ съ здоровьемъ въ его душѣ родилась отвага и бодрая увѣренность въ себѣ. Онъ и не подумалъ унывать. Онъ уже зналъ, что всякій человѣкъ и безъ школы можетъ быть образованнымъ.

Пользуясь каждой свободной минутой, онъ принялся читать и учиться самъ. Въ Лондонѣ есть богатая, прекрасная библіотека въ «Британскомъ Музеѣ». Огромное множество книгъ на разныхъ языкахъ хранится тамъ, и всякій можетъ приходить и читать ихъ. Чарльзъ поспѣшилъ туда и уже не за сказки и не за романы засѣлъ онъ, а за научныя книги.

Потомъ, видя какъ бѣдствуетъ семья, Чарльзъ сталъ придумывать другое занятіе для себя и рѣшился учиться стенографіи. Человѣкъ, знакомый съ этимъ искусствомъ могъ зарабатывать много денегъ, потому что въ судѣ и въ парламентѣ требовались такіе люди, которые могли бы записать слово въ слово рѣчи судей и министровъ.

Чарльзъ принялся за стенографію. Она давалась; ему не легко, скучно было заучивать всѣ крючки и хвостики, которые обозначали сокращенія словъ. Но что подѣлать! Нужно было одолѣть эту премудрость и запомнить, что значатъ затѣйливыя фигурки изъ точекъ, кружковъ и полукруговъ, что выражаютъ всѣ эти загибы, перегибы, и черточки, похожія на мушиныя лапки, петельки и зигзаги. Даже во снѣ грезились они Чарльзу.

Одолѣвъ эту азбуку, Чарльзъ принялся писать ею, и тутъ еще больше удивился, когда узналъ, что не только слова сокращаются крючкомъ или хвостикомъ, но даже цѣлыя фразы. Долго не могъ онъ запомнить, что безсмысленная фигура въ видѣ паутины означаетъ «ожиданіе», а каракуля въ формѣ ракеты значитъ: «невыгодный». Иногда, просидѣвъ нѣсколько часовъ надъ этой тарабарщиной, Чарльзъ чувствовалъ страшную головную боль и со страхомъ замѣчалъ, что, заучивая новое, онъ сейчасъ же забываетъ старое.

Но онъ работалъ неутомимо, поставивъ себѣ за правило всякому дѣлу предаваться вполнѣ, выѣли силами своей души. Энергія и усиленный, настойчивый трудъ — вотъ что должно привести къ блестящему результату, думалъ онъ. Ничего что стенографія оказалась и скучной и страшно трудной, — Чарльзъ одолѣлъ ее. Въ это время онъ исключительно посвятилъ себя этому труду и точно забылъ, что есть на свѣтѣ удовольствія и веселье.

Черезъ два года Чарльзъ Диккенсъ былъ уже однимъ изъ лучшихъ стенографовъ въ Лондонѣ: такъ быстро и вѣрно умѣлъ онъ записывать рѣчи.

Въ большой газетѣ нуженъ былъ стенографъ, чтобъ ходить на засѣданія въ парламентъ и записывать рѣчи министровъ и возраженія выборныхъ. Чарльзъ Диккенсъ принялъ на себя эту службу. Онъ ѣздилъ въ парламентъ и тамъ, на задней скамейкѣ, въ старой галлереѣ нижней палаты наскоро записывалъ значками всѣ рѣчи слово въ слово. Иногда редакторъ газеты посылалъ его куда-нибудь въ глушь, въ деревню, гдѣ долженъ былъ говорить рѣчь народу какой-нибудь министръ или выборный. Тогда ему приходилось переписывать каракули стенографіи въ каретѣ, летѣвшей со скоростью 15-ти миль въ часъ, при тускломъ свѣтѣ фонаря, держа листокъ бумаги на ладони. Для того, чтобы привезти своей газетѣ извѣстія раньше всѣхъ другихъ, Чарльзу Диккенсу приходилось порою скакать и верхомъ, потомъ нанимать лошадей въ первой попавшейся деревнѣ и мчаться дальше, въ дождь и вѣтеръ, въ бурю и въ непогоду, по грязной проселочной дорогѣ. Бывали и несчастія: вдругъ свалится колесо или лопнетъ ободъ, или лошади, измученныя скачкой, не смогутъ двигаться отъ усталости, или извощикъ окажется пьянымъ и завезетъ въ другую сторону, перепутавъ дороги. Случалось ему бывать на собраніяхъ гдѣ-нибудь въ полѣ, во дворѣ замка, и подъ проливнымъ дождемъ кое-какъ записывать рѣчи.

Много было въ такой жизни труднаго, но она нравилась Чарльзу Диккенсу. Ему весело было ѣздить то туда, то сюда, гнать, спѣшить и являться со своими мелко исписанными листками первымъ въ свою газетную редакцію. Шумныя собранія, остановки въ захолустныхъ трактирахъ и гостиницахъ, засѣданія суда и разныхъ обществъ, — все это возбуждало энергію и требовало кипучей дѣятельности.

А сколько людей приходилось ему видѣть въ это время и въ столицѣ, и въ маленькихъ городишкахъ, и въ селахъ! Люди такъ и мелькали передъ нимъ, и его удивительная живая память схватывала подробности ихъ одежды, домашняго быта и нравовъ, онъ все запоминалъ, все складывалъ куда-то въ кладовую своей памяти и потомъ описывалъ ихъ въ своихъ книгахъ.

Да, наконецъ-то онъ принялся за свое настоящее дѣло, сталъ писать разсказы и повѣсти. Сначала онъ самъ не вѣрилъ, что у него есть даръ писать разсказы, и робѣлъ, предлагая первые свои опыты редактору газеты. Но уже съ первыхъ его разсказовъ было видно, какой огромный у него талантъ, какъ хорошо онъ знаетъ жизнь и людей и какъ удивительно умѣетъ изображать ихъ; Чарльзу Диккенсу можно было, наконецъ, бросить стенографію и заняться своими разсказами.

Если бы маленькій Чарли, плакавши безутѣшно въ своемъ чуланчикѣ, могъ знать, какая слава его ожидаетъ впереди! Можетъ быть онъ не такъ отчаивался бы, что не учится въ школѣ!.. Но развѣ могъ знать маленькій, заброшенный мальчуганъ, что эта тяжелая, скучная жизнь лучше всякой школы научитъ его понимать и жалѣть людей.

ГЛАВА III. Много работы и веселья и неожиданныя слезы.

И вотъ Чарльзъ Диккенсъ — любимый, знаменитый писатель. Люди кланяются ему на улицѣ, считаютъ за счастье познакомиться съ нимъ, пожать, его руку; а книги его покупаются нарасхватъ въ Лондонѣ, и въ плохихъ гоpодишкахъ, и даже переводятся на другіе языки.

Онъ уже не бѣдствуетъ, не голодаетъ со своей семьей, а живетъ въ хорошемъ домѣ съ садомъ, вмѣстѣ съ красавицей-женой и маленькимъ дѣтьми. У нихъ всегда весело и шумно: постоянно гостятъ сестры жены, молодыя дѣвушки, которыя возятся съ дѣтьми, поютъ, хохочутъ, шалятъ. И старики, мистеръ Джонъ Диккенсъ и его жена, тоже на закатѣ своихъ дней живутъ отлично: Чарльзъ нанимаетъ для нихъ отличный домъ въ предмѣстьи, и мистеръ Джонъ можетъ спокойно предаваться своимъ великолѣпнымъ планамъ.

Въ кабинетѣ каждое утро сидитъ за письменнымъ столомъ знаменитый писатель. Никто не смѣетъ тревожить его. Онъ пишетъ, пишетъ листокъ за листкомъ, задумается, подперевъ рукою голову; его каштановые кудри падаютъ въ безпорядкѣ на высокій лобъ, голубые глаза полны мысли. Онъ думаетъ надъ своими героями. Иногда улыбнется, и снова перо бѣгаетъ по бумагѣ, листокъ за листкомъ откладывается въ сторону. Бываетъ и такъ: Диккенсъ сидитъ и плачетъ, — жалко ему своего героя, его страданій и несчастій, которыя онъ самъ же и выдумалъ; а то хохочетъ до слезъ, описывая забавныхъ людей и ихъ смѣшныя, глупыя похожденія. Писатель работаетъ усердно, каждый день онъ, не отрываясь, пишетъ за своимъ столомъ все утро. Иногда торопится кончить книгу, — сидитъ и по ночамъ, и долго свѣтится огонь въ его кабинетѣ.

Чтобъ отдохнуть, Диккенсъ уходилъ гулять. Уходилъ онъ всегда одинъ, потому что люди помѣшали бы ему. Гуляя и отдыхая, онъ все-таки ни на минуту не переставалъ подмѣчать все интересное, наблюдалъ людей, которые встрѣчались, со многими знакомился и узнавалъ, какъ они живутъ.

Такъ ходилъ онъ по улицамъ и переулкамъ Лондона, этого огромнаго города, похожаго на муравейникъ. Гулялъ и въ хорошую погоду, и подъ проливнымъ дождемъ и, кажется, не было въ Лондонѣ такого уголка, гдѣ бы онъ не побывалъ но нѣсколько разъ. Только одно мѣсто онъ обходилъ постоянно, ни за что не хотѣлъ пройти тамъ: это былъ берегъ Темзы, гдѣ стояла знаменитая ваксильная фабрика, и шла улица оттуда къ тюрьмѣ, гдѣ сидѣлъ его отецъ. Только много лѣтъ спустя, когда весь этотъ кварталъ былъ перестроенъ, Диккенсъ рѣшился пройти по тѣмъ мѣстамъ, гдѣ столько выстрадалъ ребенкомъ.

Диккенсъ горячо любилъ большой, шумный и трудолюбивый Лондонъ, его великолѣпные дворцы и соборы, большіе мосты черезъ Темзу, запруженную кораблями и барками. Лучше ничего не могъ онъ себѣ представить, какъ видъ города въ сумерки. Онъ любилъ стоять долго-долго на Ватерлооскомъ мосту и задумчиво смотрѣлъ на огромныя зданія, окутанныя туманомъ и мглою, — смотрѣлъ какъ въ гаснущемъ свѣтѣ блѣднѣла даль рѣки, какъ все покрывалось дымкой, и бѣлые паруса выступали надъ кораблями точно привидѣнія. Въ сумерки маленькіе переулочки казались еще угрюмѣе, еще несчастнѣе, чѣмъ днемъ; люди скользили какъ тѣни; казалось, что въ каждомъ домѣ совершается что-то страшное и таинственное.

Диккенсъ ходилъ и смотрѣлъ, смотрѣлъ и думалъ, а потомъ вспоминалъ свои мысли и впечатлѣнія и описывалъ ихъ въ своихъ разсказахъ. Кипучая его работа отражалась и на лицѣ его. Выраженіе его лица было энергическое, рѣшительное и озабоченное. Въ то время, какъ онъ писалъ одну повѣсть, онъ уже задумывалъ новую. Только вечеромъ. когда у него собирались гости, онъ забывалъ свои труды и тогда веселился больше всѣхъ.

Лѣтомъ на дачѣ въ семьѣ Диккенса было всегда шумно. Гостили свояченицы, молодыя веселыя дѣвушки, гостили писатели и студенты, художники и актеры. Чего-чего только не затѣвали они! Игры въ мячъ, стрѣльбу въ цѣль, метаніе диска; упражнялись на гимнастикѣ, чтобы развить силу, бѣгали no лугамъ взапуски. Когда же по вечерамъ Чарльзъ Диккенсъ забавлялъ своихъ гостей разсказами о томъ, что онъ видѣлъ и подслушалъ во время скитаній своихъ по городу — всѣ слушали его съ увлеченіемъ и весело смѣялись…

Хорошо жилось въ это время Диккенсу; но онъ не забывалъ, что есть на свѣтѣ и бѣдные, несчастные люди, не забывалъ своего ужаснаго дѣтства, хотя никому не разсказывалъ о себѣ; онъ всѣмъ помогалъ, кто только обращался къ нему съ просьбою помочь, и если случалось, что его обманывали ловкіе мошенникъ, онъ только добродушно смѣялся и самъ же разсказывалъ, какъ ловко его обошли.

Никому не разсказывалъ онъ, какъ бѣдствовалъ въ дѣтствѣ;, какъ голодалъ и отчаивался; даже его красавица-жена ничего не знала о томъ времени. Но воспоминанія о немъ темною тѣнью лежали надъ душою Диккенса. И случалось, что во снѣ онъ снова видѣлъ себя несчастнымъ ребенкомъ, видѣлъ ваксильную фабрику, грубыхъ и грязныхъ людей, видѣлъ, что голодаетъ и плачетъ, какъ бывало, — и съ ужасомъ просыпался и вспоминалъ, что все это сонъ.

Только передъ самой смертью рѣшилъ Диккенсъ разсказать про свое несчастное дѣтство своему любимому другу Форстеру.

Хорошо жилось Диккенсу среди веселой и дружной семьи, неутомимо работалъ онъ и чувствовалъ себя очень счастливымъ. Одно только горе омрачало эти прекрасные дни. У жены его была молоденькая сестра, миссъ Мери; она жила у Диккенса и всегда была весела какъ птичка. Диккенсъ очень любилъ ее. И вотъ случилось, что миссъ Мери вдругъ умерла. Всѣ горевали, но Чарльзъ Диккенсъ больше всѣхъ. Онъ такъ былъ огорченъ, пораженъ, что не могъ даже работать. Онъ бросилъ всѣ свои труды и поскорѣе уѣхалъ изъ Лондона. Мысль о томъ, что эта милая, веселая, добрая дѣвушка умерла — страшно угнетала его. Потомъ онъ успокоился, но все-таки никогда не забывалъ ее. Жилъ ли онъ у себя въ Лондонѣ, или путешествовалъ или работалъ, — всегда думалъ онъ о миссъ Мери. Ему казалось, что она была свѣжимъ, нѣжныхъ цвѣточкомъ, который погибъ отъ холоднаго дыханія зимы. Когда онъ сталъ писать новую книгу, «Лавка древностей», онъ изобразилъ въ ней милую дѣвушку. «Маленькая Нелли», назвалъ онъ ее; и съ какою любовью описывалъ ея жизнь! Когда же надо было описывать, какъ маленькая Нелли умирала, Диккенсъ безутѣшно плакалъ, словно она была живая, а не выдуманная имъ самимъ дѣвочка. Онъ живо вспоминалъ тогда миссъ Мери, и старая грусть снова воскресала въ его душѣ.

Смерть миссъ Мери была единственнымъ несчастіемъ, омрачившимъ свѣтлую, пріятную и веселую жизнь Диккенса въ эти годы.

ГЛАВА IV. Диккенсъ путешествуетъ.

Диккенсъ вообще былъ очень живой и подвижный человѣкъ, и путешествовать для него было величайшимъ удовольствіемъ. Когда онъ сталъ богатъ, онъ часто уѣзжалъ изъ Лондона и Англіи и посѣщалъ разныя страны.

Первое его путешествіе было въ Шотландію. Онъ всегда мечталъ о Шотландіи. Чудныя горы, голубыя озера, дремучіе лѣса, водопады и свѣтлыя быстрыя рѣчки — все это увидѣлъ онъ. Увидѣлъ старые замки, гдѣ въ давно-минувшія времена жили грозные бароны, увидѣлъ таинственные ущелья и родники, съ которыми были связаны страшныя сказанія и старинныя пѣсни.

Вернувшись изъ Шотландіи, онъ сталъ уже мечтать о другомъ, далекомъ путешествіи. Отчего бы не переѣхать черезъ океанъ, отчего бы не посмотрѣть, какова Америка, — думалъ онъ про себя. Американцы были большими почитателями его, и онъ былъ увѣренъ, что они встрѣтятъ его дружелюбно. И чѣмъ больше онъ думалъ объ Америкѣ, тѣмъ больше его тянуло туда. Наконецъ, онъ не выдержалъ и объявилъ, что поѣдетъ въ Америку. Жена сказала, что не пуститъ его одного. Но куда же дѣвать дѣтей? А ихъ было уже четверо, двѣ дѣвочки и два мальчика. Нашлись родственники, которые взяли дѣтвору къ себѣ. И вотъ, зимою Диккенсъ и его жена сѣли на большой пароходъ, чтобы въ первый разъ переплыть океанъ.

Страшно было ѣхать моремъ. Зимою оно часто бушуетъ. Пароходъ качало въ волнахъ, точно щепку. Пришлось перенести страшную бурю. Всѣ думали, что волны разобьютъ и потопятъ пароходъ: всѣ плакали и молились. Къ счастью, пароходъ оказался крѣпкимъ и выдержалъ бурю.

Такъ доплыли они до Америки, и тамъ все было забыто: и опасности, и страхъ. Диккенса встрѣтили, какъ короля. Во всѣхъ городахъ, куда онъ ни пріѣзжалъ, люди съ восторгомъ привѣтствовали знаменитаго писателя, пріѣзжали нарочно за тысячи верстъ, чтобы взглянуть на него, приглашали на торжественные обѣды, говорили рѣчи, восхваляли его и благодарили за удовольствіе, которое онъ доставилъ всѣмъ своими книгами. И въ концѣ-концовъ не мало надоѣли ему. Стоило Диккенсу выйти на улицу, сейчасъ за нимъ шла толпа любопытныхъ; дома каждую минуту звонили, являлись посѣтители; отъ нихъ нельзя было никуда спрятаться. Диккенсъ со смѣхомъ писалъ своему другу:

«На балу меня окружаетъ такая толпа, что я задыхаюсь. Въ церкви народъ не слушаетъ про — повѣди священника и смотритъ на меня. Даже въ вагонѣ кондуктора разговариваютъ со мной. На станціяхъ, если я выйду выпить стаканъ воды, сотни зрителей собираются смотрѣть, какъ я открываю ротъ и глотаю».

Диккенсу пріятно было видѣть, какъ его любятъ американцы, но назойливость ихъ и любопытство скоро надоѣли ему и жестоко отравляли его пребываніе въ Америкѣ.

Онъ съ обычной своей проницательностью всматривался въ жизнь и особенности американцевъ, подмѣчалъ все смѣшное и странное, видѣлъ и дурное, и по своей всегдашней откровенности часто высказывалъ, что ему не нравится и кажется нехорошимъ.

Онъ писалъ замѣтки о своемъ путешествіи, и часто приходилось ему записывать темныя стороны американской жизни. Особенно ужасными показались ему американскія тюрьмы. Заключенные сидѣли тамъ въ одиночку, въ крошечныхъ камерахъ, ихъ не выпускали гулять цѣлыми недѣлями, мѣсяцами и даже годами. Въ одной такой камерѣ Диккенсъ увидѣлъ мальчика десяти лѣтъ. Онъ съ удивленіемъ спросилъ, какое злое дѣло совершилъ ребенокъ.

— Онъ не преступникъ, сэръ, — добродушно отвѣтилъ сторожъ, — онъ только свидѣтель по одному дѣлу.

— И вы не находите, что жестоко запирать ребенка въ тюрьму? — вскричалъ Диккенсъ.

— Не знаю, — сказалъ сторожъ. — Правда, здѣсь жить не особенно весело.

Диккенсъ горячо возмущался такими порядками и всѣмъ открыто высказывалъ свое мнѣніе — и въ вагонахъ, и на пароходахъ, и въ собраніяхъ, гдѣ его осаждали любопытные.

Когда вышла въ свѣтъ его книга о путешествіи въ Америку, американцы страшно обидѣлись, когда прочитали, какъ много дурного нашелъ у нихъ Диккенсъ, какъ его возмущали тюрьмы и рабство негровъ, какъ поразило его невѣжество и хвастливость американцевъ, ихъ страсть къ наживѣ

Путешествіе по Америкѣ пришло къ концу, Диккенсъ съ женою снова сѣли на пароходъ и на этотъ разъ счастливо и безъ приключеній доѣхали до Европы. Въ Лондонѣ друзья и дѣти встрѣтили путешественниковъ въ ихъ домѣ. Диккенсъ выскочилъ изъ кареты и, чуть не плача отъ радости, бросился цѣловать своихъ ребятишекъ черезъ рѣшетку сада, не имѣя терпѣнія дождаться, пока отворятъ ворота для экипажа.

Отдохнуть, Диккенсъ принялся за раооту. Опять изъ-подъ его пера выходили исторіи, которыя заставляли читателей и смѣяться и плакать. Особенно понравилась всѣмъ его «Рождественская сказка». Ему писали совершенно неизвѣстные люди и благодарили за удовольствіе, которое доставило имъ чтеніе этой прелестной сказки.

Черезъ нѣкоторое время Диккенса опять потянуло изъ дому. Онъ посѣтилъ разные уголки Англіи, но ему хотѣлось уѣхать куда-нибудь подальше. Давно уже мечталъ онъ объ Италіи. Поѣхать туда казалось ему несбыточнымъ счастьемъ. Но съ тѣхъ поръ, какъ онъ побывалъ въ Америкѣ, онъ зналъ, что стоитъ только рѣшиться, и самая смѣлая мысль окажется выполнимой. Итакъ, онъ опять сталъ готовиться къ путешествію, на этотъ разъ съ дѣтьми.

Въ тѣ времена было еще очень мало желѣзныхъ дорогъ. Диккенсъ заказалъ себѣ большую карету, въ которой могли удобно сидѣть десять человѣкъ. Скоро карета была готова, и вся семья двинулась въ путь.

Они проѣхали въ своей каретѣ черезъ всю Францію до города Марселя. Тутъ въ первый разъ они увидѣли голубыя волны Средиземнаго моря. Пересѣли изъ кареты на пароходъ и поплыли въ итальянскій городъ Геную.

Это было волшебное путешествіе. Въ Генуѣ какъ разъ отдавался въ наймы старинный дворецъ одного итальянскаго князя, и Диккенсъ нанялъ его. Это было чудное роскошное зданіе; комнаты были украшены картинами и мраморными статуями, полы были изъ мрамора, на террасахъ сверкали и били свѣжей струей фонтаны, въ большомъ саду цвѣли розы, росли мирты и лавры, спѣли на деревьяхъ апельсины. И изъ оконъ былъ великолѣпный видъ; внизу тѣснились дома и улицы Генуи, а дальше разстилалось голубое безбрежное море, гдѣ бѣлѣли паруса кораблей. Диккенсъ былъ въ восхищеніи. Онъ не могъ работать, все ходилъ и смотрѣлъ, и любовался очаровательной природой.

Вмѣстѣ съ женой Диккенсъ объѣздилъ всю Италію. Больше всего понравилась ему Венеція. Этотъ городъ, построенный на островахъ, съ его старинными дворцами, соборами, съ его волшебной красотой поразилъ воображеніе писателя. Диккенсъ живо припомнилъ прошедшую исторію Венеціи, ея страшныя подводныя тюрьмы, зловѣщія судилища, гдѣ преступникъ выслушивалъ смертный приговоръ, происки и доносы, тайныя убійства, — и Венеція показалась ему вдвойнѣ интересной.