Карнавал короля Иеронима

Карнавал короля Иеронима

Исторический роман

I. Студент из Галле

В ясный весенний вечер молодой путник достиг цели своего многодневного странствования. Перед ним виднелся город, раскинувшийся на восточном склоне лесистых гор и окаймленный живописной речной долиной. Хотя для полноты картины недоставало древних церковных башен, но тем величественнее казались вершины ближайших гор; на самой высокой из них рельефно обрисовывались в ярком отблеске солнечного заката темные очертания гигантского памятника.

Усталый путник невольно выпрямился и ускорил шаги. Навстречу ему неслись торжественные звуки тяжелого вечернего колокола, он вспомнил церковь и приходский дом своего отца и почувствовал тяжесть на сердце, какой не испытывал за время всей дороги. Но впечатление это рассеялось по мере приближения к городу, взгляд его задумчиво перебегал от зеленых лугов на соседние холмы и деревни. Все чаще попадались ему пешеходы, всадники и экипажи с сидевшими в них мужчинами и веселыми, нарядными дамами. Он мысленно спрашивал себя: «Кто это? Завяжутся ли между ними и мной какие-либо отношения?.. Удастся ли мне иметь успех в этом обществе, приобрести любовь и дружбу?..»

При этом прекрасные карие глаза юноши блестели от нетерпеливого ожидания, по лицу пробегала улыбка. Миновав длинное здание лазарета и небольшую церковь с пристройками, он достиг ряда однообразно построенных домов, обшитых тесом, которые имели вид шинков или извозчичьих дворов. В одном из них на двух звонких инструментах наигрывали вальс, по двору взад и вперед сновали солдаты и девушки, а между ивами еще веселее кружились в лучах вечернего солнца рои комаров.

Под приятным впечатлением всего виденного и хорошей погоды, молодой путник дошел до городских ворот. Офицер, бывший на карауле, которому он должен был заявить о себе, смерил его с ног до головы благосклонным взглядом.

— Этот студент годился бы в гвардию! — заметил он стоявшему возле него капралу.

Действительно, прибывший юноша обращал на себя общее внимание публики не столько студенческим платьем, палкой и котомкой за плечами, сколько своим высоким ростом и широкоплечей фигурой.

Проходившая мимо красивая женщина в ярком и довольно странном наряде, так ласково взглянула на него, что он решился спросить ее:

— Где гостиница «Лондон»?

Она тотчас же предложила ему указать дорогу и доверчиво пошла рядом с ним. Когда они вступили на мост, юноша стал оглядываться по сторонам, услужливая незнакомка сказала:

— Вы видите этот старый замок? Тут живет наш молодой король Иероним, или Жером. А этот большой парк у реки Фульды называется Ауэ, вы часто будете прогуливаться в нем… А вот здесь, направо, мрачное здание — остерегайтесь его! Это крепость. Вы можете легко попасть сюда, а жить в этих ямах — не приведи Бог! Особенно в нижнем этаже…

Юноша с испугом взглянул на свою собеседницу.

— Разве вы занимаетесь пророчеством? — спросил он.

— Нет, — возразила она со смехом, — тогда я, наоборот, предсказала бы вам много счастья… Не правда ли, Кассель производит на вас приятное впечатление?

— Да, очень! Здесь, кажется, люди живут весело, авось и мне будет недурно. Первые приятные встречи на новом месте принимаю я охотно за хорошие предзнаменования, исключая, разумеется, крепость…

В это время они проходили площадь по другую сторону моста, и молодой человек все внимательнее прислушивался к звучному голосу своей словоохотливой спутницы, который даже больше нравился ему, нежели ее наружность. Но тут к ним подошел человек в штатском платье, с большой треугольной шляпой на голове, и последовал за ними на Жидовскую улицу.

Немного погодя, он прикоснулся рукой к плечу женщины и спросил ее вполголоса:

— Куда это вы идете, мамзель Ленхен? Да еще с таким хорошим призом!

Та, к которой были обращены эти слова, бросила смущенный взгляд на молодого человека, но тотчас же овладела собой и сказала громко:

— Пожалуйста, оставьте ваши шутки, господин комиссар, я не знаю, о каких призах вы говорите!

— Недурно! — ответил комиссар, стараясь придать веселый вид своему медно-красному лицу и вынимая из кармана табакерку, причем обнаружилась украшавшая его серебряная бляха.

— Этот господин просил меня указать ему гостиницу «Лондон»… Идите за мной, — добавила она, обращаясь к молодому человеку, — это совсем близко! — и ускорила шаги, чтобы избавиться от комиссара.

— Потише, Ленхен, — сказал тот с усмешкой, останавливая ее за руку, — предоставьте мне оказывать днем услуги прохожим. Ступайте прочь и торчите у ворот дома, где вам дозволено заниматься вашим ремеслом. Господин пройдет мимо и будет знать, где вы живете. Вы всегда забываете, что не должны заговаривать с прохожими… Помните также, что вы обязаны тотчас же ретироваться по приказу любого из нас…

Молодой человек не дослушал конца этого двусмысленного разговора и, поспешно пройдя вперед, обратился к проходившему мимо горожанину с вопросом о гостинице. Но комиссар нагнал его:

— Пойдемте, милостивый государь, — сказал он, — я проведу вас самой близкой дорогой. Я желал бы знать, почему выбрали вы такую отдаленную гостиницу…

— Мне рекомендовали ее в Галле.

— А, так вы из Галле? Гм… Этот город некогда принадлежал Пруссии.

— Сюда же, я хочу сказать, в гостиницу «Лондон», адресован мой кофр.

— Кофр! Значит, вы намерены прожить здесь некоторое время! Вероятно, у вас есть и рекомендательные письма…

Испытующий взгляд, нахальный тон и вся наружность комиссара не понравились путешественнику. Не отвечая на его вопросы, он пошел быстрее по узкой покатой улице, выходившей на небольшую оживленную площадь.

— Это Бринк, — заметил комиссар более учтивым тоном, — а этот красивый угловой дом — гостиница «Лондон».

Молодой человек поблагодарил комиссара, который простился с ним со словами: «До свидания!..», а затем, глядя ему вслед, пробормотал сквозь зубы:

— Прусский шпион! Видна птица по полету! Гостиница «Лондон» — главное гнездо приверженцев старого курфюрста… Не следует упускать этого молодца из виду!..

Путешественника встретил приличный на вид господин со спокойными и вежливыми, без подобострастия манерами.

— Я хозяин гостиницы, Керштинг, — представился он новоприбывшему.

— А вот и мой кофр! — воскликнул молодой человек, прерывая его.

— Значит, вы господин доктор Герман Тейтлебен? Милости просим. Ваш багаж привезен сегодня утром. Идите за мной! Маттей, внеси вещи!

Хозяин повел молодого человека по лестнице и открыл ему дверь в уютную комнату, выходившую окнами на улицу Паули, а затем, когда все вещи были внесены, учтиво простился с ним.

Герман опустился на кожаное кресло и, протянув усталые ноги, предался приятному отдыху после благополучно оконченного путешествия. Шум и смех, которые слышались у старого колодца на площади, еще более способствовали его спокойному настроению, но, когда вслед затем раздались по соседству звуки кларнета и он узнал мелодию знакомой песни Брентано:

Komm’heraus, komm’heraus, о! du, schЖne Braut!

Deine guten Tage sind nun alle, alle aus… [*]

[*] — Выходи о ты, прекрасная невеста,

Прошли для тебя все хорошие дни…

Он вскочил на ноги. Усталость была забыта, ходя взад и вперед по комнате, он запел в такт кларнету сильным, чистым баритоном свою любимую песню, лицо его сделалось задумчивым. Взволнованное сердце уже не давало ему наслаждаться покоем, он открыл кофр и, вынув верхнее платье, наскоро переоделся, чтобы в сумерках побродить по улицам города, который привлек его своей своеобразной суетливой жизнью.

Сходя с лестницы, он встретил Керштинга, который казался вездесущим в своей гостинице.

— Вы уходите, господин доктор, — спросил он, — могу ли я сказать вам несколько слов?

Он повел Германа через приемную в отдаленную комнату, подвинул ему стул и сел возле него.

— Вместе с вашими вещами я получил письмо от господина пастора, вашего отца, — торопливо начал хозяин, — он просит меня при случае оказать вам помощь советом и делом. Один из служивших здесь чиновников, переведенный в Галле, познакомил меня заочно с вашим отцом, что, вероятно, и побудило его удостоить меня таким лестным доверием. Поэтому вы не должны удивляться, господин доктор, если подчас я позволю себе вмешиваться в ваши дела. В нашем французско-немецком городе много соблазнов для молодого образованного человека, но будьте осторожны. Французские шпионы шныряют по городу, и вы встретите их там, где всего менее можно ожидать этого. Когда вы будете писать родителям, то знайте заранее, что письма ваши будут вскрыты на почте. Я не знаю, как вы относитесь к Наполеону I и вообще к французам, и что думаете о нашем короле Жероме, но берегитесь чем-либо выразить свое несочувствие. Не доверяйте также немецко-патриотическим речам незнакомых вам людей. Считаю, кроме того, своим долгом предупредить вас, как молодого человека и вдобавок привлекательной наружности, что немало женщин служит в тайной полиции. Вот вы, господин доктор, желаете получить место домашнего учителя или воспитателя в знатном доме. Что сказать вам по поводу этого? Наши знатные дамы легко смотрят на жизнь: любовные интриги заменяют им вязанье, тут предстоят вам опасности иного рода. Все это говорю я в общих чертах. Но, что бы ни случилось с вами, знайте, что вы всегда найдете во мне искренно расположенного к вам человека, готового во всякое время служить вам!

С этими словами Керштинг встал и протянул руку молодому человеку.

Герман с живостью пожал ее и обещал быть осторожным. Нарисованная перед ним картина кассельской жизни навела его на раздумье, он вернулся в свою комнату. Ближайшее будущее представилось ему в самых мрачных красках, он слишком хорошо знал себя, чтобы особенно надеяться на собственную осмотрительность. Наступавшие сумерки набросили свою тень на эти неопределенные опасения и еще более усилили их. Он потребовал свечей, начал раскладывать вещи и, между прочим, вынул несколько привезенных с собой книг. Это были сочинения Гете и Фихте, Шеллинга, Тика и Новалиса. Но ни поэзия, ни наука не находили в нем отголоска при его теперешнем расположении духа; наконец усталость взяла свое, и благодатный сон рассеял овладевшие им тяжелые сомнения, навеянные словами почтенного хозяина гостиницы.

II. Собака и комиссарская шляпа

На следующее утро Герман проснулся в самом радужном настроении, прежняя беззаботность вернулась к нему. За завтраком он мысленно распределил, что должен сделать в этот день, и так как не предполагал долго оставаться в гостинице, то решил прежде всего отнести рекомендательное письмо к господину, который мог помочь найти ему подходящее место и дать совет, как устроиться наиболее экономным способом. Подобно большинству неопытных юношей, он был вполне уверен в готовности даже незнакомых людей помогать ему во всех отношениях, а тем более в его стремлении к деятельности и в желании выйти на видную дорогу.

Герман мечтал заранее, как ему предложат, в ожидании чего-либо лучшего, учительское место в каком-нибудь знатном французском или немецком семействе, куда он тотчас же переселится из гостиницы. Между тем в этом не было особенной необходимости, потому что родители его были небедные люди; также трудно сказать, что собственно побуждало его стремиться к учительству. Нельзя сказать, чтобы он особенно кичился своими многосторонними знаниями или рассчитывал на свою привлекательную наружность, он занимался ею только в той мере, насколько требовала этого привычка появляться в обществе в приличном виде.

Едва успел он окончить свой туалет, как послышался сильный стук в дверь, и в комнату вошел вчерашний комиссар в треугольной шляпе. Он уже успел слегка выпить, и его обычное испытующее выражение лица сменилось надменным чиновничьим видом, который показался еще неприятнее Герману.

— Я полицейский комиссар, — заявил он, — и прошу дать мне ваш паспорт.

— Паспорт? — повторил Герман. — По какому поводу? Разве вы успели занести меня в список приезжих?

— Мне известно о вашем прибытии еще со вчерашнего вечера, — грубо заметил комиссар Штейнбах.

— Значит, вы явились сюда по собственной инициативе, — сказал молодой человек, вставая с места, чтобы достать портфель, — вам также должно быть известно, что я из Галле, и как вестфальский подданный не нуждаюсь в паспорте. Вот вид, который мне выдали на родине.

С этими словами он вынул из портфеля толстое письмо и положил на стол, затем подал свой вид комиссару; но тот не взял его и, быстро схватив письмо, повертел его в руках, прочитал адрес и воскликнул:

— Запечатано! Знаете ли вы, милостивый государь, что вам придется заплатить 50 дукатов штрафа?

Только теперь вспомнил Герман, что еще в Галле его предупреждали относительно этого, но он сделал над собой усилие, чтобы скрыть свое смущение, и холодно заметил, что это не более как рекомендательное письмо.

— Что же из этого? — возразил Штейнбах. — Если бы в письме было только написано: «Здравствуйте! Рад, что вы хорошо провели ночь!» или «Приглашаю вас на чашку кофе», то все-таки оно стоит 50 дукатов, потому что пришло сюда запечатанным, не по почте, и я обязан вручить его генерал-директору высшей полиции Легра де Берканьи.

— Вы должны мне его возвратить! — воскликнул Герман, вспомнив, что его настоятельно просили вручить письмо лично ввиду его содержания.

Но так как полицейский, вместо ответа, засунул письмо между жилетом и сюртуком, который застегнул на все пуговицы, то Герман схватил его за руку с намерением отнять у него пакет силой.

— А теперь я велю арестовать вас! — закричал Штейнбах. — Вы нанесли мне оскорбление во время исполнения моей должности. Понимаете ли вы это?

Эти слова озадачили Германа.

— Прошу извинить меня, господин комиссар, — сказал он, — возьмите мой вид и возвратите письмо; я совершенно не опытен в подобных вещах и буду вам очень благодарен…

Одну минуту Штейнбах вопросительно смотрел на него, но так как никакой вещественной благодарности не последовало, то он воскликнул:

— Как! Вы хотите меня подкупить! Я доложу об этом начальству. За кого принимаете вы меня?.. Такого рода оскорбления, которые… — кричал Штейнбах, размахивая руками.

Но так как Герман, очевидно, не догадывался в чем дело, то комиссар нахлобучил свою треуголку на голову и грозно произнес:

— Вы вспомните обо мне, милостивый государь! Будете знать, как обращаться с людьми… Вы!..

— А вы убирайтесь к черту! — крикнул Герман, открывая дверь в коридор. — Вы можете там надеть свою шляпу!

С этими словами Герман сбил рукой с головы своего противника раздражавшую его треуголку, которая тотчас же сделалась добычей хозяйской собаки.

— Что это значит? — спросил Керштинг, который слышал все происходившее из соседней комнаты и теперь загородил собой дорогу рассвирепевшему комиссару, между тем как собака, в свою очередь, бросив шляпу, кинулась на него с громким лаем и стала теребить за фалды сюртука. Штейнбах с проклятием оттолкнул ее и пытался высвободить свое платье из острых зубов шпица. В это время толстое письмо, заложенное за сюртук, незаметно соскользнуло на пол, Керштинг быстро откинул его ногой под тяжелый платяной шкаф, а затем, отогнав собаку, поднял треуголку и подал ее полицейскому.

— Успокойтесь, — сказал он дружеским тоном, взяв под руку Штейнбаха. — Пойдемте, выпьем стаканчик старого вина, которое мы впишем в счет господину студенту. Ручаюсь, что это будет ему недешево стоить. После такого моциона вам необходимо освежиться! Я вас угощу таким бургонским, какого вы никогда не пивали!

В этих последних словах было столько соблазна, что комиссар, после некоторого колебания, последовал за хозяином гостиницы в отдаленную комнату, где вино не замедлило оказать на него свое действие. Тем не менее он вспомнил об исчезнувшем письме и стал шарить по своим карманам.

— Ну его к черту! — сказал со смехом Керштинг. — Когда я шел за вином, то видел, что собака грызла какие-то клочки бумаги. Должно быть, вы потеряли письмо, а мой шпиц завладел им. Но вам нечего беспокоиться: молодой человек поневоле будет молчать о конфискованном письме, — мы также. Этим дело и кончится… Знаете ли вы по крайней мере, кому оно было адресовано?

— Этому проклятому капельмейстеру Рейхардту, который и без того у нас на примете, сносится с Пруссией, ненавидит французов. Таков и Тейкер… Кто знает, что открылось бы через это письмо! Это был бы удобный случай выдвинуться, да, кроме того, я получил бы свою долю из штрафной суммы. Ведь письмо было запечатано! Проклятая шавка!.. Где видели вы ее, Керштинг? Может быть, уцелел какой-нибудь клочок!..

— Да бросьте это дело, Штейнбах! Охота вам заниматься такими пустяками… Допивайте стакан, я принесу вам еще бутылочку.

— Такая рекомендация не в пользу молодого человека, — продолжал комиссар, — я буду иметь его в виду и доложу о нем своему начальству… Да, я непременно сделаю это!

— Я убежден, что вы ошибаетесь, — заметил с досадой Керштинг. — Насколько мне известно, молодому человеку дана была рекомендация к французскому посланнику барону де Рейнгарду, а вам померещилось Рейхардт. А с французским посланником вы не шутите, он здесь по назначению самого Наполеона. Можете попасть впросак и наделать себе лишних хлопот!.. Проверка паспортов также вас не касается, я сам представлю вид молодого человека в бюро, а вы молчите и пейте.

Керштинг не ошибся в расчете, вскоре комиссар окончательно забыл о занимавшем его деле, что случалось с ним при всякой выпивке. Речь его становилась все более и более бессвязной, наконец, он, шатаясь, поднялся с места и стал уверять хозяина, что сообщит ему нечто весьма важное и вернется опять к нему, как только припомнит, в чем дело.

III. Надежды на будущее

Герман не без труда достал из-под шкафа письмо, уже порядочно запыленное, и решил немедленно отнести его по назначению. Приятное сознание счастливо избегнутой опасности привело его в прежнее веселое настроение, он улыбался, припоминая комичную сцену с комиссарской шляпой.

Герман принадлежал к числу тех счастливых натур, у которых глубина ума уживается с легкомыслием здоровой и полной сил юности. Он много учился и обладал основательными знаниями, серьезно относился к принципам нравственности и общественной этики, но никогда не задумывался он над событиями повседневной жизни и, подобно большинству идеалистов, в некоторых случаях поступал не только неосторожно, но даже не умно.

Еще рано утром он не без волнения уложил свою студенческую дорожную одежду и теперь достал из кофра те вещи, которые считал нужными для предстоящего визита.

Лицо его, отражавшееся в зеркале, перед которым он завязывал свой белый галстук и поправлял бант, не отличалось правильностью, но могло казаться красивым, помимо прекрасных, выразительных карих глаз, благодаря свежему цвету лица и ряду ровных белых зубов. Полосатый жилет, короткие казимировые панталоны и сапоги с отворотами плотно облегали его высокую, стройную фигуру, которая при всей своей пропорциональности была слишком крупной, чтобы ее можно было назвать классической.

Герман, накинув широкополый зеленоватый фрак, прошелся по комнате, он чувствовал себя не совсем ловко в новом узком платье, со стороны могло показаться, что он держится слишком прямо и скованно, другие нашли бы его осанку немного горделивой. Он надел шляпу и вышел из дому. Чем ближе подходил он к церкви св. Мартина, тем более усиливалось у него впечатление, что он находится в заграничном городе. На многолюдных улицах только и слышался французский говор, беспрестанно попадались прохожие, которые по наружности, одежде и живости имели мало общего с местным немецким населением, из чего можно было заключить, какое огромное количество иностранцев потянулось в Кассель за французским двором. Везде виднелись новые лавки с французскими вывесками, а некоторые только готовились к открытию: тут была Marchande de modes et de nouveautИs, там Traiteur или Cafetier, здесь Marchand de comestibles et liqueurs, Tailleur bréveté или Maitre de langue fraincaise.

Наконец после долгих поисков Герману удалось отыскать квартиру капельмейстера Рейхардта. Поднявшись по лестнице, он увидел через открытую дверь богато убранную комнату, где женщина, занимавшаяся стиранием пыли, заявила ему, что господин капельмейстер отправился в театр на репетицию. Герман сказал, что зайдет еще раз после обеда, и просил передать письмо хозяину дома.

Он отправился бродить по улицам, теперь ничто не отвлекало его внимания и не мешало любоваться прелестным расположением города или причудливыми очертаниями гор и долин. На каждом шагу перед ним открывался новый, еще более привлекательный ландшафт. Над холмистой низменностью виднелись деревни, полузакрытые лесом, от которых тянулась длинная полоса полей, примыкавших с одной стороны к обширным лугам, с другой — к парку Ауэ, раскинувшемуся вдоль берегов Фульды. Группы могучих деревьев и бесконечные аллеи представляли издали сплошную массу зелени, и только террасы фруктовых деревьев, гряды овощей и цветочные клумбы спускались до низкой стены, отделявшей общественный сад от улицы.

Здесь долго прогуливался Герман, он находился в каком-то восторженном состоянии, окружавшая его очаровательная природа действовала на его воображение, перед ним рисовались самые фантастические образы. Пение, услышанное им из окна соседнего дома, и стройная фигура девушки, которая неожиданно появилась на балконе среди цветущих растений, пробудили в его сердце целый мир юношеских желаний и надежд. Он мечтал о любви, почестях и богатстве, этих наиболее сильных стимулах всякого общества. До сих пор все это мало занимало его, он жил в уединении, среди своих научных занятий, но теперь эти мечты будоражили его душу, хотя в неясных формах, так как представляли резкое противоречие с его прежними взглядами на свет и людей.

Герман после обеда снова отправился к капельмейстеру, который, видимо, ожидал его, так как встретил с шляпой в руке.

— Вы опоздали, господин Трейлебер, — сказал он. — Мы отправимся вместе, семейство мое уже уехало; надеюсь, вы ничего не имеете против того, чтобы провести жаркие часы дня в парке Ауэ, который как будто создан для этого. Я уверен, что вам понравится там.

Сходя с лестницы, они встретили француза в поношенном платье, который предложил им свои услуги для стрижки и дрессировки собак.

— Убирайтесь к черту! — крикнул на него Рейхардт по-французски; затем, обращаясь к Герману, добавил на немецком языке: — Эта чужеземная сволочь воображает, что все должны говорить на их языке. Вот вам небольшой образчик!.. За нашим милостивым королем Иеронимом нахлынула сюда целая толпа французских оборванцев. Они стригут и дрессируют собак, продают румяна, белила и притиранья, чинят шелковые чулки и т. д. Но, разумеется, все это лучше того, что творит брат нашего короля, великий император… Не мешало бы ему оставить стрижку немцев, или скорее было бы желательно, чтобы немцы не поддавались этому…

Рейхардт мог часами рассуждать на эту тему, он говорил громко, не обращая внимания на прохожих, быстро переходя от одного предмета к другому, что особенно поражало в человеке за пятьдесят лет, с лысиной во всю голову и несколькими локонами на затылке. Но тем не менее приятное впечатление производил образованный композитор своим умным лицом, светскими манерами и даже некоторой небрежностью в изысканном туалете.

Наконец, от французов он перевел разговор на Германа.

— Зять мой, — сказал он, — отзывается о вас с большой похвалой, господин Дрейлебер. Он был знаком с вашим отцом, когда тот… Кстати, он, то есть мой зять Стефенс, хочет опять вернуться в Галле и знаете — с какой целью?..

Герман ответил отрицательно.

— А я знаю, но об этом поговорим после… Да, он пишет о вас самые лестные вещи, а мнение такого человека, как Стефенс, имеет для меня значение. Насколько я ценю его, вы можете видеть из того, что я отдал за него мою любимую дочь… Положим, я не менее люблю свою Луизу, она старшая дочь моей покойной жены и такая же хорошая певица, как ее покойная мать, а от меня наследовала талант к композиции. Она много испытала в жизни, моя бедная Луиза…

В это время экипаж остановился у входа в парк. Они вошли в ворота и, сойдя с лестницы, повернули в боковую аллею. Рейхардт обратил внимание своего гостя на величественные деревья парка:

— Вот старая ландграфская гвардия, — сказал он, — оставленная курфюстом полтора года тому назад; он удрал отсюда со своими сокровищами и бросил страну на произвол судьбы…

Эти слова напомнили Герману о письме, он сообщил Рейхардту неприязненный отзыв о нем комиссара, который был передан ему хозяином гостиницы. Композитор замолчал и казался задумчивым, но лицо его опять прояснилось, когда он увидел издали свою семью на холме, обсаженном деревьями в виде кулис и названном вследствие этого «зеленым театром».

Рейхардт представил молодого человека жене и дочери:

— Господин… как его… Герман Вейслебер из Галле, друг нашего дорогого Стефенса!

— Фамилия совсем не та, папа, — сказала Луиза Рейхардт, приветливо протягивая руку гостю.

— Как — не та! Каким образом? — воскликнул композитор.

— Моя фамилия Тейтлебен! — возразил Герман с улыбкой.

— Ах, да, правда! Припоминаю. Но я все-таки посоветовал бы вам, мой дорогой друг, бросить эту фамилию. Она не годится для нашего времени, будут отыскивать в ней особое значение, выдумают угрозу, чуть ли не заговор против французов…

— Тише, не говори так громко, — сказала госпожа Рейхардт, лицо которой показалось знакомым Герману.

— Мы уже виделись с вами, господин Тейтлебен, — сказала она. — Сегодня утром вы могли убедиться, что я также ловко обметаю пыль, как мой муж выбивает такт своей палочкой…

Герман, краснея, заявил, что тотчас же узнал ее. Все его внимание было поглощено Луизой, которая произвела на него особенно приятное впечатление. Хотя легкие следы оспы на лице не давали права назвать ее красавицей и она была не первой молодости, но Герман впервые ощутил на себе обаяние духовной женской красоты, чуждой чего-либо чувственного. Ему понравилась ее стройная, изящная фигура, звучный голос, плавные, несколько торжественные движения и задумчивый, как бы рассеянный взгляд ее добрых глаз. Еще в Галле ему приходилось слышать, что она замечательно умна и обратила на себя особое внимание нескольких выдающихся людей, и, хотя он был слишком скромен, чтобы поставить себя в один ряд с ними, но с первого же дня знакомства поддался влиянию ее нравственной силы.

Парк в эти часы был, как всегда, переполнен публикой. Перед гостиницей играла полковая музыка, но воздух был настолько душен, что гуляющие преимущественно толпились под тенью деревьев у маленького озерка с плавающими лебедями.

Холм, на котором расположилась семья капельмейстера, находился в стороне, и здесь можно было чувствовать себя свободнее, чем в каком-либо другом месте парка.

— Этот холм недаром назван театром! — объяснила Луиза молодому гостю. — При ландграфе Фридрихе, отце нынешнего курфюрста, здесь на открытом воздухе разыгрывались театральные пьесы; говорят, что он вел веселый полуфранцузский образ жизни, и несколько подготовил нас к тем порядкам, какие заведены королем Иеронимом. Отец любит это уединенное место, мы часто занимаемся тут музыкой…

— Господин Рейхардт!

— Будь ты проклят с твоей шарманкой, у нас свои инструменты, без тебя нас всюду преследуют шпионы.

Эти слова относились к человеку, стоявшему за деревьями, который тотчас же вышел на аллею. Рейхардт продолжал браниться вслед удалявшемуся шарманщику.

— Оставь его в покое папа, за нами в фазаньем доме граф Фюрстенштейн со всей компанией…

— Не беда, это все знакомые, вдобавок они не понимают немецкого языка. Теперь, в отсутствие короля, они стараются развлечь себя невинными удовольствиями. Да будет вам известно, любезный доктор, что наш король Иероним путешествует по стране и представляется бюргерам и крестьянам своего государства. Обыкновенно он всюду брал с собой Ле-Камю, нынешнего графа Фюрстенштейна, но на этот раз его сопровождают только представители старинного местного дворянства… Кстати, Луиза! Я слышал, что генерал Сала ищет для своей дочери Мелани учителя немецкого языка. Как ты думаешь, не представить ли нашего молодого друга госпоже Сала; он хорошо говорит по-французски, и через это попал бы в высшее общество…

Проект, видимо, не понравился дочери капельмейстера.

— Не знаю, папа, — сказала она, понизив голос, — но весь этот кружок…

— Именно этот кружок и может быть полезен молодому человеку, потому что состоит из самых богатых и влиятельных фамилий, — прервал Рейхардт, затем, обращаясь к Герману, добавил, — примите к сведению, что этот Фюрстенштейн принадлежит к немецкой партии, быть может, вследствие того, что получил немецкое дворянство и женится на дочери генерала Сала. Он желает, чтобы его невеста выучилась немецкому языку, а супруга генерала вполне сочувствует этому браку, а следовательно, готова подчиниться всем требованиям жениха.

— Я нахожу не совсем удобным, если ты, я хочу сказать, мы все предложим им свои услуги в этом деле, — сказала Луиза.

— Почему это? — воскликнул Рейхардт. — Я знаком с ними; Германа рекомендовали нам с наилучшей стороны, мы рекомендуем его другим… Тут нет ничего предосудительного. Но довольно об этом, не заняться ли нам музыкой?

С этими словами Рейхардт подал дочери гитару и стал настраивать свою скрипку. Луиза пропела несколько песен Гете сильным, прекрасно поставленным голосом, исполненным выражения. Герман, увлеченный личностью певицы, был глубоко взволнован.

Капельмейстер начал настойчиво просить его также спеть что-нибудь.

— Стефенс пишет, что у вас замечательный баритон и вы прекрасно владеете им.

— Певцу невыгодно, если его хвалят заранее, — сказал Герман, взяв гитару.

— От вас зависит оправдать эти похвалы, — заметил с улыбкой капельмейстер.

Герман пропел вчерашнюю песню Брентано, занятый пением, он не заметил, что число его слушателей все увеличивается, ни смертельной бледности, внезапно покрывшей лицо Луизы, еще минута, и можно было ждать, что она лишится чувств. Рейхардт едва дождался конца песни, чтобы заключить артиста в свои объятия, и шумно выразил ему свой восторг, но речь его внезапно оборвалась, когда он заметил, в каком состоянии его дочь. Наступила минута общего смущения. Но всего более озадачен был Герман, не ожидавший такого впечатления от своего пения.

— Успокойтесь, молодой человек, — шепнула ему пожилая прилично одетая женщина, из стоявшей около него публики. — Вы не можете ни в чем упрекнуть себя, но эта песня, вероятно, вызвала в Луизе Рейхардт тяжелые воспоминания. После вы узнаете, в чем дело… Вы видите ей лучше… Позвольте поблагодарить за то удовольствие, какое вы доставили нам, — добавила она вслух.

Действительно, Луиза скоро овладела собой, тем более что явились неожиданные посетители: граф Фюрстенштейн, который шел под руку с Мелани Сала, за ними следовали генерал Сала и сестра графа мадемуазель Ле-Камю — хорошенькая креолка. Генерал Сала, бывший моряк, недавний лейтенант, с грубыми и неотесанными манерами, извинился перед Рейхардтом за непрошенное появление и просил познакомить его с новым замечательным певцом.

— Давно пора, господин капельмейстер, — сказал он, — обновить наш театр новыми певцами. Месье Теодор потерял голос, он пережил много противных ветров, года и климат сделали свое дело, уже не законопатишь ему горло. Ха!., ха!., ха!.. — засмеялся генерал, довольный своим остроумием.

— Имею честь представить моего друга Германа Гейтлебена, — сказал капельмейстер, подводя его к посетителям. — Это редкий баритон, ваше превосходительство, у него замечательный голос. К несчастью, он не певец по профессии, а хочет быть домашним учителем. Кстати, не хотите ли пригласить его давать уроки немецкого языка мадемуазель Мелани? Я слышал, что вы искали учителя…

Французы были несколько озадачены и переглянулись между собой, а живые глаза креолки ясно выражали, что она также желала бы брать уроки немецкого языка у такого учителя.

— Вы говорите по-французски? — спросил граф Фюрстенштейн, обращаясь к Герману.

— Я мог бы даже преподавать грамматику на этом языке, если бы представился случай, — ответил тот по-французски.

Хороший французский выговор молодого немца, видимо, произвел приятное впечатление на знатных посетителей.

— Приведите к нам молодого человека, — сказал граф Фюрстенштейн, обращаясь к Рейхардту, — ваша дружба с ним служит лучшей рекомендацией.

Затем, поговорив немного с женой и дочерью капельмейстера, гости удалились.

— Теперь мы примемся за завтрак, — сказал Рейхардт, — но прежде всего я должен извиниться перед вами, мой молодой друг, что рекомендовал вас, не заручившись вашим согласием. Но думаю, что учительское место послужит вам ступенью для дальнейшей деятельности. Во всяком случае послушайтесь моего совета, не будьте слишком скромны, французы не ценят этого качества. Только гордым сознанием собственного достоинства можем мы противодействовать унизительному чужеземному игу, а между тем трудно себе представить до чего стушевались немцы: они точно соперничают друг перед другом в подлостях.

— Я думал, что граф Ле-Камю гораздо старше! — сказал Герман.

— Нет, он еще молодой человек, но все-таки старше нашего короля Иеронима, который избрал его своим поверенным и наперсником и во всех делах спрашивает у него совета. Иероним познакомился с ним на Мартинике, где он был мелким торговцем или чем-то в этом роде. Скажите, случалось ли вам когда-нибудь слышать о прежней судьбе нашего короля?

— Мне, собственно, не известно сколько правды и лжи в том, что мне сообщали о нем, — ответил Герман.

— Я могу кратко рассказать его действительную историю. Жером, младший и самый избалованный из сыновей Летиции Бонапарт, из всех членов семьи выехал последним с Корсики. По прибытии во Францию, он посещал college Juilly, затем против своего желания был определен Наполеоном в морскую службу, участвовал в экспедициях в Сан-Доминго и других. Генерал Сала из числа его тогдашних товарищей по морской службе. Однажды Жером, преследуемый англичанами, спасся на торговом судне купца Паттерсона из Балтимора. Так он познакомился с его дочерью, красивой, милой и образованной девушкой. Дело кончилось свадьбой, что совершенно противоречило планам Бонапарта, который решил не признавать заключенного брака. Впоследствии, когда Наполеон стал императором и сделал французскими принцами своих остальных братьев, Жером вернулся в Европу весной 1805 года, в надежде, что Наполеон будет настолько очарован Елизаветой, что признает его брак. Но, по повелению императора, все порты материка — от Нидерландов до Португалии — были закрыты для жены Жерома. Тогда Жером вместе с Ле-Камю поспешил в Милан, где тогда находился Наполеон, в надежде умилостивить последнего. Но ничто не могло поколебать воли императора; он воспользовался Ле-Камю, чтобы убедить Жерома развестись с женой. Слабохарактерный человек дал свое согласие, а Ле-Камю взялся отвезти несчастную Елизавету в Англию, где она родила сына, названного при крещении также Жеромом.