Агония и смерть Закаспийского фронта

Front matter

Б. Литвинов'.

Агония и смерть Закаспийского фронта

В этом разделе заключается подробное описание боев под Казанджиком (23-27 ноября 1919 года) и Айдином (4-6 декабря 1919 года) взаимоотношения войск и генерала Казановича друг с другом.

57

В период 15-20 ноября совершился ряд чрезвычайных для фронта событий.

1. Установлено систематическое усиление красных на фронте в чрезвычайных размерах: ежедневно прибывали 3-4 поезда с войсками и развертывались на линии против Искандера, выигрывая оба наших фланга (дело привычное).

2. Уход с фронта доблестного и талантливого начальника Туркестанской бригады полковника Хромых за утомленность и по ранению.

3. Отъезд в тыл по болезни такого же талантливого, как Хромых, начальника передового отряда полковника Евтушевского, через несколько дней после скончавшегося в Красноводске.

4. Назначение нового КомВЗО генерала Казановича.

5. Уход Лазарева.

6. Прибытие в Красноводск первого эшелона «Сибирской» дивизии — 1-го батальона 1-го Сибирского полка в составе 1500 человек (полковник Бурко-Павловский) и донесение моей агентуры, что сибиряки — настоящие большевики, мечтающие передаться в первом же бою красным.

7. Прибытие и арест нескольких казаков за мародерство, ограбление денежного сундука и убийство капитана транспорта частей конного отряда генерала Николаева, составлявшего личную конницу нового КомВЗО.

8. Слухи о том, что Казанович хочет одним точным, сокрушительным ударом покончить раз и навсегда с красными.

Около 20 ноября генерал Казанович приехал в край и прибыл из Красноводска ко мне на фронт и провел марш войскам. Я поставил ему несколько вопросов:

1. Угодно ли будет Его Превосходительству лично командовать фронтом. Ответ — нет, а продолжать быть на этом посту по-прежнему мне.

2. Задача — прежняя или какая другая, особенно ввиду чрезвычайных и предупреждающих нас приготовлений красных. Ответ — прежняя.

Все устроилось. Только по вопросу о «сибиряках» и «Николаевском» фронте: просил меня не принимать их в боевую часть иначе, как в разбивку под надзор верных бойцов.

Таким образом, и мы, и красные стремились вырвать друг у друга начало действий.

Давление на фронт и глубокий обход моих флангов я предвидел; весь вопрос для меня сводился к своевременности осведомления о действиях красных и устойчивости железнодорожного полотна, как связи между группами.

Чтобы облегчить положение слишком выдвинутой вперед Искандерской группы, я разобрал железнодорожное полотно восточнее Искандера (к Дженахиру) на протяжении 6 верст, оставив 3 версты впереди Искандера для действий нашим броневикам…

Около 20 ноября начальник штаба полковник Игнатьев доложил мне, что ко мне выслали из Красноводска сибиряков. Я приказал им стать в Ахча-Куйме. Но вскоре получил доклад, что полковник Бурко-Павловский, командир сибиряков, моего приказания выполнять не желает, а станет в Казанджике, что парализовало всякое маневрирование по железнодорожным путям. Мне пришлось приказать по прибытии сибиряков в Ахча-Кули дальше их не пускать. В случае же ослушания, полковнику Самарину с броневиком расстрелять ослушников. Вслед за этим приказанием я все же приказал Игнатьеву передать об этом случае неповиновения в Красноводск для доклада КомВЗО. И вдруг я получил ответ, что генерал Казанович одобряет действия Бурко-Павловского и подтверждает ему стать, вне повиновения мне, в Казанджике.

Мне, конечно, следовало сложить свои обязанности и уйти. Но я знал, что, узнав о моем уходе, фронт спокойным не останется, а произошло бы несчастье. Поэтому пришлось примириться с этим безобразием. Но я попросил генерала Казановича самого прибыть для личного командования фронтом. Последовал ответ, что когда надо будет, КомВЗО приедет, а сибиряки — это все-таки «его» войска.

Сибиряки прибыли в составе по 350 человек в роте в Казанджик, и Бурко-Павловский не только не явился ко мне, но даже не зашел познакомиться со мной.

Я принял ряд мер на случай предательства сибиряков: поставил батарею капитана Корчинского так, чтобы он в случае измены расстрелял бы эту сволочь; роту афганцев поставил во внутренний караул городка. Лично от моего вагона сибиряки были в 500 шагах в казармах железнодорожного батальона.

Вечером того же дня ко мне пришел доблестный штабс-капитан Карамосков. Он подтвердил мне, что все сибиряки, кроме 5-ой добровольческой офицерской роты, поголовные большевики. Я обещал ему свою помощь и предложил взять его к себе. Тот уныло отказался — все равно убьют (что и сбылось).

Настаивать на их уходе перед генералом Казановичем было безнадежным делом. Полковник Игнатьев опустил руки. Но, несмотря даже на это, у меня оставалась надежда на успех. Она базировалась на коренных туркестанцах.

20-го числа пришли новые сведения о новых эшелонах красных, группирующихся к северу в 10-12 верстах от линии Искандер. Красные развертывались в полное наступление шириною в 20 верст против Искандера. Особенно нарастала их, по-видимому, ударная группа, не менее 1 дивизии, в 20 верстах против Искандера. На нашем правом фланге (горы) усиление противника шло своим чередом, но не так значительно. Противник вырвал у нас инициативу и подготовляется ударить меня слева. Требовалась только перепроверка и слежка, насколько глубоко рискнет он хватить по моему тылу. Средства у него были: новая коммунистическая подвижная дивизия и от 5 до 8 казачьих полков бывшего нашего Оренбургского фронта.

Им я противопоставлял броневики, великолепную артиллерию и железнодорожный путь, то есть подвижные форты и опорный пункт — песчаный гребень Ахча-Куйма. А против остальных красных я выставлял почтенных туркестанцев и, отчасти, закаспийцев. Свою конницу я пускал только на разведку и временное удержание нужных пунктов, но отнюдь не на удары.

Но я ждал еще одного союзника — доблестных уральских казаков, находившихся со своим атаманом севернее меня верстах в 150 и могущих выйти на меня у Джебека.

21 ноября поручик С. И. Морозов приносит подтверждающие сведения. Наконец, наступил период столкновения охраняющих частей пехоты на фронте Искандера и вправо и влево от него. Мне было достаточно, что меня атакуют подавляющими силами. Заснут на фронте — красные перервут многочисленными конными группами железнодорожную связь, подорвут полотно, изолируют мои группы, перервут броневую подвижную оборону, обозначат удар по горам справа и нанесут действительно сокрушительный удар по тылу. Силы: у меня: 5 тысяч человек, у них — 20-25 тысяч. Но если я буду устойчив и гибок, то и они могут погибнуть в мертвых безводных степях или скалах Копет-Дага. И я рискнул.

По-видимому, и генерал Казанович полагал также, что я справлюсь «своими силами», а тогда он, КомВЗО, «своими войсками» нанесет сокрушительный окончательный удар.

И вот с вечера 21 ноября я почувствовал, что штаб КомВЗО через разговоры с моим начальником штаба начинает влиять на мои решения и даже распоряжения.

Машина была пущена в ход, каждый винтик ее был предусмотрен, и трогать что-либо новому лицу, даже и гениальному, притом уклоняющемуся прямо взять на себя руководство боем, даже, по-обывательски, считается неделикатным.

Из недомолвок Игнатьева я, конечно, понял обстановку и приказал ему избегать всяких разговоров с тылом. Но Игнатьева тянули к Юзу, у которого, надо полагать, сидел сам КомВЗО.

И вот в такой обстановке противники постепенно вошли в соприкосновение по всему фронту вечером 21 ноября.

К рассвету 22-го конным частям противника удалось проскочить к железнодорожному полотну между Искандером и Узун-Су, а также между Узун-Су и Казанджиком, и испортить телефон и телеграф, а на 8-ой версте от Казанджика красные взорвали даже мост, сбили бывшую там заставу (12 человек) и подорвали путь на 9-ой версте. Этого перерыва полотна в одном месте бояться было нечего, но перерыв в нескольких местах был сложнее.

Одновременно появилась на юге в горах конная группа красных на высоте Узун-Су — 23 эскадрона — и последовало давление на фронт Искандер, то есть пришили нас к месту. И в то же время движение крайнего правого фланга красных рядом крупных колонн параллельно полотну железной дороги в 12-15 верстах в направлении западнее Узун-Су.

Я выслал из моего резерва конный дивизион туркмен на конную колонну красных.

Действо начиналось. Держать у себя 1Ґ тысячи скрытых красных сибиряков для того, чтобы они в критический момент ударили по мне, расчета не было. И я решил, пусть лучше они трогательно соединятся с красными одни, войдя с ними в соприкосновение в том случае, если я их пущу в контратаку на красных, нежели устроят мне праздник в Казанджике.

58

Это был единственный в восточной истории случай, когда борющиеся меняются местами, как в кадрили.

Сознаюсь, в несколько секунд я пережил многое. Я понял, что силы красных, стреляющих в тылу Казанджика вдоль железной дороги, не менее 1000—1500 человек, их конница проникает еще западнее. А на Казанджике особые пехотные колонны, уверенные, что сибиряки быстро справятся с ничтожными гарнизоном.

Остатки доблестной роты Казаил-арватских рабочих, старых туркестанских запасных бородачей, по собственному почину рассыпались вдоль железнодорожного полотна между вагонами западнее бывшей цепи сибиряков и самоотверженно повели солидный спокойный огонь. У них были потери. 5-ая туркестанская рота (50 человек) отчаянно отбивалась от нападавших с фронта красных масс и не отдавала своей тяжелой пушки, бешено дравшейся до последнего патрона. Афганцы сновали между вагонами и били и своего, и чужого, подозрительно приближающегося к поезду с охраняемыми ими арестованными коммунистами. Только спросили меня, когда расстреливать этих коммунистов: сейчас, ибо они мешаются, или в последний момент несчастия.

На перроне вокзала стояла группа моего штаба с винтовками. Ко мне привели пленного кавалериста коммунистического конного полка, прорвавшегося с разъездом к 5-ой туркестанской роте. В его новой сумке были бумаги и карты, отличная шапка, ружье, 2 револьвера. И таких молодцов оказалось у красных 10-15 конных полков.

Пленный показал, что вся коммунистическая дивизия Оренбургских казаков атакует сейчас Казанджик, что одна конная бригада следует в мой тыл, что силы их центра атакуют Искандер, а Отдельная красная туркестанская колонна обходит справа горами.

Тогда я приказал Висленко и Самарину немедленно следовать на Казанджик, хотя бы и в состоянии боя с противником.

Пока начали двигаться на переполненных путях составы всего фронта, я перешел со своими штабными на выходную от семафора к старой Ахча-купше, чтобы не дать красным окончательно захватить путь. Я получил доклад, что красные уже овладели полотном железной дороги на 4 версты. Впереди в полверсте «Корнилов» вел бой с красными.

В момент моего отбытия, около 8 часов утра, я видел, как подводы Корчинского начали отходить. Как только состав вышел на насыпь, так нас засыпали пулями. Выстрелы простреливали товарные и пассажирские вагоны насквозь. Появились раненые, убитые.

На протяжении 7 верст нас расстреливали цепи противника. «Корнилов», расчищая путь, должен был два раза останавливаться, чтобы очистить путь от захвативших его красных. Так через полчаса мы достигли разъезда на 10 версте, где я передал оказавшихся у меня 17 раненых и убитых. Сам же я взял 14 человек моего штаба и пошел с ними к «Корнилову», чтобы вместе с ним вернуться к Казанджику и вступить в бой.

Но «Корнилов» выйти вперед не мог, потому что из Казанджика вслед за нами непрерывной красной лентой тянулись составы фронта и забили весь путь. Пока они не пройдут на разъезд, «Корнилову» нечего и мечтать о возвращении. А между тем некоторые из составов, разбитые артиллерией красных, едва шли. Некоторые из вагонов представляли собой груды щепок.

Подождав полчаса, я приказал «Корнилову» идти вслед за мной. Я взял группу стариков туркестанцев (человек 60), собранную отовсюду, рассыпал ее в цепь и повел на Казанджик правее полотна железной дороги.

Через час я без боя достиг разрушенной казармы (будка) в четырех верстах. Там нагнала меня конная сотня Рогожина в количестве 60 человек. Бой в Казанджике еще шел. Значит, кто-то еще держался, значит, я не отрезан.

Я приказал Рогожину лавой идти на опушку Казанджика, к югу от полотна железной дороги. А сам, оставив пять человек у будки, повел свою цепь вперед на Казанджик, непосредственно прикрываясь полотном железной дороги. Рогожин лихо вышел вперед цепи и скрылся в кустах.

Моя цепь прошла около версты вперед, когда показались рогожинские всадники, галопом уходящие от меня. Они напоролись перед опушкой города на непрерывную линию конных дозоров красных, стоявших против нас впереди опушки Казанджика. Увидев жидкую группу белых туркменских шапок, красные решительно пошли на них фронтом, полосою в 1-2 версты ширины. Рогожин оценивал, что против него не менее 6 эскадронов, удара не принял и успел дойти до меня.

В этот же момент мой левый дозор донес, что видит в версте идущие в обход нас густые массы конницы. Не надо было бинокля, простым глазом было видно, как на рысях, заходя в мой тыл, тянулись эскадроны красных. Я насчитал их восемь. Дело шло к развязке. Значит, Казанджик взят, и там идет уже просто резня. И мне атаковать его с 60 человеками не имело смысла. О, если бы в эти минуты были у меня силы, отобранные генералом Казановичем, да 5-ая добровольческая рота офицеров-сибиряков, бесславно погибшая в Казанджике от руки своих же…

Я отошел на полверсты назад, к разрушенной казарме, бывшей на бугорке и имевшей хороший канал с насыпью. Решил держаться здесь до прихода «Корнилова». Туркмен я поставил направо назад для охраны правого фронта. Оцепив разрушенную будку как исходный пункт до Казанджика и Акча-Куйма, я решил ее не отдавать до конца. Эскадрон красных остановился в одной версте от меня. Часть их пошла еще глубже в тыл разъезда 10-ой версты, но на меня почему-то не двинулась. Тогда я выслал в разведку 4 человек отчаянных туркестанцев. Те подошли к ним на 600 метров и выяснили, что между мною и ими находится проходящая параллель пересохшего ручья Узбоя. Переход через него был невозможен. Целая конная бригада красных пошла еще западнее в тыл искать другого перехода. Против меня же остались всего 4-5 эскадронов. Мы мерили друг друга глазами около часа. Наконец, они пошли по Узбою в тыл и постепенно исчезли.

Я не боялся, ибо «Корнилов» был сзади меня.

С фронта от Казанджика никто на меня не нажимал, красная конница, прогнавшая Рогожина, атаковать меня не решалась. Идти вперед не решался и я. «Корнилов» не подходил. Так прошло до 11 часов дня, когда из горных ущелий потянулись отдельные группы пробившихся из Казанджика героев: пришло одно легкое орудие с капитаном Корчинским и раненым в грудь поручиком Венцелем. Затем человек 8 туркестанцев и, наконец, полковник Бурко-Павловский со своим адъютантом, 10 человек верных сибиряков и с 5 всадниками сибирской разведки.

Показания их, конечно, подлежали критике и полной картины нам не давали. Но, в общем, до 10 часов утра там происходило следующее. Сибиряки бросились на свою 5-ую роту, перебили всех добровольцев и офицеров, в том числе доблестного штабс-капитана Карамоско и бросились на бойскаутов, с детским самоотвержением, отбивавшихся от накинувшихся с фронта красных цепей. Остатки бойскаутов пробились к 5-ой туркестанской роте. Эта последняя совершила что-то невероятное. Перед фронтом было положено огромное число красных (бежавший через 4 дня офицер, взятый ими в плен, показал, что сибиряки в качестве рабочих, закопали более 400 трупов красного Казанского полка — в участке 5-ой роты и тяжелой пушки, почему вся ярость красных обрушилась на эту пушку туркестанцев). С последним патроном пушка умолкла. Остатки туркестанцев с бойскаутами, всего не более 25 человек, стали отходить к горам, отбиваясь за вагонами, домами, стрелками, колесами и т. д. Здесь посты афганцев делали то же самое, по-звериному честно исполняя свой долг. Часовой афганец у арестованных коммунистов, увидев уличный бой во всей его красе, убил четырех красных, подбегавших к вагону, и ранил одного нашего туркестанца, подбежавшего к нему, чтобы убедить в беспомощности охраны, после чего по инструкции начал расстреливать арестованных. Его оттащили наши от этого занятия, остатки афганцев примкнули к туркестанцам и продолжали, отбиваясь, отходить к южной части города, к горам. Они слышали уже выстрелы подходившего Самохина.

Корчинский перед подлым расстрелом сибиряков из-за углов в упор, отвел свои пушки за полотно, но, потеряв половину лошадей и прислуги в уличном бою, бросил оружие. Люди караульной роты, не способные к строю офицеры-туркестанцы, кротко, но самоотверженно умирали один за другим, шаг за шагом, в одиночку отходя по переулкам. Полковник Николаев, потеряв связь с группой туркестанцев и тяжелой пушкой, переживал свою внутреннюю драму, прижавшись к углу, уложил из карабина пятерых и погиб один, будучи зарублен.

Но и сами красные в момент уличного боя были в тяжелом положении. Отправив большинство своей конницы, вышедшей в тыл Казанджика, они облегчили нам положение. Но Самарин и Фоменко, то есть наши главные силы, не могли осадить красных у себя на фронте и отодвигались к тому же Казанджику с 4 броневиками.

Около часа дня я увидел над Казанджиком шрапнели и услышал гул боя. То доблестные Самарин и Фоменко атаковали с востока подавляющие силы красных с целью прорваться ко мне. Я видел бой, он шел в 4 верстах от меня.

Самарин и Фоменко, давшие отпор красным на своем фронте в горах, подошли к 10 часам со своими броневиками к Казанджику. Потеряв связь со мной и видя Казанджик почти взятым, они решили, что я погиб. Это внесло в них минутную нерешительность. Потом они собрали совещание, на котором решили все-таки атаковать Казанджик.

Соотношение сил борющихся было: красные — около 8-10 тысяч, наши — 2-2Ґ тысячи, но наши с броневиками и развернутые, а красные — скрученные и с оторвавшейся артиллерией, кроме 4-8 орудий.

Атака была проведена стремительно.

К 3-4 часам дня красные начали выбрасывать составы в мою сторону. К этому времени подошел ко мне «Корнилов» по расчищенному им пути. И я тотчас же с ним двинулся вперед к Казанджику. Но в 2 верстах от него полотно оказалось разобранным.

А, между тем, туркестанцы к 4 часам вечера ворвались в окопы красных на восточной опушке города. Поручик Арцыбашев с двумя ручными гранатами вскочил в окоп и с криком: «Так умирают русские офицеры», — одной гранатой зачистил его. С другой бросился к красному паровозу, выскочившему во фланг нашим, и бросил гранату в машиниста. Но тут и сам погиб. В это же время закаспийцы, успешно атакуя, зашли даже несколько вперед туркестанцев, но в наступившей темноте не сумели сориентироваться и дали красным возможность выиграть их фланг. Атака замерла и здесь. Наступил вечер.

Тогда Самарин и Фоменко собрали новое совещание. Было поставлено три вопроса: 1) С рассветом повторить в последний раз атаку и пробиться ко мне, если я еще жив; 2) Ударить назад; 3) Пробиваться горами ко мне или в Персию. По первому вопросу подавляющее число голосов ответило, что рассчитывать на успех новой атаки трудно. По второму пункту: взять город технически невозможно. По третьему пункту: горы считаются совершенно непроходимыми в сторону Ахча-Куйма, нет ни капли воды, почему отряды погибнут. Значит, положение безнадежное. Но в этот момент явился туркмен-офицер и доложил, что у него имеются проводники, знающие забытую старую козью тропу горами, выводящую по главному хребту на третьи сутки к Ахча-Куйма. Но вот воды на утоление пути нет ни капли. И если Ахча-Куйма уже в руках красных, то в этом положении все погибнут. После горячих дебатов решено было принять это последнее направление.

59

К рассвету все втянулись в горы. Но тут выяснилось, что пушки, разумеется, не могут следовать дальше. Тогда, втащив их на скалу в одном из самых диких мест, сбросили их в глубокую щель. Пулеметы же решили тащить дальше. После этого обходной марш продолжался три дня. Трудно описать те испытания жаждой, которые выпали на долю этих героев… Собирали иней от утренних морозов, убивали верблюдов в надежде найти, по сказкам наших географий, в их горбах воду, которой, конечно, не было. Были случаи сумасшествия. И несли, как величайшую драгоценность, все пулеметы, все ружья, все патроны, чтобы показать, что они не бежали и выполнили все. С умерших от ран и истощения снимали все и навьючивали на себя. Так прошло 24, 25 и 26 ноября, когда в ясное утро передовые увидели в долине пески Ахча-Куйма и, видя в них гудки паровозов, остановились. Настало новое испытание — кто там: мы или красные. Никто не хотел верить, что в совершившейся катастрофе мы могли отойти только на 4 версты. Так и не поверили. И решили уклониться на юг, к персидской границе, то есть на 4 дня обходного пути, иными словами, на окончательную гибель.

Только непоколебимое мужество Самарина и Фоменко удержали массу от этого безумия и подтолкнули на решимость: лучше умереть в неравном бою, нежели уклониться…

Самарин выслал разведку на 10 верст и высмотреть по расположению: кто там — наши или красные. Но вернусь назад, чтобы сказать, что в эти часы и дни было у меня…

К 4 часам утра 23-го я с «Корниловым» подошел на 2 версты к Казанджику. Шрапнели густо рвались над городом. Сильная группа красных не позволяла нам подойти к составам ближе… Наступила темнота. Около 6 часов вечера прибыл генерал Казанович, приведя за собой свой резерв — сотню чеченцев и сотню осетин.

Около 7 часов вечера противник проявил намерение меня атаковать и выдвинул вперед составы и двинул группы справа и слева от полотна. Принимать ночной бой в такой обстановке мне не улыбалось; отходить от Казанджика я тоже не мог. Почему я разобрал впереди себя путь на 10-15 звеньев и выкинул влево и вправо цепи чеченцев и осетин, а своих 40 туркестанцев выбросил на полверсты в тыл противника. В эти минуты меня озадачивала масса красной конницы, которая была у меня слева и справа в тылу. И я по телефону приказал Игнатьеву использовать дивизион Балим-Клосовского.

Ночь на 24 ноября мы провели не смыкая глаз, в мелких передовых столкновениях. Противник проявлял слабые признаки жизни. В Казанджике было тихо.

В этот день мы должны были установить наличие полной пустоты на месте былых Туркестанских и Закаспийских групп. И, действительно, прибывшие одиночные спасшиеся люди показывают, что к нашим уже мертвым бронепоездам красные подходили целый день 24 ноября. Самарин и Фоменко исчезли бесследно. Однако, этот день дал многое. Я организовал оборону на Ахча-Куйма, привлекал на нее все, что мог наскрести; и окончательно устроил разъезд 10-ой версты как передовой пункт, а разрушенную будку — как охранение.

Я мог уже бодро ожидать известий о Самарине и Фоменко, без которых я твердо решил не уходить с 10-ой версты, несмотря ни на что.

Весь день 24-го я ждал вестей из-за Казанджика. Но ответа не было. Ночь на 25-ое прошла в жидких столкновениях. Получалось впечатление нравственной победы над красными, растерявшимся даже при своем успехе. И это было действительно так…

25-го утром было то же: 10-ая верста и Ахча-Куйма были готовы к отходу и могли кусаться. Не было только воздушной разведки, так как Морозов чинил свои исковерканные аэропланы. Конницу свою для глубокой разведки посылать я не рисковал как по малочисленности, так и по плохому состоянию конского состава и бескормицы.

Ночь на 26-ое прошла уже беспокойно. Меня обнюхивали. Я упорно стоял. И вот, наконец, утром 26-го, в ясный день, ко мне на 10-ую версту пришли несколько туркмен от Самарина. Радости с обеих сторон не было конца. Мы нашли друг друга.

26-го и ночь 27-го по выставленным маякам по низине между оконечностью хребта тянулись группы наших изнуренных, полуживых героев, но с горящими глазами, тащивших пулеметы, ружья, патроны. Многие падали по пути. Вся моя ночная конница на виду у противника была рассыпана на 10 верст пространства и подбирала уже не могущих встать. Бросали им во фляжках воду, чай. Оба оставшихся броневика стояли, готовые к действию на случай атаки красных. Многие бредили на ходу, галлюцинировали. Кое-кто умирал.

Утром 27 ноября противник начал сильно давить на передовой тропе. И я принял бой, кончившийся вничью.

Когда все поугомонилось, я счел необходимым объясниться с генералом Казановичем, ибо я получил ряд документов по поводу подчинения.

Поэтому я, взяв начальника штаба и начальника бригады полковников Фоменко и Самарина, явился к Казановичу в вагон и вынужден был поставить вопрос прямо: если генерал Казанович сознает свою вину в произошедшем и если он не будет в будещем повторять ошибок или же если сам примет фронт, или не будет вмешиваться в распоряжения мои и моих подчиненных, то совместная работа в будущем возможна. Генерал Казанович с полным благородством ответил приблизительно так: «Несчастье так велико, что разбираться в виновности кого-либо несвоевременно, он признает себя виновным во многих совершенных им ошибках и обещает их больше не повторять, но, кажется и у вас, — он обратился к моему начальнику штаба, — связь была слабовата».

Это последнее все-таки смягчило отношения между генералом Казановичем и фронтом. Мы все принялись дружно снова за горячую работу.

Казанджикский бой стоил красным громадных потерь, и, дав им Казанджик, как я говорил выше, не дал им такой победы, на которую они рассчитывали.

Они готовились разгромить одним, действительно сокрушительным ударом весь наш фронт. Для этого они сосредоточили подавляющие лучшие свои силы.

С другой стороны, мы, не упав, а возрастив еще более в смелости духа и уступив ничтожное количество территории. Но материально мы потеряли очень много: 60 % состава фронта и 2/3 технических средств. Это, конечно, был разгром, и забывать его не приходилось. И, разумеется, мечтать о том, чтобы дать немедленно новый решительный отпор ничтожными средствами, могли, конечно, все честные и убежденные чины фронта, но не их главный начальник, ни я. Ибо на мне лежала общая обязанность путем холодного расчета довести дело до благоприятного конца, не увлекаясь чувством.

61

Эту задачу я представлял себе так. Подкрепления с другого берега Каспия оказались нам врагами. Значит, надо рассчитывать пока только на свои силы.

Наши силы были: 1) войска фронта; 2) технические достижения, хотя и на 2/3 нами потерянные; 3) Каспийский фронт, на деле доказавший свои высокие качества и еще не использованный нами как следует; 4) Уральские казаки; 5) пространство. Это пустыня с железной дорогой. И вот она была нашей союзницей и врагом для красных: она давала нам возможность маневрировать, увертываясь от сильных ударов, а при удаче обрекала красных на голодную смерть.

Отходя, мы опирались на Михайловский залив с юга и на уральцев, подходивших с севера. Красные же втягивались кишкой, изнуряя своих пока сытых коней бескормицей. Такой полосы я имел минимум 100 верст. И, кроме того, это давало мне еще 3 месяца времени. За это время все добровольческие «сибиряки» и «николаевские» кавалеристы были бы уже в Красноводске.

Поэтому я решил, раз генерал Казанович сознал свои ошибки и вмешиваться в мои распоряжения не будет, то надо не принимать решительного боя и изнурять противника короткими боями, увертываясь от угрозы быть обойденными или раздавленными. До лучшего времени.

Помятуя, что у красных 3-4 тысячи прекрасной конницы, а у меня 300—400 всадников на слабых лошадях, я немедленно принял вновь глубокое расположение на Ахча-Куйма.

Положение стало опять как будто бы устойчивым, поскольку красные не предпримут возможного для них и невозможного для нас глубокого обхода с севера или с юга.

Вскоре ко мне прибыл генерал Репников, кубанский казак, скромный и разумный солдат. Присмотревшись к нему, я назначил его своим заместителем, чтобы он был при мне.

К 8 декабря все «силы» наши состояли из: 1) группы Самарина около 800 человек плюс транспортер и батарея; 2) группы Фоменко — около 800 человек плюс батарея и наскоро устроенная разведка; 3) резерва Репникова (1 сборная рота); 4) группы Клосовского в 250 сабель; 5) группы Бахча-Имень-Корчинского.

У противника насчитывалось со вновь пришедшими не менее 4-6 полков конницы и 6-7 полков пехоты полного состава.

Не помню, которого числа, кажется, 30 ноября, приехал генерал Казанович и пожелал видеть позиции на Ахча-Куйма. Здесь генерал Казанович сказал мне, что он ждет наступления красных слева, то есть с севера, почему все внимание свое он обращает на север. Возражения были невозможны. Я понял, что наступает гибель… Уйти я не мог, ибо этим я бросал на гибель тех, кого привел сюда, и бросал свой родной край. Поэтому мне оставалось только исполнить до конца простой солдатский долг.

Когда Казанович уехал, я отдал свои распоряжения, сводящиеся к: 1) усилению разведки долины между хребтами Копет-даг и Малый Банхан (к югу от Казанджика и 10-ой версты); 2) закреплению за нами перечисленных выше районов и 3) оповещению генерала Деникина о том, что я вынужден, ради спасения положения и оставшихся бойцов, не исполнять этого нового приказа генерала Казановича, как ошибочного, абсурдного по обстановке, а потому незаконного…

62

События потекли очень быстро, как то бывает при начавшейся агонии. Перед 1 декабря давление на разъездах на 10 верст как-то стало ощущаться меньше. Давления в северном направлении сколько-нибудь значительного не обозначалось. Зато на старой тропе от Казанджика за безводным уже солончаковым хребтом стало наблюдаться оживление. По Казановичу было совершенно невозможно предположить, чтобы красные решились сделать 3-дневный обход без воды. Но на деле рискнуть они могли, рисковали же они и раньше, хотя и не так безрассудно. Кажется, 1 декабря пришло донесение, что в 15 верстах от Казанджика по этой самой тропе прошла на юг значительная колонна из артиллерии. И в этот же день аэроплан красных безнаказанно разведал наше расположение по маршруту: Ахча-Куйма, Перевал, Айдын, Мала-Кара и Малый Балхан.

В это же время из Красноводска пришло донесение, что туда пришел второй полк сибиряков с теми же большевистскими настроениями.

Негодование всех бойцов против них и приведшего их генерала Казановича вспыхнуло вновь во всех частях фронта. И я получил доклады, что войска фронта больше уже не допустят Казанджикской Варфоломеевской ночи и просят: 1) немедленно расформировать этих сибиряков и 2) разбить и разоружить их, передав оружие и одежду действительным бойцам — фронту.

Насколько помню, утром 2 декабря я получил еще подтверждение о движении красных по непроходной тропе за Малым Балханом. Это вынудило меня послать существенный мой резерв, могущий передвигаться, — конный отряд туркмена Нияз-Кули — на юг от Айдына, по этой самой тропе, дабы закрыть ее заставой на южной оконечности хребта в 25-30 верстах от меня. Сам же я выслал разведку к 16-ой версте для принятия Айдынского резерва и приказал двум ротам Закаспийского полка на Джебале быть готовыми прийти по этому разъезду.

Вечером 2 декабря я вернулся на Айдын и сделал распорядок на могущую быть неожиданность. Но оставлять все занятое расположение раньше крайней необходимости тоже не хотелось, да и входить, вследствие этого оставления в открытый конфликт с генералом Казановичем было вредно.

3 декабря прошло в таком же положении, то есть в нагребании загадок о движении красных с юга. Но на какой высоте от нас находились их части от Айдына, выяснить не удавалось.

Вследствие всего этого, я к вечеру 3 декабря отдал приказ: Самарину отойти от Ахча-Куйма на перевал, Фоменко — с перевала на Айдын.

Вечером сведений от Нияз-Кули не было никаких. На фронте у Ахча-Куйма бой, пришивают меня к месту. У Клосовского было тихо.

Помолился Святой Варваре, канун которой был, и ждал последней развязки.

63

Ко мне вбежал мой вестовой Иван и доложил: «Красная конница около наших составов и рвут путь в 2 верстах сзади нас за семафором к Красноводску». Я вышел на подножку вагона — действительно, взрывы вдали за семафором… Наскочили с юга из-за Малого Балхана. Нияз-Кули пропал. Ближайших конных отогнали. Но взрывы пути послышались тогда глубже — на 4-ой версте за семафором, значит, красная конница вошла в мой тыл. Я приказал Фоменко немедленно прийти ко мне, так как с юга стала обозначаться уже крупная группа красных с артиллерией. Айдынцам — выдвинуться вперед к югу от Айдына и сдерживать красных, не давая им станций и составов. Самарину — немедленно идти на перевал.

Исполнение последовало так: Самарин донес, что он задерживается, так как втянут в бой, но исполняет; Фоменко немедленно выслал горную батарею, которая через полчаса и прибыла.

Железнодорожная разведка самоотверженно сражалась за тыловой семафор и пулеметами прочищала путь до 2-ой версты, но вследствие больших потерь в людях, вернулась для сдачи раненых.

Но полковник Преслер в Джебеле приказания моего не исполнил, прикрывшись тем, что он — комендант станции этого района, и оставил две мои роты при себе, в обеспечение своей особы. Это имело особо гибельные последствия, так как колонна красных не была перехвачена Преслером и получила возможность обрушиться на батарею и роту Корчинского.

Этими двумя действиями я попадал в окружение.

После часового боя, дождавшись, когда горная батарея доблестного Шувалова стала на открытую позицию у полотна железной дороги и открыла огонь, я вышел, чтобы подтолкнуть резвость боя; при мне, как всегда в таких случаях, был мой штаб — Репников и Игнатьев. Благодаря самопожертвованию Шувалова, нам удалось остановить наступление красных на станцию с юга. Но красная батарея буквально разносила составы. Последовал поединок наших горняшек с их батареей с дистанции 800—900 сажень. Затем прибыл Фоменко со своими передовыми группами. Я приказал ему перейти в контратаку на южную группу красных и взять портившую наших артиллерию.