Дендизм и Джордж Бреммель (Барбе д-Оревильи) — ДО

ДЭНДИЗМЪ и Джорджъ Брэммель.

ПЕРЕВОДЪ

М. Петровскаго,

ВСТУПИТЕЛЬНАЯ СТАТЬЯ М. Кузмина.

МОСКВА «Альціона» 1912

Il est plus difficile de plaire aux gens de sang-froid que d'être aimé de quelques âmes de feu. Traité de a Princesse (Inédit)

ПРЕДИСЛОВІЕ.

Какъ бы ни углублялъ самъ Барбэ д’Оревильи понятія «дэндизма», говоря, что это не только искусство завязывать галстуки, какъ бы ни старались его поклонники и толкователи сдѣлать изъ его блестящей и парадоксальной книги катехизисъ индивидуальной психологіи, — тѣмъ не менѣе эта книга о модѣ, можетъ быть о модѣ внутренней, у о психологической манерѣ «завязывать галстуки», но своего рода «хорошій тонъ» скорѣе для внѣшняго поведенія и внѣшняго мышленія цѣлаго литературнаго поколѣнія. Едва ли люди не литературы знали и оцѣнили эту книгу, примѣчательную, какъ документъ и какъ удивительный фейерверкъ парадоксовъ, словечекъ и изреченій. Мы не хотимъ нисколько умалить значеніе этой книги, говоря, что она — о модѣ, такъ какъ придаемъ послѣднему слову болѣе широкое значеніе. Mode, fashion, образъ жизни, уставъ, укладъ, — это все, что въ данный моментъ признается извѣстнымъ кругомъ общества за общепринятое, за надобное, за приличное. Всѣхъ бы поразило выраженіе: «У старообрядцевъ мода при началѣ службы дѣлать семипоклонный началъ», такъ же какъ: «По уставу при сюртукѣ не полагается бѣлаго галстука», — межъ тѣмъ какъ разница вся въ томъ, что первый обычай касается церковной практики и освященъ столѣтіями, а вторая подробность относится къ туалету и освящена лишь десятками лѣтъ или даже минутой, — но сущность ихъ одинакова. Нѣсколько такихъ минутъ запечатлѣлъ въ своей книгѣ о дэндизмѣ и Барбэ д’Оревильи, внося много личнаго и отчасти творя моды, нежели ихъ документируя. Но не такъ ли поступалъ и Оскаръ Уайльдъ, часть афоризмовъ котораго нужно признать не за индивидуальныя утвержденія, а за мнѣнія современнаго ему кружка эстетовъ. Въ этой области, какъ и во всякой другой, конечно, единичное и коллективное творчество разнятся другъ отъ друга, и то, что сегодня мнѣніе и парадоксъ д’Оревильи или Уайльда, не можетъ ли завтра быть параграфомъ общаго устава моды. И хотя Дэндизмъ имъ понимается какъ бунтъ индивидуальнаго вкуса противъ нивелировки и тиранніи моды, не служитъ ли этотъ самый протестъ извѣстной модой, уже имѣвшей прецеденты въ итальянскомъ ренесансѣ, гдѣ всѣ одѣты по разному, ни одинъ человѣкъ не хочетъ быть похожимъ на другого и даже одна нога стремится разниться отъ другой цвѣтомъ?

Капризность и произвольность этой книги придаетъ ей особую остроту и привлекательность, можетъ быть нѣсколько уменьшая ея значеніе практическаго кодекса.

Какъ извѣстно, появленіе этой вещи имѣло мѣсто въ 1845 году наканунѣ перелома, совершившагося въ творчествѣ Барбэ д’Оревильи, когда онъ вернулся къ католичеству и средневѣковью съ ихъ укладомъ, утварью и обстановкой, нѣсколько напоминая Рэскина и предвосхищая Гюисманса. Хотя на ряду съ католическими изслѣдованіями, онъ не оставляетъ и модныхъ хроникъ, написанныхъ истиннымъ дэнди. Его статьи, какъ его внѣшность, поведеніе, были проникнуты какимъ-то наивнымъ и трогательнымъ достоинствомъ, но мы должны признаться, что вполнѣ понимаемъ улыбку современниковъ при видѣ этой пламенной и нѣсколько ходульной, романтически протестующей и наивной, непримиримой и дѣтски простой фигуры. Безусловно, предметъ, трактуемый въ «Дэндизмѣ», — подлинное достояніе искусства и большій, можетъ быть, нежели спортъ и военное дѣло; какая-то пятнадцатая муза (которыхъ вообще слишкомъ мало) — муза моды вдохновляла эту горячую, упрямую, можетъ быть нѣсколько смѣшную голову.

Барбэ д’Оревильи занималъ видное мѣсто въ переходной отъ романтизма (но въ прозѣ, кромѣ жестокостей В. Гюго и Е. Сю — не болѣе ли классическаго, нежели это принято думать?) къ натурализму и снова романтическому декадентству и символизму. Этимъ переходнымъ положеніемъ объясняется недостаточное признаніе этой самой по себѣ противорѣчивой, причудливой, вызывающей и обаятельной фигуры. Но зоркій глазъ сумѣетъ примѣтить въ этой рѣдкости, ихтіозаврѣ горячее сердце, простое и наивное, подлиннаго великаго поэта.

М. Кузминъ.

СЕЗАРУ ДАЛИ,

редактору

«REVUE DE L’ARCHITECTURE».

Дорогой Дали!

Семнадцать лѣтъ тому назадъ я писалъ Вамъ:

«Пока Вы путешествуете, дорогой Дали, и пока память Вашихъ друзей не знаетъ, гдѣ найти Васъ, вотъ нѣчто (я не смѣю сказать: книга), что будетъ дожидаться Васъ у Вашего порога. Это — статуэтка человѣка, который и не заслуживаетъ, пожалуй, ничего иного, кромѣ статуэтки: достопримѣчательность быта и исторіи, мѣсто которой на этажеркѣ вашего рабочаго кабинета.

«Брэммель не принадлежитъ къ политической исторіи Англіи. Онъ соприкоснулся съ ней по своимъ связямъ, но не входитъ въ нее. Его мѣсто въ исторіи болѣе высокой, болѣе общей и болѣе трудной для написанія, — въ исторіи англійскихъ нравовъ, ибо политическая исторія не захватываетъ всѣхъ общественныхъ уклоновъ, а изучаемы должны быть всѣ. Брэммель былъ выраженіемъ одного изъ этихъ уклоновъ; иначе его вліяніе было бы необъяснимо. Описать его, изслѣдовать, показать, что вліяніе Брэммеля не было поверхностно, все же могло бы быть темой для книги, которую забылъ написать Бэйль (Стендаль) и которая соблазнила бы Монтескье.

«Къ несчастью, я не Монтескье и не Бэйль, не орелъ и не рысь; но все же я старался разобраться въ томъ, на что многіе, конечно, не удостоили бы потратить объясненій. Что я увидѣлъ, я и предлагаю Вамъ, дорогой Дали. Вамъ, который чутокъ къ изящному, какъ женщина и какъ артистъ, и который отдаетъ себѣ отчетъ въ его власти, какъ мыслитель, Вамъ хочу я посвятить этотъ этюдъ о человѣкѣ, почерпнувшемъ свою славу изъ своего изящества. Если бы я написалъ этюдъ о человѣкѣ, почерпнувшемъ славу изъ силы своего ума, то и тогда я смѣло могъ бы посвятить его Вамъ, обладателю столькихъ дарованій.

«Примите же это какъ знакъ дружбы и какъ воспоминаніе о болѣе счастливыхъ дняхъ, когда мы видѣлись чаще, чѣмъ теперь.

«Преданный вамъ «Ж. А. Барбэ д'Оревильи.

«Пасси, вилла Beauséjour. 19 сентября 1844 г.»

Такъ вотъ, мой другъ, въ этомъ посвященіи, которому уже семнадцать лѣтъ, я не измѣню сегодня ни одного слова, и это будетъ первый случай, когда семнадцать лѣтъ протекли, ничего не измѣнивъ.

Пусть оно останется неприкосновеннымъ, какъ дружба, которой оно было выраженіемъ и которая осталась между нами неизмѣнной, безоблачной и непрерывной. Я не всегда имѣлъ такую удачу въ дружбѣ, какъ съ Вами, нетронутой временемъ колонной среди моихъ развалинъ! Семнадцать лѣтъ! Вамъ извѣстно, какъ этотъ презрѣнный Тацитъ, всегда несносный, ибо всегда правдивый, называетъ этотъ длинный рядъ дней, о которыхъ, быть можетъ, мнѣ лучше было бы умолчать, если бы съ печалью о прожитомъ, дорогой Дали, я не соединялъ, по крайней мѣрѣ, радостнаго права сказать, что я остался къ Вамъ тѣмъ же, какимъ я былъ вотъ уже столько лѣтъ, и, такъ какъ все въ этой книгѣ фатовство, похвалиться моими неумирающими чувствами.

Ж. А. Барбэ д'Оревильи.

Парижъ, 29 сентября 1861 г.

ПРЕДИСЛОВІЕ КО ВТОРОМУ ИЗДАНІЮ.

Эта книга едва ли можетъ считаться вторымъ изданіемъ. Отпечатанная въ немногихъ экземплярахъ нѣсколько лѣтъ тому назадъ, она была роздана собственноручно немногочисленнымъ лицамъ, и такого рода малая и сокрытая ея гласность принесла ей счастье, — будетъ ли ей столь же благопріятной и та широкая, на которую рѣшаются теперь?.. Легкій шорохъ молвы, онъ, какъ женщины: настигаетъ, когда дѣлаешь видъ, что отъ него бѣжишь. Въ этомъ дьявольскомъ мірѣ лучшимъ средствомъ создать себѣ успѣхъ, быть можетъ, было бы организовать нескромныя разоблаченія тайнъ.

Но авторъ Не былъ столь глубокомысленъ, когда издавалъ эту бездѣлку. Въ то время его мало занимали слава и литературныя дѣла. О, еще бы! Онъ былъ занятъ иными нарядами, чѣмъ нарядомъ собственной мысли, и иными заботами, чѣмъ о томъ, чтобы его читали. Впрочемъ, надъ заботами тѣхъ дней онъ самъ теперь смѣется, ибо такова жизнь. Не вся ли она здѣсь, въ этой смѣнѣ, возобновляющейся непрестанно, въ смѣнѣ заботы и насмѣшки?..

Авторъ Дэндизма и Джорджа Брэммеля не былъ дэнди (и чтеніе этой книги достаточно ясно покажетъ почему), но онъ былъ въ той порѣ юности, которая побудила лорда Байрона сказать съ его меланхолической ироніей: «Когда я былъ красавцемъ съ вьющимися локонами»…; а въ тѣ дни сама слава не перевѣсила бы на вѣсахъ и одного изъ этихъ локоновъ. Итакъ онъ написалъ безъ авторскихъ претензій, у него были другія, будьте покойны, дьяволъ тутъ ничего не лишился. Онъ написалъ эту маленькую книжку единственно затѣмъ, чтобы доставить удовольствіе самому себѣ и тридцати лицамъ, своимъ неизвѣстнымъ друзьямъ, въ которыхъ нельзя быть слишкомъ увѣреннымъ, какъ нельзя безъ тщеславнаго фатовства похвалиться тѣмъ, что имѣешь тридцать друзей въ Парижѣ, Такъ какъ у него не было недостатка въ фатовствѣ, то онъ полагалъ, что ихъ имѣетъ, и дѣйствительно имѣлъ. Да будетъ ему разрѣшено это высказать, ибо онъ сталъ скроменъ: онъ нашелъ себѣ тридцать читателей для своихъ тридцати экземпляровъ. Это не было Битвой Тридцати, это было сочувствіемъ Тридцати.

Будь эта книга написана о чемъ-нибудь великомъ или о какомъ-нибудь великомъ человѣкѣ, она, конечно, канула бы со своими тридцатью экземплярами въ то безмолвное невниманіе, которое подобаетъ великому и неуклонно платится ему мелкимъ; но она была написана о человѣкѣ суетномъ и сходившемъ за самый законченный образецъ элегантной суетности въ обществѣ весьма требовательномъ. А въ свѣтѣ каждый считаетъ себя элегантнымъ или стремится быть имъ. Даже тѣ, что отказались отъ этой мысли, хотятъ все таки знать толкъ въ элегантности, и вотъ почему книгу читали. Глупцы, которыхъ я не назову, хвастались, что ее поняли, и я ручаюсь моему издателю, что они ее раскупятъ. Повсемѣстное фатовство! Фатовство, создавшее первый успѣхъ, создастъ и второй этой вещицѣ, на первой страницѣ которой была сдѣлана попытка написать дерзость: «О фатѣ, фатъ для фатовъ»; ибо все служитъ зеркаломъ для фатовъ и эта книга тоже зеркало для нихъ. Многіе придутъ посмотрѣться въ него и расправить усы, одни — чтобы въ немъ узнать себя, другіе — чтобы сдѣлаться при помощи его… Брэммелями.

Правда, это будетъ безполезно. Брэммелемъ сдѣлаться нельзя. Имъ можно быть или не быть. Мимолетный властелинъ мимолетнаго міра, Брэммель имѣетъ свой смыслъ и свое божественное право на существованіе подобно другимъ королямъ. Но если въ послѣднее время заставили уличныхъ зѣвакъ повѣрить въ то, что и они властелины, то почему бы и черни салонной не имѣть своихъ иллюзій подобно уличной черни?

Тѣмъ болѣе, что ихъ отъ этого излѣчитъ эта маленькая книжка. Они изъ нея увидятъ, что Брэммель былъ одной изъ самыхъ рѣдкихъ индивидуальностей, давшей себѣ единственно трудъ — родиться; но, чтобы развернуться, ей необходимо было еще преимущество чрезвычайно утонченной аристократической среды. Они изъ нея увидятъ, чѣмъ только надо обладать… и чего у нихъ недостаетъ, чтобы быть Брэммелемъ. Авторъ Дэндизма попытался это перечислить: тѣ всемогущіе пустяки, при помощи которыхъ повелѣваютъ не одними только женщинами; но онъ хорошо зналъ, когда ее писалъ, что его книга, не книга совѣтовъ, и что Макіавелли элегантности были бы еще болѣе нелѣпы, чѣмъ Макіавелли политики.... которые нелѣпы уже въ достаточной мѣрѣ. Онъ зналъ, наконецъ, что его книга заключаетъ лишь осколокъ исторіи, археологическій фрагментъ, которому мѣсто какъ рѣдкости на золотомъ туалетномъ столикѣ фатовъ будущаго, — если у нихъ будутъ таковые; ибо прогрессъ, съ его политической экономіей и территоріальнымъ раздѣломъ, угрожающій сдѣлать изъ человѣчества расу жалкой дряни, если и не уничтожитъ фатовъ, то, весьма возможно, упразднитъ ихъ туалетные столики въ стилѣ д’Орсэ, какъ нѣчто несообразное равенству и соблазнительное.

Во всякомъ случаѣ, вотъ книга, какой она была написана, ничто въ ней не измѣнено, ничто не вычеркнуто. Въ нее только вонзили кое-гдѣ одно или два примѣчанія.

Чопорная важность его времени, надъ которой авторъ Дэндизма нерѣдко смѣялся, коснулась его не настолько, чтобы заставить смотрѣть на эту маленькую книжку, легкую по тону быть можетъ (къ легкости онъ стремился, она ему еще не надоѣла), какъ на шалость своей молодости, за которую ему слѣдовало бы теперь извиниться. Какъ бы не такъ. Онъ готовъ даже, если бы довелось, утверждать передъ лицомъ самыхъ тупоголовыхъ изъ господъ Чопорныхъ, что его книга столь же серьезна, какъ и всякая другая историческая книга. Въ самомъ дѣлѣ, что видимъ мы здѣсь при свѣтѣ этой искорки?.. Человѣка съ его тщеславіемъ, общественную утонченность и воздѣйствія весьма реальныя, хотя и непостижимыя для одного только Разума, этого великаго глупца, но тѣмъ болѣе привлекательныя, чѣмъ труднѣе ихъ понять и въ нихъ проникнуть. А что можетъ быть значительнѣе даже съ высшей точки зрѣнія людей наиболѣе отрѣшившихся и отвернувшихся отъ міра, отъ его дѣлъ и великолѣпія и наиболѣе презрѣвшихъ его пустоту и ничтожество?.. Спросите ихъ. Развѣ въ ихъ глазахъ всѣ виды тщеславія не имѣютъ одной цѣны, какое бы имя они ни носили и какъ бы жеманно они ни выступали? Если бы Дэндизмъ существовалъ въ эпоху Паскаля, онъ, который былъ Дэнди, насколько имъ можно быть во Франціи, развѣ не могъ бы написать его исторію, прежде чѣмъ вступить въ Port-Royal: Паскаль, разъѣзжавшій въ каретѣ, запряженной шестерикомъ! А Рансэ, тоже тигръ по суровости, прежде чѣмъ углубиться въ джунгли Траппизма, быть можетъ, перевелъ бы намъ капитана Джесса, вмѣсто того, чтобы переводить Анакреона; ибо Рансэ былъ тоже Дэнди, Дэнди-священникъ, что еще разительнѣй, чѣмъ Дэнди-математикъ; и замѣтьте, каково вліяніе Дэндизма: строгій монахъ, о. Жервезъ, біографъ Рансэ, оставилъ намъ очаровательное описаніе его восхитительныхъ костюмовъ, какъ бы давая намъ случай пріобрѣсти заслугу въ борьбѣ съ искушеніемъ, поселеннымъ въ насъ жестокимъ желаніемъ ихъ надѣть.

Впрочемъ, это не значитъ, чтобы авторъ Дэндизма считалъ себя такъ или иначе Паскалемъ или Рансэ. Онъ никогда не былъ и не будетъ янсенистомъ и онъ не траппистъ… пока еще.

Ж. К. Барбэ д'Оревильи.

ДЭНДИЗМЪ И ДЖОРДЖЪ БРЭММЕЛЬ

I

У чувствъ бываетъ своя судьба. Есть одно среди нихъ, къ которому безжалостенъ весь міръ: это — тщеславіе. Моралисты заклеймили его въ своихъ книгахъ, даже тѣ изъ нихъ, которые лучше всего показали, какое обширное мѣсто занимаетъ оно въ нашихъ душахъ. Свѣтскіе люди, тоже моралисты въ своемъ родѣ, такъ какъ двадцать разъ на день имъ случается произносить свой судъ надъ жизнью, повторяли приговоръ, вынесенный книгами этому чувству, если имъ повѣрить, послѣднему изъ всѣхъ.

Можно угнетать чувства, какъ и людей. Правда ли, что чувство тщеславія — послѣднее въ іерархіи нашихъ душевныхъ чувствъ? Но пусть даже оно послѣднее, зачѣмъ презирать его, разъ оно тоже занимаетъ свое мѣсто?..

Но дѣйствительно ли оно послѣднее? Общественное значеніе чувствъ — вотъ что придаетъ имъ цѣнность; но что же иное въ ряду чувствъ бываетъ полезнѣе для общества, чѣмъ эта безпокойная погоня за людскимъ одобреніемъ, чѣмъ эта неутолимая жажда рукоплесканій, которая въ великихъ дѣлахъ зовется любовью къ славѣ, и тщеславіемъ въ малыхъ? Быть можетъ, любовь, дружба или гордость? Но и любовь въ тысячѣ своихъ оттѣнковъ и въ безчисленныхъ своихъ производныхъ, и даже дружба и гордость исходятъ изъ предпочтенія къ другому, или къ нѣсколькимъ другимъ, или, наконецъ, къ самому себѣ, и это предпочтеніе исключаетъ другія. Тщеславіе считается со всѣмъ. Если оно отдаетъ иногда предпочтеніе однимъ одобреніямъ передъ другими, то его особенность и его честь велятъ ему страдать, когда отказано хотя въ одномъ изъ нихъ; ему не спится на ложѣ изъ розъ, когда одна изъ нихъ измята. Любовь говоритъ возлюбленному: ты мой міръ; дружба: ты мнѣ довлѣешь, и нерѣдко: — ты меня утѣшаешь. Гордость же, та безмолвна. Одинъ блестящій остроумецъ сказалъ: «Гордость — король одинокій, праздный и слѣпой; его діадема закрываетъ ему глаза». Тщеславіе владѣетъ менѣе тѣснымъ міромъ, чѣмъ любовь; что достаточно для дружбы, того ему мало. Оно — королева въ той же мѣрѣ какъ гордость — король. Но королева всегда окруженная свитой, всегда занятая и бдительная, и ея діадема — тамъ, гдѣ она лучше всего ее украшаетъ.

Необходимо было высказать это, прежде чѣмъ заговорить о Дэндизмѣ, этомъ плодѣ чрезмѣрно гонимаго тщеславія, и о великомъ тщеславцѣ Джорджѣ Брэммелѣ.

II

Когда тщеславіе удовлетворено и не скрываетъ этого, оно становится фатовствомъ. Таково достаточно дерзкое названіе, придуманное лицемѣрами, скромности, т.-е. всѣмъ свѣтомъ, изъ страха передъ истинными чувствами. И ошибкой было бы считать, какъ это, быть можетъ, принято, что фатовство есть исключительно тщеславіе, проявляющееся въ нашихъ отношеніяхъ къ женщинамъ. Нѣтъ, бываютъ фаты всякаго рода: фаты рожденія, состоянія, честолюбія, учености: Тюфьеръ — одинъ изъ нихъ, Тюркарэ — другой; но такъ какъ женщины занимаютъ видное мѣсто во Франціи, то тамъ подъ фатовствомъ привыкли разумѣть тщеславіе тѣхъ, что имъ нравятся и что считаютъ себя неотразимыми. Однако это фатовство, общее всѣмъ народамъ, у которыхъ женщина играетъ какую-нибудь роль, совсѣмъ не то, что вотъ уже нѣсколько лѣтъ дѣлаетъ попытку привиться въ Парижѣ подъ именемъ Дэндизма. Первое есть форма тщеславія человѣческаго, всеобщаго; второе — форма тщеславія очень и очень особеннаго — тщеславія англійскаго. Все человѣческое, всеобщее имѣетъ свое имя на языкѣ Вольтера, но что не таково, должно быть внесено извнѣ въ этотъ языкъ. И вотъ почему Дэндизмъ не французское слово.

Оно останется чуждымъ для насъ, какъ и выражаемое имъ явленіе. Какъ бы хорошо мы ни отражали всѣ цвѣта, хамелеонъ не можетъ отражать бѣлаго, а для народовъ бѣлый цвѣтъ это сила ихъ самобытности. Мы могли бы обладать еще большей способностью усвоенія, которая и такъ насъ отличаетъ, и все же этотъ Божій даръ не подавилъ бы иного могущественнаго дара — способности, быть самимъ собой, которая составляетъ самую личность, самую сущность народа. Итакъ, сила англійской самобытности, отпечатлѣвшаяся на человѣческомъ тщеславіи, — томъ тщеславіи, которое глубоко коренится даже въ сердцѣ любого поваренка, и презрѣніе къ которому Паскаля было лишь слѣпой заносчивостью, — эта сила создаетъ то, что называется Дэндизмомъ. Никакая страна не раздѣлитъ его съ Англіей. Онъ такъ же глубокъ, какъ ея геній. Обезьянство не есть подобіе. Можно усвоить чужой видъ или позу, какъ воруютъ фасонъ фрака; но играть комедію утомительно; но носить маску — мученіе даже для человѣка съ характеромъ, который могъ бы быть Фіеско Дэндизма, если бы это понадобилось, тѣмъ болѣе для нашихъ милыхъ молодыхъ людей. Скука, которую они испытываютъ и нагоняютъ, придаетъ имъ только ложный отблескъ Дэндизма. Они вольны принимать пресыщенный видъ и натягивать до локтя бѣлыя перчатки — страна Ришелье не породитъ Брэммеля.

III

Оба этихъ знаменитыхъ фата могутъ походить другъ на друга своимъ общечеловѣческимъ тщеславіемъ; но ихъ раздѣляютъ всѣ физіологическія особенности двухъ расъ, весь духъ окружавшихъ ихъ обществъ. Одинъ принадлежалъ къ нервной сангвинической французской расѣ, которая доходитъ до послѣднихъ предѣловъ въ бурѣ своихъ порывовъ; другой былъ потомокъ сыновъ Сѣвера, лимфатическихъ и блѣдныхъ, холодныхъ, какъ море, ихъ породившее, но и гнѣвливыхъ какъ оно, любящихъ отогрѣвать свою застывшую кровь пламенемъ алкоголя (high-spirits). Люди столь разныхъ темпераментовъ, они оба обладали громаднымъ тщеславіемъ и, разумѣется, сдѣлали его двигателемъ своихъ поступковъ. Въ этомъ отношеніи они оба одинаково пренебрегли упреками моралистовъ, осуждающихъ тщеславіе вмѣсто того, чтобы опредѣлить его мѣсто и затѣмъ извинить. Удивляться ли этому, когда рѣчь идетъ о чувствѣ, вотъ уже восемнадцать столѣтій какъ раздавленномъ христіанской идеей презрѣнія къ міру, идеей, все еще продолжающей царить въ душахъ менѣе всего христіанскихъ? Мало того, развѣ не хранятъ мысленно почти всѣ умные люди того или иного предразсудка, у подножія котораго они затѣмъ приносятъ покаяніе въ собственномъ умѣ? Это объясняетъ все то худое, что не преминутъ высказать о Брэммелѣ люди, считающіе себя серьезными только потому, что не умѣютъ улыбаться. И скорѣе этимъ, нежели партійнымъ пристрастіемъ, объясняются жестокія выходки Шамфора по отношенію къ Ришелье. Сбоимъ Ѣдкимъ, блестящимъ и ядовитымъ остроуміемъ онъ пронзалъ его точно отравленнымъ хрустальнымъ стилетомъ. Здѣсь атеистъ Шамфоръ несъ ярмо христіанской идеи и тщеславенъ самъ не сумѣлъ простить чувству, въ которомъ самъ былъ повиненъ, что оно давало счастье другимъ.

Ришелье, какъ и Брэммель, — даже больше, чѣмъ Брэммель, — испыталъ всѣ виды славы и наслажденій, какіе только можетъ доставить молва. Оба они, повинуясь инстинктамъ своего тщеславія (научимся произносить безъ ужаса это слово), какъ повинуются инстинктамъ честолюбія, любви и т. д., оба они увѣнчались удачей; но на этомъ и прекращается сходство. Мало того, что у нихъ были разные темпераменты; въ нихъ проявляются вліянія среды и дѣлаютъ ихъ еще разъ непохожими другъ на друга. Общество Ришелье сорвало съ себя всякую узду въ своей неутолимой жаждѣ забавъ; общество Брэммеля со скукой жевало свои удила. Общество перваго было распущеннымъ, общество второго — лицемѣрнымъ.

Въ этомъ двоякомъ расположеніи и коренится различіе, какое мы замѣчаемъ между фатовствомъ Ришелье и дэндизмомъ Брэммеля.

IV

Дѣйствительно, Брэммель былъ Дэнди и только. Иначе Ришелье, Прежде чѣмъ быть тѣмъ фатомъ, образъ котораго вызываетъ въ насъ его имя, онъ былъ вельможей въ кругу умирающей аристократіи, Онъ былъ полководцемъ въ военномъ государствѣ, Онъ былъ прекрасенъ въ годы, когда возставшія чувства гордо дѣлили съ мыслью свою власть надъ нимъ, а нравы эпохи не запрещали слѣдовать влеченьямъ. Но и за предѣлами той роли, какую онъ игралъ, все же еще можно его представить себѣ какъ Ришелье. Онъ обладалъ всѣмъ тѣмъ, что имѣетъ силу въ жизни. Но отнимите Дэнди отъ Брэммеля — что останется? Онъ не былъ годенъ ни на что большее, но и ни на что меньшее, какъ быть величайшимъ Дэнди своего времени и всѣхъ временъ. Онъ имъ былъ во всей точности, во всей чистотѣ, во всей наивности, если такъ можно сказать. Въ общественномъ мѣсивѣ, которое изъ вѣжливости зовется обществомъ, почти всегда удѣлъ человѣка превышаетъ его способности, или же способности превышаютъ его удѣлъ. Но что касается Брэммеля, то на его долю выпало рѣдкое соотвѣтствіе между его природой и предназначеніемъ, его геніемъ и судьбой. Болѣе остроумнымъ и болѣе страстнымъ былъ Шериданъ; большимъ поэтомъ (ибо Брэммель былъ поэтомъ) — лордъ Байронъ; большимъ вельможей — лордъ Ярмутъ, или опять-таки Байронъ: Ярмутъ, Байронъ, Шериданъ и множество другихъ людей той эпохи, прославившихся на самыхъ разныхъ поприщахъ, тоже были ДэнДи, но и кое-чѣмъ сверхъ того. Брэммель совсѣмъ не обладалъ этимъ кое-чѣмъ, которое у однихъ было страстью или геніемъ, у другихъ — высокимъ происхожденіемъ, огромнымъ состояніемъ. И онъ только выигралъ отъ этой своей скудости, ибо весь отдавшись лишь той единственной силѣ, которая его отличала, онъ поднялся на высоту единой идеи; онъ сталъ воплощеніемъ Дэндизма.

V

Описать это почти такъ же трудно, какъ и опредѣлить. Умы, видящіе вещи только съ ихъ самой незначительной стороны, вообразили, что Дэндйзмъ былъ по преимуществу искусствомъ одѣваться, счастливой и смѣлой диктатурой въ дѣлѣ туалета и внѣшней элегантности. Конечно, это отчасти и такъ; но Дэндизмъ есть въ то же время и нѣчто гораздо большее {Всѣ дѣлаютъ эту ошибку, даже сами Англичане. Не счелъ ли недавно ихъ Томасъ Карлейль, авторъ Sartor Resartus’а своимъ долгомъ заговорить о Дэнднамѣ и о Дэнди въ книгѣ, которую онъ назвалъ Философіей одежды (Philosophy of clothes)? Но Карлейль нарисовалъ модную картинку пьянымъ карандашемъ Гогарта и сказалъ: «Вотъ Дэндйзмъ». Это не было даже карикатурой, ибо карикатура только все преувеличиваетъ, но ничего не отбрасываетъ. Карикатура — это изступленное преувеличеніе дѣйствительности, а дѣйствительность Дэндизма носитъ черты человѣчности, общественности и духовности… Это не ходячій фракъ, напротивъ, только извѣстная манера носить его создаетъ Дэндйзмъ. Можно оставаться Дэнди и въ помятой одеждѣ. Былъ же имъ лордъ Спенсеръ, во фракѣ у котораго оставалась единственная фалда. Правда, онъ ее отрѣзалъ, и такимъ образомъ создалъ тотъ покрой, что носитъ съ тѣхъ поръ его имя. Болѣе того, однажды, можно ли повѣрить? у Дэнди явилась причуда носить потертое платье. Это было какъ разъ при Брэммелѣ. Дэнди переступили всѣ предѣлы дерзости, имъ больше ничего не оставалось. Они изобрѣли эту новую дерзость, которая такъ была проникнута духомъ Дэндизма: они, вздумали, прежде чѣмъ надѣть фракъ, протирать его на всемъ протяженіи, пока онъ не станетъ своего рода кружевомъ или облакомъ. Они хотѣли ходитъ въ облакѣ, эти боги. Работа была очень тонкая, долгая и для выполненія ея служилъ кусокъ отточеннаго стекла. Вотъ настоящій примѣръ Дэндизма. Одежда тутъ ни при чемъ. Ея даже почти не существуетъ больше.

А вотъ другой примѣръ: Брэммель носилъ перчатки, которыя облегали его руки, какъ мокрая кисея. Но Дэндизмъ состоялъ не въ совершенствѣ этихъ перчатокъ, принимавшихъ очертаніе ногтей, какъ ихъ принимаетъ тѣло, а въ томъ, что перчатки были изготовлены четырьмя художниками-спеціалистами, тремя для кисти руки и однимъ для большого пальца. Томась Карлейль, который написалъ другую книгу, озаглавленную Герои, и который далъ намъ образы Героя Поэта, Героя Короля, Героя Писателя, Героя священника, Героя Пророка и даже Героя Бога, — могъ бы намъ дать также и образъ Героя праздной элегантности — Героя Дэнди; но онъ забылъ о немъ. То, что онъ говоритъ впрочемъ въ Sartor resartus о Дэнди вообще, которыхъ онъ клеймитъ рѣзкимъ именемъ секты (Dandiacal sect), достаточно показываетъ, что со своимъ путаннымъ нѣмецкимъ взглядомъ, англійскій Жанъ Поль ничего не разглядѣлъ бы въ тѣхъ ясныхъ и холодныхъ оттѣнкахъ, изъ которыхъ слагался Брэммэль. Онъ заговорилъ бы о нихъ съ глубокомысліемъ мелкихъ французскихъ историковъ, которые въ важныхъ до глупости Обозрѣніяхъ судили о Брэммелѣ приблизительно также, какъ сдѣлали бы это башмачники или портные, не удостоенные имъ заказа; грошевые Дантаны, высѣкающіе перочиннымъ ножемъ свой собственный бюстъ изъ куска виндзорскаго мыла, негоднаго для мытья.}. Дэндизмъ — это вся манера жить, а живутъ вѣдь не одной только матеріально видимой стороной. Это — «манера жить», вся составленная изъ тонкихъ оттѣнковъ, какъ это всегда бываетъ въ обществѣ съ очень старой цивилизаціей, гдѣ комическое становится столь рѣдкимъ и гдѣ приличія едва торжествуютъ надъ скукой. Нигдѣ антагонизмъ приличій и порождаемой ими скуки не чувствуется сильнѣе въ глубинѣ быта, чѣмъ въ Англіи, въ обществѣ Библіи и Права, и, быть можетъ, изъ этой отчаянной борьбы, вѣчной какъ поединокъ Грѣха и Смерти у Мильтона, произошла та глубокая самобытность пуританскаго общества, которая создаетъ въ области вымысла Клариссу Гарлоу, и лэди Байронъ — въ дѣйствительной жизни. Въ день, когда побѣда будетъ рѣшена, манера жить, носящая названіе Дэндизма, претерпитъ, надо думать, большія измѣненія, если не исчезнетъ вовсе къ тому времени; ибо она плодъ безконечной борьбы между приличіемъ и скукой.

Такимъ образомъ, одно изъ слѣдствій Дэндизма и одна изъ его существенныхъ чертъ, лучше сказать его главная черта, состоитъ въ томъ, чтобы поступать всегда неожиданно, такъ чтобы умъ, привыкшій къ игу правилъ, не могъ этого предвидѣть, разсуждая логически. Эксцентричность, другой плодъ, взросшій на англійской почвѣ, преслѣдуетъ ту же цѣль, но совсѣмъ по иному — необузданно, дико и слѣпо. Это мятежъ личности противъ установленнаго порядка, порою противъ природы: отсюда недалеко до безумія! Дэндизмъ, напротивъ: онъ издѣвается надъ правилами и все же еще ихъ уважаетъ. Онъ страдаетъ отъ ихъ ига и мститъ, не переставая имъ подчиняться; взываетъ къ нимъ въ то время, какъ отъ нихъ ускользаетъ; поперемѣнно господствуетъ самъ и терпитъ надъ собой ихъ господство: двойственный и перемѣнчивый характеръ! Для этой игры надо имѣть въ своемъ распоряженіи всю ту гибкость переходовъ, изъ которой слагается грація, подобно тому, какъ изъ сочетанія и оттѣнковъ спектра рождается игра опала.

Итакъ, вотъ чѣмъ обладалъ Брэммель. Онъ обладалъ граціей, даруемой небомъ и столь часто извращаемой общественными стѣсненіями. Но такъ или иначе онъ ею обладалъ и тѣмъ отвѣчалъ прихотливости общества, скучающаго и чрезмѣрно подавленнаго стѣснительной строгостью приличій. Онъ былъ живымъ доказательствомъ той истины, о которой должно неустанно напоминать людямъ строгихъ правилъ: если отрѣзать крылья у Фантазіи, они вырастутъ вдвое. Онъ обладалъ той фамильярностью, очаровательной и рѣдкой, которая ко всему прикасается, ничего не профанируя. Онъ жилъ какъ равный и какъ товарищъ со всѣми могущественными и выдающимися людьми эпохи и своей непринужденностью поднимался до ихъ уровня. Тамъ, гдѣ и болѣе ловкій человѣкъ потерялъ бы самообладаніе, онъ его сохранялъ. Его смѣлость всегда была вѣрнымъ разсчетомъ. Онъ могъ хвататься безнаказанно за лезвіе топора. И все же говорили, что этотъ топоръ, лезвіемъ котораго онъ столько разъ игралъ, обрѣзалъ его наконецъ; что онъ заинтересовалъ въ своей гибели тщеславіе другого подобнаго ему Дэнди, и Дэнди царственнаго, Георга IV; но его прошлая власть была такъ велика, что, если бы онъ захотѣлъ, то могъ бы вернуть ее.

VI

Его жизнь всецѣло была вліяніемъ на другихъ, т.-е. тѣмъ, что почти не поддается разсказу, Это вліяніе чувствуется все время, пока оно длится, когда же прекращается, можно указать на его результаты; но, если эти результаты не отличны по своей природѣ отъ породившаго ихъ вліянія и если они столь же недолговѣчны, то исторія ихъ становится невозможной. Геркуланумъ возстаетъ изъ пепла; но нѣсколько протекшихъ лѣтъ вѣрнѣе погребаютъ бытъ общества, чѣмъ вся лава вулкановъ. Мемуары, эта лѣтопись нравовъ, имѣютъ сами лишь приблизительную достовѣрность. И такъ никогда не будетъ возсоздана во всей необходимой четкости, не говоря уже о жизненности, подробная картина англійскаго общества временъ Брэммеля. Никогда не удастся прослѣдить вліяніе Брэммеля на современниковъ на всемъ его извилистомъ протяженіи и во всемъ его значеніи. Слова Байрона, что онъ предпочелъ бы быть Брэммелемъ, чѣмъ императоромъ Наполеономъ, всегда будутъ казаться смѣшной аффектаціей или ироніей. Истинный смыслъ ихъ утраченъ.

Однако, чѣмъ нападать на автора ЧайльдъГарольда, постараемся лучше понять его, когда онъ высказывалъ свое смѣлое предпочтеніе. Поэтъ и человѣкъ воображенія, онъ былъ пораженъ властью Брэммеля, — ибо могъ судить о ней, — надъ воображеніемъ лицемѣрнаго и усталаго отъ лицемѣрія общества. Онъ стоялъ передъ фактомъ личнаго всемогущества, ближе подходившемъ къ природѣ его прихотливаго генія, чѣмъ всякій иной фактъ полновластія, каковъ бы онъ ни былъ.

VII

И тѣмъ не менѣе исторія Брэммеkя будетъ написана этими именно словами, подобными словамъ Байрона, хотя, по странной ироніи судьбы, какъ разъ такія слова и составляютъ ея загадку. Восхищеніе, неоправдываемое фактами, которые безслѣдно исчезли, будучи эфемерны по своей природѣ, авторитетъ самаго великаго имени, преклоненіе самаго обаятельнаго генія — все это дѣлаетъ загадку лишь еще болѣе темной.

Дѣйствительно, то, что гибнетъ всего безслѣднѣе, та сторона быта, отъ которой менѣе всего остается обломковъ — ароматъ слишкомъ тонкій, чтобы сохраняться — это манеры, непередаваемыя манеры, благодаря которымъ Брэммель былъ властелиномъ своего времени. Подобно оратору, великому актеру, непринужденному собесѣднику, подобно всѣмъ этимъ умамъ, которые, по слову Бюффона, говорятъ «тѣлу посредствомъ тѣла», Брэммель сохранилъ только имя, свѣтящее таинственнымъ отблескомъ во всѣхъ мемуарахъ его эпохи. Въ нихъ плохо объяснено занимаемое имъ мѣсто; но это мѣсто не ускользаетъ отъ взгляда, и о немъ стоитъ поразмыслить. Что касается настоящей попытки детальнаго портрета, который предстоитъ еще сдѣлать, то до сихъ поръ никто не рѣшался стать лицомъ къ лицу съ этой трудной задачей; ни одинъ мыслитель не пытался отдать себѣ отчетъ, серьезный и строгій, въ этомъ вліяніи, отвѣчающемъ какому-то закону, или извращенію, то есть искаженію закона, что само по себѣ — все же законъ.

Умы глубокіе не имѣли для этого достаточной тонкости; умы тонкіе — достаточной глубины.

Однако, попытки были сдѣланы въ этомъ направленіи. Еще при жизни Брэммеля два искусныхъ пера, но очиненныхъ слишкомъ тонко, смоченныхъ тушью слишкомъ отдающей мускусомъ, набросали на голубоватой бумагѣ съ серебрянымъ обрѣзомъ нѣсколько легкихъ штриховъ, за которыми сквозилъ образъ Брэммеля. И это было очаровательно по своей остроумной легкости и небрежной проницательности. То были Пелгамъ (Pelham) и Грэнби (Granby). И до извѣстной степени, то былъ и самъ Брэммель, ибо эти произведенія заключали наставленія въ Дэндизмѣ: но входило ли въ намѣренія авторовъ нарисовать образъ Брэммеля, если не въ событіяхъ его жизни, то, по крайней мѣрѣ, сохраняя реальныя черты его личности среди произвольныхъ допущеній романа? Относительно Пелгама это не очень вѣроятно. Грэнби внушаетъ больше довѣрія: портретъ Требека (Trebeck) кажется сдѣланнымъ съ натуры, эти особые оттѣнки, наполовину природные и наполовину созданные общественными условіями, невозможно придумать; чувствуется, что присутствіе изображаемой личности должно было оживлять взмахъ кисти художника.

Но исключая романъ Листера (Lister), гдѣ Брэммель, если его тамъ поискать, могъ бы быть найденъ гораздо легче, чѣмъ въ Пелгамѣ Бульвера, въ Англіи нѣтъ ни одной книги, которая изображала бы Брэммеля такимъ, каковъ онъ былъ, и давала бы хоть сколько нибудь отчетливое объясненію могучему вліянію его личности. Правда, не такъ давно, одинъ замѣчательный человѣкъ выпустилъ въ свѣтъ два тома, въ которыхъ онъ собралъ съ терпѣніемъ любознательнаго ангела, все извѣстное о жизни Брэммеля. Но почему столько доблестныхъ усилій и заботъ увѣнчаны лишь робкой хроникой, безъ обратной стороны медали? Историческаго освѣщенія какъ разъ и недостаетъ образу Брэммеля.

У него еще есть восхищенные поклонники, какъ колкій Сесиль (Cecil), любознательные изслѣдователи, какъ капитанъ Джессъ, враги… ихъ имена неизвѣстны. Но среди его современниковъ, оставшихся въ живыхъ, среди педантовъ всякаго возраста, среди честныхъ людей, умъ которыхъ вооруженъ тѣми двумя лѣвыми руками, наличность которыхъ Ривароль приписывалъ всѣмъ англичанкамъ, — всегда найдутся лица, негодующія отъ чистаго сердца на блескъ имени Брэммеля: слава, вѣнчающая легкомысліе, оскорбляетъ этихъ тяжеловѣсныхъ слугъ суровой морали. Только историки, то есть судьи, — судьи безъ энтузіазма и безъ ненависти, — не родилось еще для великаго Дэнди, и каждый протекшій день помѣха тому, чтобы этотъ судья явился, — мы уже сказали почему. Если онъ не придетъ, слава оказалась бы для Брэммеля только лишнимъ зеркаломъ. При жизни она отражала его въ сверкающей глади своей хрупкой поверхности; по смерти, какъ всѣ зеркала, когда больше нѣтъ никого передъ ними, — она не сохранила бы и памяти о немъ.