«Задача жизни» у Ибсена (Редько) — ДО

«Задача жизни» у Ибсена.

(Объ Ибсенѣ и о «хмурыхъ людяхъ» Чехова).

«Жизненная задача». — Эти два слова формулируютъ суть жизни для избранниковъ художественнаго творчества Ибсена.

Ярлъ Скуле («Претенденты на корону»), провозгласившій себя королемъ Норвегіи XIII столѣтія, предлагаетъ своему другу-соратнику Ятгейру отказаться отъ своего призванія скальда и жить только для его, короля Скуле, жизненной задачи: овладѣть Норвегіей, отнявъ ее изъ рукъ признаннаго уже народомъ законнаго короля Гакона: «Будь мнѣ сыномъ! Ты получишь отъ меня въ наслѣдіе корону Норвегіи, получишь всю страну, если согласишься быть мнѣ сыномъ, жить ради моей жизненной задачи и вѣрить въ меня».

Скальдъ отвѣчаетъ отказомъ. Онъ говоритъ, что не можетъ пожертвовать своими «несложенными еще пѣснями», которыя для скальда «всегда самыя сладкія». — Скуле находитъ противорѣчіе между этимъ отказомъ и той готовностью «охотно пасть первымъ» за мятежнаго короля, которую скальдъ только что обнаружилъ при извѣстіи объ опасности. Скальдъ отвѣчаетъ: «Человѣкъ можетъ пасть изъ-за жизненной задачи другого; но, если онъ остается живъ, онъ долженъ жить ради своей собственной».

Смерть скальда въ первомъ же сраженіи разрѣшила по своему вопросъ о «несложившихся пѣсняхъ», но все-таки отказаться отъ нихъ, этихъ «самыхъ сладкихъ» пѣсенъ, скальдъ Ибсена не хотѣлъ и не могъ… Жить можно только для своей собственной и при томъ свободно избранной «жизненной задачи». Это — основной мотивъ въ творчествѣ Ибсена.

Для Шекспира «задача жизни» составляла только частную тему, разработанную въ «Гамлетѣ». Для Ибсена это — универсальная тема. Изъ «задачи жизни» онъ сдѣлалъ солнце, вокругъ котораго, какъ центра психологическаго притяженія, вращается человѣческая жизнь… Только безъ астрономическаго равновѣсія. Его замѣняетъ очень часто тяжелая борьба съ другими властными велѣніями человѣческой души. Должны быть удовлетворены и совѣсть, которая перестала быть «коренастою», какъ у древнихъ викинговъ, которые грабили, жгли, убивали, а затѣмъ «веселились какъ дѣти»; и чувство справедливости, которое у современнаго культурнаго человѣка можетъ превращаться порой въ «изнурительную лихорадку справедливости», и чувство невольной отвѣтственности за грѣхи предковъ; и, наконецъ, должны быть удовлетворены тѣ темные факторы, которые заложены въ человѣкѣ самой природой и фатально сказываются въ его наслѣдственной организаціи, физической и духовной… Ибсеновское солнце жизни — центръ притяженія, но не центръ равновѣсія. Зачастую около него, для героевъ Ибсена, концентрируются тяжкія муки неустранимаго душевнаго разлада съ самимъ собой. — И все-таки они ищутъ своей «задачи жизни», и, когда она на лицо, находятъ возможнымъ жить.

Иногда они идутъ къ своей задачѣ съ веселой, молодой бодростью, напѣвая, подобно Фальку («Союзъ молодежи»):

Пусть мой челнъ

Станетъ добычей бушующихъ волнъ..

Не дрогну я, любо мнѣ мчаться!

Иногда они вправѣ сказать, подобно нѣмецкому поэту:

Назвавши тягчайшія скорби,

Тебѣ назовутъ и мою…

потому что задача жизни, ради которой они живутъ, подобно Бранду, требуетъ отъ нихъ тяжелыхъ и мучительныхъ жертвъ. Иногда найденная задача жизни осуждаетъ ихъ на непрестанную борьбу съ своей собственной совѣстью, потому что ихъ «задача» требуетъ отъ нихъ, какъ отъ Сольнесса, жертвъ не своимъ только, а и чужимъ счастьемъ… Но все-таки они и при этихъ условіяхъ находятъ возможнымъ жить: лишь бы была для нихъ ясной ихъ «задача жизни»… Кризисъ для героевъ Ибсена начинается только тогда, когда оказывается, что ихъ задача жизни или психологическій самообманъ, или непосильная тяжелая ноша, или, наконецъ, по тѣмъ или инымъ причинамъ, невозможная и неосуществимая идея. Жизнь становится въ этомъ случаѣ ненужною, лишнею, и неудачники Ибсена быстро сводятъ съ нею окончательные разсчеты.

При такихъ условіяхъ естественно, что для героевъ Ибсена ихъ «жизненная задача» является своего рода абсолютомъ, «не отчуждаемой и не подлежащей размѣну цѣнностью».

Но понятно и другое. Понятно, что для героевъ Ибсена въ частности для героевъ современныхъ пьесъ Ибсена — «задача жизни» слишкомъ нерѣдко осложняется элементомъ трагедіи.

II.

Въ судьбѣ Гакона, норвежскаго короля XIII столѣтія, о которомъ упоминалось выше, трагическій элементъ совершенно отсутствуетъ: о немъ не можетъ быть и рѣчи. — Въ исторической дали семи вѣковъ Ибсену посчастливилось найти правдоподобную скаеку дѣйствительности — человѣка, который совершенно не знаетъ, что значитъ чувствовать себя раздвоеннымъ и у котораго наличность огромной задачи жизни, требующей тяжелыхъ жертвъ, сказывается только въ исключительномъ подъемѣ душевныхъ силъ.

Сущность драмы («Претенденты на корону») такова. — Королевская власть въ рукахъ Гакона, который, однако, владѣетъ ею по волѣ не всей Норвегіи. Власть оспариваютъ у него нѣсколько претендентовъ, которые подвергаютъ сомнѣнію, между прочимъ, королевское происхожденіе Гакона.

Гаконъ — король «будущей» Норвёгіи. Въ Норвегіи XIII столѣтія, только что спаянной изъ отдѣльныхъ, чуждыхъ и взаимновраждебныхъ государствъ, онъ долженъ создать единый норвежскій народъ, сплотивъ въ одно цѣлое и «трондцевъ», и ихъ исконныхъ враговъ «викенцевъ».

Гаконъ вѣритъ въ себя и въ то, что за нимъ помощь Божья. Поэтому, чтобы избавить Норвегію отъ страданій междоусобной войны, онъ предоставляетъ вопросъ о коронѣ, которую носитъ, рѣшенію «Божьяго суда» и народнаго голосованія. И то и другое кончается въ его пользу. «Божій судъ» — испытаніе раскаленнымъ желѣзомъ, которому добровольно подвергается вдова предпослѣдняго короля и мать Гакона, — устанавливаетъ, въ глазахъ народа, королевское происхожденіе Гакона, и народное собраніе вновь признаетъ его королемъ единой Норвегіи. — Счастье продолжаетъ благопріятствовать Гакону, и всѣ его соперники одинъ за другимъ гибнутъ и исчезаютъ, кромѣ одного самаго сильнаго — ярла Скуле, бывшаго опекуна Гакона… Скуле храбръ и даровитъ, властолюбивъ, но честенъ. Скрѣпя сердце, онъ призналъ бы, быть можетъ, власть Гакона, если бы у послѣдняго не было еще одного затаеннаго и умнаго врага. Это — епископъ Николай. Судьба сыграла съ нимъ злую шутку: вдожила въ него жажду власти, дала способности государственнаго человѣка и правителя, но не дала способностей солдата. Всѣ сраженія, въ которыхъ онъ принялъ участіе, не оставляли мѣста сомнѣнію, что Николай Арнессонъ (имя епископа) — не воинъ, что онъ — «трусъ». Но — не солдатъ, значитъ — и не король, какъ это ни нелѣпо кажется «трусу», чувствующему себя созданнымъ для роли короля — гражданскаго правителя. Въ результатѣ онъ превращается въ епископа, который безсильно грезитъ до самой смерти о коронѣ и ненавидитъ Гакона, какъ человѣка, которому дарована физическая возможность сдѣлать то, что подсказываетъ внутренній голосъ и призваніе. Но именно поэтому Гаконъ не долженъ имѣть конечнаго успѣха, поскольку это во власти епископа. — Съ этой цѣлью послѣдній внушаетъ Скуле, что судъ Божій ничего не доказалъ въ вопросѣ о происхожденіи Гакона, кромѣ факта добросовѣстнаго убѣжденія со стороны его родной матери, которая могла не подозрѣвать подмѣна ея ребенка, а между тѣмъ этотъ подмѣнъ возможенъ и вѣроятенъ по условіямъ первыхъ лѣтъ жизни Гакона. Это епископъ доказываетъ Скуле за нѣсколько минутъ до своей смерти… Возможенъ, но не несомнѣненъ. Честолюбивый, но честный Скуле не можетъ ни отказаться отъ короны, составляющей его «задачу жизни», ни рѣшиться взять ее силой по праву… Наконецъ, рѣшается, но отсутствіе твердой вѣры въ себя и въ свое право приводитъ къ пораженію: онъ никогда не можетъ «сжечь всѣ мосты кромѣ, одного», какъ это дѣлаетъ уравновѣшенный Гаконъ, — не можетъ, въ силу этого, воспользоваться самой благопріятной комбинаціей, когда обстоятельства дѣлаютъ удачу возможной… Душевный разладъ норвежскаго Гамлета — полководца разрѣшается смертью… Не найдя въ себѣ силы жить ради своей «задачи», измученный Скуле рѣшаетъ умереть ради торжества объединительной идеи Гакона, которую онъ самъ признаетъ «истинно-королевскою». «Нельзя жить, повторяетъ онъ слова своего друга-скальда, ради жизненной задачи другого, но можно за нее пасть».

Драма изобилуетъ художественными подробностями. Фигуры «пасынковъ Божьихъ» — Скуле (такъ называетъ его Гаконъ) и епископа — превосходно оттѣняютъ «счастливѣйшаго человѣка» — короля Гакона, которому судьба и природа дали все то, что раздѣлили у пасынковъ. Онъ живетъ въ неизмѣнномъ сіяніи своей истинно королевской идеи. Онъ нашелъ въ ней одновременно и жизненный стимулъ, и верховный критерій поведенія. Вопросъ о жертвахъ, разъ рѣчь идетъ объ его «задачѣ», не содержитъ въ себѣ никакихъ мучительныхъ привнесеній ни для Гакона, ни для окружающихъ; даже для тѣхъ, счастьемъ которыхъ ему приходится жертвовать, его поведеніе просто и понятно. Онъ удаляетъ правителемъ на далекую окраину своего ближайшаго друга, отсылаетъ въ почетное изгнаніе свою родную мать, только что выдержавшую «испытаніе желѣзомъ» для подтвержденія его правъ на корону… Потому что, говоритъ онъ, около короля (такого, какъ онъ) не должно быть никого, кто слишкомъ ему дорогъ. — Даже та, которую онъ взялъ въ королевы Норвегіи, для него только мудрая совѣтннца и, дочь побѣжденнаго соперника, которую нужно было взять въ жены. Что она любитъ его, что въ ея глазахъ неудачи отца — не неудачи отца, а торжество ея мужа, — все это онъ видитъ, но ничего не замѣчаетъ: все это слишкомъ далеко отъ него и скользитъ по душѣ, не оставляя прочнаго слѣда.

По началу пьесы Гаконъ, въ изображеніи Ибсена, настолько жёстокъ и прямолинеенъ въ своихъ дѣйствіяхъ, что читатель не можетъ освободиться отъ впечатлѣнія, что дѣло здѣсь не только въ сіяющей задачѣ, а и въ изрядной черствости души… Только когда читатель убѣждается, при дальнѣйшемъ ходѣ событій, что Гакону жаль своего могучаго и опаснаго соперника, что ему тяжело осудить его на смерть и онъ колеблется это сдѣлать, пока тотъ самъ не кладетъ конецъ колебаніямъ, отдавши свирѣпое приказаніе убить сына Гакона — младенца: «убить гдѣ бы онъ ни встрѣтился — убить на тронѣ, убить передъ алтаремъ, убить на груди у матери», только тогда, когда читатель вмѣстѣ съ Гакономъ переживаетъ его радость, что осужденный на смерть Скуле все-таки имѣетъ возможность спастись — эту возможность оставляетъ самъ Гаконъ — образъ Гакона становится человѣчески-привдекательнымъ, и читателю дѣлается яснымъ, что не душевная черствость создаетъ видимую прямолинейностъ Гакона, а только исключительный характеръ и исключительные размѣры его «жизненной задачи». Онъ прямолинеенъ потому, что убѣжденъ, что онъ «избранникъ Божій»; прямолинеенъ потому, что не знаетъ коллизіи между внутреннимъ призваніемъ и голосомъ совѣсти… Все, что могли ему дать природа и счастье, онъ получилъ. И все, что получилъ, все сосредоточилъ на одномъ помыслѣ… И совѣсть спокойна даже тогда, когда онъ переступаетъ, «во имя Божіе» — на порогѣ церкви — черезъ трупъ Скуле, соперника, жаждавшаго власти не ради Норвегіи, а для самого себя — хотя и по праву.

Какъ видитъ читатель, Ибсену понадобились полусказочныя условія, чтобы помирить душевное равновѣсіе и преслѣдованіе напроломъ поставленной себѣ «задачи жизни». Понадобились жизненныя условія Норвегіи XIII-го столѣтія. Но и при этихъ условіяхъ художественная задача Ибсена оказалась, какъ мы видѣли, достаточно трудной и сложной. Чтобы сдѣлать своего однодума-короля психологически возможнымъ и понятнымъ для читателя, Ибсенъ долженъ былъ прибѣгнуть, такъ сказать, къ отрицательной манерѣ письма. Онъ выдвинулъ на первый планъ Скуле и епископа и сравнительно на второмъ планѣ оставилъ центральное по смыслу пьесы лицо — Гакона. Съ особой силой и рѣзкостью подчеркивая душевную драму у «пасынковъ Божьихъ», Ибсенъ заставляетъ читателя руководиться чувствомъ контраста и угадывать то душевное равновѣсіе и покой, которые составляютъ силу и счастье Гакона. Для васъ ясно, что Гаконъ не можетъ быть — по отсутствію причинъ — ни выученнымъ Скуле, ни озлобленнымъ епископомъ. Его портретный контуръ — образъ Гакона не больше, какъ контуръ — становится для васъ заполненнымъ, значительнымъ и правдивымъ, и вмѣстѣ съ тѣмъ для васъ ощутительно ясно, какъ, въ сущности, онъ мало возможенъ (не «мало вѣроятенъ») и отъ какой путаницы условій зависитъ то, что называется спокойнымъ человѣческимъ счастьемъ, даже и при наличности «истинно-королевской идеи».

Аналогичный образъ увѣреннаго обладателя жизненной задачи Ибсенъ создалъ и при современныхъ условіяхъ. Это — Джонъ Габріэль Боркманъ, бывшій директоръ банка, разорившій вкладчиковъ незаконнымъ расходованіемъ средствъ банка, ради торжества своихъ идей «освободить милліоны» изъ нѣдръ рудниковъ и «облагодѣтельствовать десятки, сотни тысячъ людей». Судебный приговоръ, осудившій его на пять лѣтъ тюрьмы, не измѣнилъ его глубокаго убѣжденія, что онъ имѣлъ право такъ поступить, какъ поступилъ, слушаясь своего «непобѣдимаго призванія», и онъ все ждетъ, что къ нему вернутся, станутъ «ползать» передъ нимъ и «умолять» взять снова банкъ въ свои руки…

Въ изображеніи Ибсена получился, однако, виновный банковый дѣлецъ, а не привлекательный Гаконъ въ обстановкѣ XIX столѣтія. — Оно и понятно: чтобы шествіе напроломъ въ преслѣдованіи своего «непобѣдимаго призванія» не имѣло отталкивающаго характера, нужна «истинно-королевская» идея, — нужно, чтобы «задача жизни», подобно задачѣ норвежскаго короля XIII столѣтія, имѣла исключительно высокую моральную цѣнность, ясную для непосредственнаго чувства читателя. Иначе читатель будетъ реагировать на причиненіе страданій другому только какъ на неоправдываемый моральнымъ чувствомъ проступокъ.

Съ своимъ Гакономъ Ибоенъ могъ обратиться къ непосредственному чувству читателя. Освободить родную страну отъ братоубійственныхъ междоусобицъ и создать изъ нея одно общее отечество для вчерашнихъ враговъ — идеи, внутренняя цѣнность которыхъ ясна и безспорна для всякаго, и читатель отвѣчаетъ на художественный образъ опредѣленной, исторически сложившейся эмоціей положительнаго характера… Не то съ Боркманомъ. «Освободитъ милліоны», спрятанные въ землѣ въ видѣ рудъ; на освобожденные милліоны понастроить фабрики, которыя будутъ работать «и днемъ, и ночью»; захватить въ свою власть «всѣ копи, водопады, каменоломни, дороги и пароходныя линія по всему міру»… Все это очень красиво и интересно, какъ техническій замыселъ (конечно, фантастическій), но все это не безспорная «истинно-гражданская» идея; не та всеобъемлющая идея, которая способна захватить читателя, безъ теоретическихъ разъясненій и умственныхъ усилій; не та ясная, безспорная и чарующая идея, ради которой простительны всякія жертвы. И потому читатель не въ состояніи отозваться на грезы Боркмана относительно работающихъ днемъ и ночью фабрикъ сочувотвенной эмоціей радостнаго характера, которая когда бы покрыть собою естественную отрицательную реакцію на тѣ жертвы чужимъ благополучіемъ, которыя разрѣшаетъ себѣ, безъ всякихъ колебаній, Боркманъ… Вѣрно, скорѣе, обратное: непосредственное чувство все, что отзывается такъ называемымъ «дѣломъ», окрашиваетъ, по традиціи, въ невыгодную для «дѣльца» сторону прежде даже, чѣмъ выяснятся соціальныя качества красиво задуманнаго «предпріятія»… Вотъ почему, повинуясь своему непосредственному чувству (а къ нему только и можетъ обращаться художникъ), читатель не можетъ разрѣшить Боркману требовать отъ другихъ жертвы, подобно тому, какъ онъ способенъ это сдѣлать относительно Гакона, и для него (читателя) Боркманъ остается только банковымъ дѣльцомъ, виновнымъ въ нарушеніи довѣрія вкладчиковъ, а отнюдь не героемъ своей жизненной задачи, переживающимъ трагическую коллизию между нею и объективными условіями жизни.

III.

Для героевъ современныхъ пьесъ Ибсена жизненная задача, какъ было замѣчено, очень нерѣдко связана съ тяжелой внутренней драмой. Это, однако, не измѣняетъ отношенія къ ней ни Ибсена, ни его героевъ. «Красота и счастье находятся гдѣ-то внѣ жизни», говоритъ въ одномъ мѣстѣ Чеховъ. Ибсенъ кореннымъ образомъ расходится въ этомъ отношеніи съ нашимъ писателемъ. Правда, счастье — хрупкая и рѣдкая вещь: съ этимъ и онъ вполнѣ согласенъ. Но красота — красота не изгнана изъ жизни; она возможна даже въ мелочахъ жизни. Вмѣстѣ съ энергіей жить она создается наличностью «жизненной задачи», хотя бы по размѣранъ эта задача была очень далекой отъ «истинно-королевской»… Но создается вмѣстѣ съ тѣмъ — зачастую — и внутренняя драма. У современныхъ героевъ Ибсена не только нѣтъ однодумности и внутренняго равновѣсія короля Гакона, но, очевидно, и не можетъ быть. Слишкомъ сложною стала жизнь, а совѣсть, которая еще у Гакона была достаточно «коренастою», стала «слишкомъ мягкою». Современному культурному — въ настоящемъ смыслѣ этого слова — человѣку нужно удовлетворить слишкомъ многимъ требованіямъ, выдвинутымъ эволюціей человѣческаго духа. Вѣдь очень часто удовлетворить своей жизненной задачѣ — значитъ растоптать, какъ это дѣлаетъ «во имя Божіе» Гаконъ, жизненную задачу другого, такую же законную, такую же субъективно цѣнную, какъ моя. Въ этомъ отношеніи все преимущеоство на сторонѣ древнихъ викинговъ: они, какъ простую воду, пили медъ и крѣпкое вино, но и какъ простую воду — лили человѣческую кровь. Эти представители пережитого прошлаго могли съ легкимъ сердцемъ идти напроломъ, относясь къ окровавленнымъ трупамъ и враговъ, и друаей, какъ къ простой законной подробности жизни.

Но время «коренастой» совѣсти прошло, и жизнь пошла по другому руслу.

Вся исторія сложилась въ сторону развитія норальнаго чуветва, повышенія цѣнности жизни и счастья одного въ главахъ другого и, слѣдовательно, въ сторону «мягкой» совѣсти.

Современному герою Ибсена нужно удовлетворить не только голосу призванія и голосу чести, какъ старымъ викингамъ, но и болѣзненному чувству отвѣтственности за себя (Сольнессъ), на своихъ предковъ (Роснеръ) и даже на особо благопріятныя условія, въ которыхъ проходитъ его личная жизнь (Фьельдбо въ «Союзѣ молодежи»).

Каково отношеніе къ этому процессу смягченія «коренастой» совѣсти со стороны самого Ибсена? Для многихъ онъ пѣвецъ «коренастой» совѣсти и обличитель «мягкой»: онъ не прочь былъ бы видѣть возрожденіе первой и исчезновеніе — ради счастья личности — второй… Это несомнѣнное недоразумѣніе. Въ пьесахъ Ибсена есть обладатели такой здоровой совѣсти, есть жаждующіе такой здоровой совѣсти, но въ конечномъ результатѣ вопросъ о ней разрѣшается далеко не такъ просто — въ смыслѣ устройства совмѣстнаго существованія на началахъ звѣриныхъ.

Въ этомъ отношеніи представляетъ особый интересъ «Росмергольмъ». Напомнимъ содержаніе этой драмы.

Росмеръ — потомокъ стариннаго рода; бывшій пасторъ. Его предки — все «корректные и честные люди» — представители такъ называемыхъ патріархальныхъ воззрѣній, считали нужнымъ держать окружающее населеніе въ подчиненіи и моральной приниженности. Подъ вліяніемъ перемѣнившагося міросозерцанія, Росмеръ дѣлаетъ себѣ задачу жизни изъ искупленія исторической вины своихъ предковъ. Всѣмъ своимъ вліяніемъ — и личнымъ, и какъ потомка Росмеровъ — онъ долженъ воспользоваться для духовнаго освобожденія приниженныхъ его предками людей. Въ его мечтахъ они живутъ уже «радостными аристократами духа» въ противоположность мрачнымъ аристократамъ духа его предкамъ. Этотъ переворотъ въ душѣ консерватора пастора совершился подъ вліяніемъ одаренной дѣвушки Ревекки Вестъ. Духовная эмансипація населенія — это собственно ея мысль. Она задумала провести ее въ жизнь руками Росмера (это одна изъ обычныхъ формъ, въ которыхъ отливается «задача жизни» у женщинъ Ибсена) и нашла возможность укрѣпиться въ его домѣ, его семьѣ (Росмеръ женатъ)… Скоро отношенія осложняются страстнымъ чувствомъ Ревекки къ Росмеру. Жена Росмера — хорошій, но консервативный по складу ума человѣкъ — стоитъ, очевидно, на дорогѣ Ревекки: Ревекки-борца и еще больше Ревекки-женщины.

Въ результатѣ Ревекка, которая сознательно культивируетъ въ себѣ то, что называетъ «безстрашною волей», рѣшаетъ сдѣлать «выборъ между двумя жизнями» (Росмера и его жены) и доводитъ жену Росмера до сознанія, что для мужа она тяжелая помѣха. Какъ преданный и любязій человѣкъ, та находитъ выходъ въ самоубійствѣ. Дорога къ счастью личному и къ выполненію двойной «задачи жизни» открывается, но вмѣстѣ съ тѣмъ и закрывается. Росмеръ узнаетъ разными путями, что его жена покончила съ собой не въ припадкѣ безумія, какъ онъ полагалъ, а сознательно жертвуя собой; узнаетъ и тѣмъ самымъ теряетъ и вѣру въ свою способность «перерождать» людей, и состояніе «безвинностиы, въ которомъ онъ находилъ до сихъ поръ необходимую ему бодрость духа… Но это отнюдь не вызываетъ бурнаго протеста со стороны виновницы всего — Ревекки. Она сама уже не прежняя, не „безстрашная“. Подъ вліяніемъ совмѣстной жизни съ Росмеромъ, гипнозъ безстрашія утратилъ силу (вмѣстѣ съ чувствомъ бурной страсти). Она невольно поддалась очарованію утонченной душевной организаціи своего друга (онъ остался для нея только другомъ: это высшее, что цѣнитъ въ ихъ отношеніяхъ Росмеръ). Она признается въ своей винѣ относительно его покойной жены и признается, что она не въ силахъ была взять счастье для нихъ обоихъ, которое она такъ „безстрашно“ завоевала, потому что у нея исчезла, по ея словамъ, „прежняя, безстрашная воля, которая хотѣла освободиться… у нея теперь нѣтъ больше силы — нѣтъ положительной силы“.

Росмеръ. Какъ объясняешь ты, что съ тобой произошло?

Ревекка. Міровоззрѣніе Росмеровъ или, вѣрвѣе, твое иіровоззрѣніе — заразило мою волю.

Росмеръ. Заразило?

Ревекка. И сдѣлало ее больной. Поработило ее законамъ, которые прежде не имѣли для меня значенія. Ты и жизнь съ тобой облагородили мою душу.

Нравственный кризисъ, осложненный утратой вѣры въ свѣтившую обоимъ задачу жизни, разрѣшился новымъ двойнымъ самоубійствомъ Ревекки и Росмера.

Такимъ образомъ „хилая“ совѣсть въ глазахъ Ревекки является результатомъ привнесенія въ человѣческую жизнь какого-то высшаго начала, которое „заражаетъ“ совѣсть, дѣлаетъ ее „больной“, но вмѣстѣ съ тѣмъ является чѣмъ-то безспорнымъ и облагораживающимъ душу. Перенесеніе морали старыхъ викинговъ въ современную жизнь невозможно не только по объективнымъ, но и по субъективнымъ причинамъ. Хилый совѣстью и обреченный на бездѣйствіе Росмеръ вамъ все-таки — повидимому, и Ибсену — ближе, чѣмъ даже Гаконъ съ своей коренастой совѣстью и „истинно-королевской идеей“. Быть можетъ, виноватъ въ этомъ присущій современному человѣчеству культъ человѣческаго страданія. Давно уже вся коллективная жизнь живетъ насчитъ страданія лучшихъ. Въ концѣ концовъ, это страданіе лучшихъ для разума стало не только прочнымъ залогомъ возможности общаго счастья, но и почти синонимомъ этого счастья. Получилось странное противорѣчіе въ душевномъ укладѣ, въ силу котораго современный человѣкъ, жаждующій покоя и счастья, мало понимаетъ спокойную красоту Венеры или, если угодно, понимаетъ ее съ какимъ-то мучительнымъ чувствомъ укора; но понимаетъ Мадонну, которая знаетъ, что Сынъ ея будетъ распятъ на крестѣ… Этотъ культъ страданія, какъ страданія, отмѣтилъ, кажется, Гейне. По его словамъ, умирающей собакѣ страданія придаютъ сходство съ человѣкомъ.

Но мы отклонились въ сторону. Какъ бы ни объяснять исчезновеніе коренастой совѣсти, фактъ тотъ, что ея у современныхъ людей нѣтъ; она замѣнилась до странности болѣе цѣнною — „хилою“ совѣстью. А эта „хилая“ совѣсть очень часто стоитъ на дорогѣ, когда человѣкъ пытается идти напроломъ къ своей жизненной задачѣ…. И не только, когда онъ виновенъ — какъ Ревекка и до извѣстной степени Росмеръ — въ юридическомъ смыслѣ этого слова, но и тогда, когда никакой вины по существу нѣтъ и человѣкъ только „безъ вины виноватъ“ въ своихъ собственныхъ глазахъ.

IV.

Едва ли не самымъ обездоленнымъ въ этомъ отношеніи является „Строитель Сольнессъ“. У него есть задача жизни, по своимъ размѣрамъ не уступающая задачѣ Гакона.

Символическій „строитель“ въ области человѣческаго духа, онъ въ началѣ своей дѣятельности, по традиціи (онъ — бывшій крестьянинъ), строилъ въ качествѣ высшаго, на что онъ способенъ, церкви и колокольни {Въ первый періодъ духовнаго строительства Сольнессъ опирается на базу религіозныхъ вѣрованій (постройка церквей и колоколенъ); во второй — перестраиваетъ жизнь, внося въ нее благополучіе, но не выходя изъ сферы прямыхъ и конкретныхъ нуждъ людей (постройка уютныхъ домовъ и очаговъ); въ третій — перестраиваетъ повседневную жизнь, внося въ нее идеальный элементъ (постройка домовъ съ башнями); въ четвертый — превращаетъ идеалъ въ самостоятельную цѣль жизни (воздушные замки на каменномъ фундаментѣ. Вліяя на міроразумѣніе окружающихъ и жены, онъ создаетъ въ ихъ душѣ „пожары“ и гибель всего, съ чѣмъ они сроднились, чѣмъ жили и были счастливы. Новое міроразумѣніе не даетъ (многимъ) того покоя и счастья, которое давали старыя религіозныя воззрѣнія. — Вотъ общій смыслъ символовъ въ пьесѣ (Какъ извѣстно, Ибсенъ вложилъ въ пьесу много подробностей о себѣ, какъ писателѣ).

Само собой разумѣется, что драма Ибсена имѣетъ характеръ общаго символа, и въ лицѣ Сольнесса мы вправѣ видѣть всякаго новатора, всякаго реформатора, „задача“ котораго требуетъ жертвъ во имя идеала.} Но церкви и колокольни безсильны дать человѣку то, что ему больше всего нужно, — краcоту человѣческаго cчаcтья; они только прибѣжища для человѣческаго несчастія. „Строитель“ рѣшается измѣнить традиціонному строительству. Отнынѣ онъ будетъ строить только свѣтлыя, уютныя жилища для людей, красивыя и веселыя гнѣзда и для дѣтворы, ихъ матерей и отцовъ». Съ увѣреннымъ вызовомъ «строитель» обращается къ Богу, которому служилъ «съ такимъ честнымъ и теплымъ чувствомъ»: — «Слушай, Всемогущій! Съ этихъ поръ и я хочу быть свободнымъ строителемъ. Въ своей области. Какъ Ты въ своей. Я никогда не буду больше строить церквей. Только жилища для людей». И такъ же, какъ раньше, когда онъ строилъ церкви и колокольни, его строительная дѣятельность сопровождается успѣхомъ; дальше больше: его почти «преслѣдуетъ» успѣхъ, какъ другихъ преслѣдуютъ несчастье и горе… Но этотъ неизмѣнный успѣхъ не приноситъ ни покоя, ни счастья. «Строитель» вѣчно помнитъ о тѣхъ жертвахъ, которыя связаны — не для него, къ сожалѣнію — съ перемѣной въ его строительной дѣятельности. Въ однѣхъ жертвахъ онъ не повиненъ, какъ не повиненъ, по существу, въ болѣзни и бездѣтности своей жены. Память, однако, не перестаетъ связывать эти несчастья близкаго человѣка съ его первымъ успѣхомъ. Его женѣ такъ легко и привычно жилось въ старомъ домѣ отцовскихъ воззрѣній. Домъ былъ снаружи похожъ на «большой мрачный и безобразный ящикъ», но внутри было «очень хорошо и уютно».

Сольнессу страстно хотѣлось, чтобы этотъ домъ сгорѣлъ и далъ ему случай построить первый настоящій домъ. И домъ дѣйствительно сгорѣлъ, сгорѣлъ по чистой случайности, — не въ силу его попустительства. На его мѣстѣ Сольнессъ выстроилъ то, что хотѣлъ, и на желанной постройкѣ создалъ себѣ славу лучшаго «строителя». А для его жены послѣдствіемъ пожара была болѣзнь, смерть близнецовъ ея, которыхъ она сама кормила и потеря навсегда надежды быть матерью. Сгорѣло ея міросозерцаніе: сгорѣли «кружева» жизни, передававшіяся изъ поколѣнія въ поколѣніе, сгорѣли «куклы» ея дѣтскихъ воспоминаній и традиціонныхъ вѣрованій. Алина (жена Сольнесса) признается, что, когда около нея не было мужа, она никогда не разставалась съ этими старыми «куклами», и ихъ она оплакиваетъ такъ же неутѣшно, какъ своихъ двухъ малютокъ…

«Пожары» очень часто предшествуютъ «строительству» и, нужно думать, «строитель» видѣлъ не одинъ такой, какой изуродовалъ жизнь его жены. Но тутъ послѣдствія пожара слишкомъ на глазахъ. Слишкомъ близкій человѣкъ (припомните выраженіе Гакона: «около короля не должно быть никого, кто слишкомъ ему дорогъ») утратилъ навсегда то, чѣмъ живъ самъ Сольнессъ, и жена его заживо стала «мертвою», по его выраженію. Когда юная энтузіастка Гильда, во время бесѣды внезапно спрашиваетъ: «Теперь вы думаете о ней» (объ Алинѣ)? Онъ отвѣчаетъ: «Да. Больше всего объ Алинѣ. Потому что у Алины… у нея тоже было свое жизненное призваніе. Совершенно такъ же, какъ у меня… Но ея призваніе должно было быть разбито, уничтожено, оттѣснено, для того, чтобы мое повело къ своего рода великой побѣдѣ», и на недоумѣвающіе вопросы Гильды, «волнуясь и нѣжно» — по авторской ремаркѣ — разъясняетъ сущность «задачи жизни», какъ она представлялась его женѣ: «Ростить дѣтскія души, Гильда! Воздвигать ихъ такъ, чтобы онѣ могли рости въ уравновѣшенности и благородныхъ, прекрасныхъ формахъ. Чтобы изъ нихъ вышли прямыя взрослыя души. Вотъ къ чему у Алины было призваніе… и все это пропало безъ употребленія… навѣки… Точь въ точь какъ пепелъ послѣ пожара».

Во всемъ этомъ онъ, конечно, не виноватъ, если пользоваться терминологіей юристовъ, но для себя самого онъ виноватъ — виноватъ уже потому, что хотѣлъ этого символическаго пожара.

Къ этому присоединяются (у Ибсена драма всегда сложная) еще и сомнѣнія, возникшія у Сольнесса относительно внутренней цѣнности его задачи жизни. — Гаконъ чувствовалъ себя избранникомъ божьимъ; Сольнессъ чувствуетъ себя бунтовщикомъ, взявшимъ на себя всю отвѣтственность за успѣхъ. И вотъ люди, слѣдуя его совѣтамъ, строятъ дома, но не хотятъ имѣть на этихъ домахъ ничего, что уходило бы въ высь къ небу, подобно старымъ колокольнямъ и церквамъ. Въ концѣ концовъ, оказывается, что, если не давали счастья эти старыя прибѣжища людей, то не больше дали и его символическіе дома безъ башенъ. Онъ чувствуетъ, что все дѣло можно поправить надстройкой этихъ башенъ, но жизненная усталость сказывается и его надорванныхъ силъ уже недостаточно. Съ другой стороны, его «задача жизни» обошлась ему слишкомъ дорого (по его выраженію), чтобы онъ могъ добровольно уступить ее другому, который оттѣснитъ стараго «строителя», оставивъ въ его жизни только одну перенесенную муку. Онъ готовъ — на этотъ разъ уже сознательно — растоптать чужое призваніе, лишь бы не пріобрѣсти въ лицѣ Рагнара (его помощника) возможнаго замѣстителя — талантливаго замѣстителя — въ «строительствѣ». Противорѣчіе между поведеніемъ, основной идеей его строительства и его «задачей жизни» онъ сознаетъ, конечно, когда говоритъ (по ремаркѣ Ибсена, «подавленнымъ голосомъ и съ внутреннимъ волненіемъ»):

«Слушайте внимательно, что я вамъ скажу, Гильда. Все, что мнѣ дано создавать, строить, воздвигать, все прекрасное, уютное, свѣтлое… возвышенное (домаетъ руки)… все это я долженъ искупать. Платить за это. Не деньгами, а человѣческимъ счастьемъ. И не только своимъ, но и чужимъ… И каждый Божій день я долженъ видѣть, какъ плата все заново вносится. Все вновь, все вновь… вѣчно вновь!» Но практическое послѣдствіе этого — только усиленіе душевнаго разлада. Когда при немъ говорятъ объ его счастьѣ, онъ слушаетъ это «съ мрачной улыбкой», по ремаркѣ Ибсена, и разъясняетъ это «счастье» Гильдѣ: «…люди называютъ это счастьемъ! Но я вамъ скажу, какъ ощущается это счастье! и ощущаю его, какъ больное мѣсто на груди лишенной кожи. И вотъ являются помощники и слуги и снимаютъ куски кожи у другихъ людей, чтобы закрыть мою рану! Но раны этой не залѣчить. Никогда… никогда! О, если бы знали, какъ иногда это жжетъ и рѣжетъ!»

Устранить душевный разладъ, парализующій «строительство» Сольнесса беретъ на себя Гильда. — Въ принципѣ она представитедь «коренастой» совѣсти, какъ и Ревекка. Если она и заставляетъ Сольнесса сдѣлать все, что хочетъ для себя Рагнаръ, то только потому, что поступить иначе недостойно ея строителя; потому что — въ принципѣ — она не хочетъ считаться ни съ чьимъ горемъ, разъ дѣло идетъ о «строителѣ» и его «задачѣ». «У васъ слишкомъ мягкая совѣсть», говоритъ она Сольнессу, «такъ сказать, нѣжная. Не выноситъ ударовъ, не можетъ ни поднять, ни нести ничего тяжелаго». И на вопросъ Сольнесса: «Какою же должна быть совѣсть, если можно спросить?» отвѣчаетъ: «у васъ мнѣ бы лучше всего хотѣлось, чтобы совѣсть была… ну… очень крѣпкая».

Она настаиваетъ на томъ, чтобы Сольнессъ закончилъ все, что задумалъ 10 лѣтъ тому назадъ. Онъ долженъ побороть свои сомнѣнія, принижающія его еилы, долженъ чувствовать себя, какъ встарь, долженъ подняться на «головокружительную высоту», а затѣмъ онъ долженъ, вмѣстѣ съ нею, приняться за осуществленіе его идеи: за постройку единственнаго, въ чемъ можетъ житъ человѣческое счастье — «воздушные замки» человѣческихъ идеаловъ «на каменномъ фундаментѣ» дѣйствительныхъ нуждъ, ни съ кѣмъ и ни съ чѣмъ (въ своемъ прошломъ) не считаясь.

Попытку подняться на «головокружительную» высоту требованій юной дѣвушки ободренный Сольнессъ дѣлаетъ: счастливо поднимается, вѣнчаетъ вѣнкомъ свой символическій домъ съ высокой башней, «уходящей въ небо», но силъ удержаться у него не хватаетъ; онъ падаетъ и разбивается на смерть.

Н. К. Михайловскій назвалъ Сольнесса «изъѣденнымъ совѣстью человѣкомъ». Это совершенно точное опредѣленіе его душевнаго состоянія. И причина, какъ мы видимъ, въ томъ, что ему съ самаго начала не свѣтитъ его «истинно-строительская» идея — такъ же, какъ Гакону свѣтила его «истинно-королевская», когда онъ посылалъ свою мать въ почетное изгнаніе. Для Гакона его «истинно-королевская» идея была одновременно и стимуломъ, и верховнымъ оправданіемъ. Не было никакой другой задачи, которая могла бы сравниться съ его задачей и всякая должна была уступить «во имя Божіе». У Сольнесса такого объективнаго масшиаба нѣтъ. Онъ умѣетъ цѣнить задачи только съ объективной точки зрѣнія. "У нея тоже было свое жизненное привзаніе. Совершенно такъ-же, какъ и у меня, " говоритъ онъ о женѣ. — Между тѣмъ задача Сольнесса обладаетъ несомнѣнной объективной цѣнностью. Ею же живетъ Гильда и изъ моральнаго содѣйствія Сольнессу дѣлаетъ свою собственную «задачу жизни».

Что касается Гильды, въ принципѣ — какъ мы видѣли — она готова ничѣмъ не стѣесняться: дебатируя вопросъ о крѣпкой и нѣжной совѣсти, она говоритъ Сольнессу: «…Да почему мнѣ и не быть хищной птицей! Почему и мнѣ не выходить на добычу? Захватить ту добычу, которая мнѣ нравится? Разъ я могу запустить въ нее свои когти? И удержать ее?» Но лишь только приходится столкнуться съ живымъ человѣческимъ горемъ, какъ дѣломъ ея рукъ, и она превращается въ «хилаго человѣка», не чувствуя, напр., въ себѣ способности добить злополучную жену Сольнесса, отнявъ у вся Сольнесса, хотя бы и въ интересахъ будущихъ «воздушныхъ замковъ»… «Я не могу поступить нехорошо съ человѣкомъ, котораго я знаю», признается она Сольнессу. «Не могу отнять… чего нибудь»…

Таковы взаимныя отношенія между «задачей жизни» и совѣстью у современныхъ героевъ Ибсена. Имъ не достаетъ того, что было въ пору полузвѣриныхъ отношеній между людьми и что безвозвратно исчезло въ силу «облагороженія» человѣческой природы. Они уже не способны идти напроломъ къ намѣченной цѣли — спокойные, ясные и уравновѣшенные, не смущаясь чужимъ страданіемъ, подобно старымъ викингамъ. Задача жизни можетъ порою превратить ихъ жизнь въ тяжелое испытаніе. Но все же они будутъ жить, будутъ знать, для чего живутъ и для чего страдаютъ, — пока имъ сіяетъ ихъ задача жизни… Пока она сіяетъ, они не «лишніе» люди. Они только мучащіеся люди!

V.

Мы переходимъ съ анализу душевной драмы у лишнихъ людей Ибсена.

«Лишніе» люди — это, конечно, «не приспособленные» къ жизни или «не приспособившіеся». Обыкновенно въ словѣ «лишніе» слышится извѣстный укоръ по отношенію къ тѣмъ, которые не сумѣли приспособиться. Объ Ибсенѣ вѣрнѣе было бы сказать обратное.

Какъ психологъ, онъ считаетъ счастье крупнымъ факторомъ не только дѣйствительнаго, но и моральнаго характера: по Ибсену «радость облагораживаетъ» (Росмеръ), а «горе дѣлаетъ человѣка злымъ и суровымъ» (Альмерсъ въ «Маленькомъ Энольфѣ»). Тѣмъ не менѣе авторскія симпатіи его всего меньше принадлежатъ людямъ, которые спокойны и счастливы въ силу присущей имъ нетребовательности, и ни къ кому онъ такъ жестко и пренебрежительно не относится, какъ къ приспособившимся и приспособляющимся — при всякихъ условіяхъ жизни. «Онъ никогда не хочетъ большаго, чѣмъ можетъ», иронически отзывается объ одномъ изъ своихъ единомышленниковъ неудачникъ Брендель въ «Росмергольмѣ», и симпатіи Ибсена явно на сторонѣ этого неудачника, въ итогѣ всей своей жизни нашедшаго только «тоску по великому Ничто», какъ онъ шутитъ на свой счетъ передъ смертью. Въ глазахъ Ибсена люди, которые никогда не хотятъ того, чего не могутъ, никогда, конечно, не могутъ быть безполезными; но на то не въ нихъ и источникъ творческихъ силъ, создающихъ будущее; не въ нихъ залогъ этого будущаго и не въ нихъ причина неизбѣжности роста человѣческаго духа и пересозданія жизни на иныхъ началахъ.