Месть и примирение (Веттерберг) — ДО

МЕСТЬ И ПРИМИРЕНІЕ.

ОЧЕРКЪ ДЯДИ АДАМА (ВЕТТЕРБЕРГА).

ПЕРЕВОДЪ СЪ ШВЕДСКАГО.

НѢСКОЛЬКО СЛОВЪ О ВЕТТЕРБЕРГѢ И ШВЕДСКОЙ ЛИТЕРАТУРѢ.

Шведская литература у насъ вообще такъ мало извѣстна, что я, намѣреваясь теперь познакомить публику съ сочиненіемъ Карла Антона Веттерберга (Wetterbergh), занимающаго одно изъ первыхъ мѣстъ нетолько между современными писателями своего отечества, но и вообще, считаю нелишнимъ сказать нѣсколько словъ и о литературѣ этой націи, богатой и разнообразной, и начало которой относится еще ко временамъ язычества, ко временамъ бардовъ и викинговъ, когда написаны скандинавскія саги и столь извѣстныя сѣверныя поэмы: обѣ Эдды. — Съ введеніемъ христіанства, саги измѣнили свой дикій характеръ, явились легенды; шведскій языкъ началъ все болѣе и болѣе развиваться; сохраняя свое скандинавское начало, онъ уже сталъ языкомъ отдѣльнымъ, самостоятельнымъ. Правда, что вмѣстѣ съ католицизмомъ латинскій языкъ сталъ языкомъ ученыхъ и имѣлъ пагубное вліяніе на развитіе шведскаго; долгое время ученые, литераторы и даже поэты почти исключительно писали на этомъ языкѣ. Въ этотъ періодъ творенія національныя были или забыты, или искажаемы противными народности передѣлками. Наконецъ, шведскій языкъ сталъ вытѣснять латинскій; но разъ поддавшись иностранному вліянію, Швеція не могла вдругъ отъ него освободиться, и Франція, въ свою очередь, имѣла сильное вліяніе на ея вкусъ и литературу. Потомки викинговъ принялись разыгрывать роль маркизовъ, всячески стараясь подражать героямъ Версаля и Тріанона. Муза саги уступила свою лиру музѣ береговъ Сены. Закрывали глаза и затыкали уши, чтобъ не видѣть величественныхъ скалъ отечества, не слышать бурнаго голоса его лѣсовъ и озеръ. Всѣ великія и славныя воспоминанія искажались и уничтожались подъ вліяніемъ неудачнаго подражанія. Въ это время Швеція не хотѣла и не умѣла понять, что первое достоинство всякой націи есть національность.

Чрезъ нѣсколько лѣтъ послѣ смерти Густава III, то есть въ началѣ нынѣшняго столѣтія, и для Швеціи, наконецъ, пробилъ часъ возрожденія отечественной литературы. Образовались два литературныя общества; одно называлось «Аврора» (Aurora Förbundet), другое «Готическое общество» (Götiska Förbundet). Оба стремились къ одной общей цѣли — національности, но старались достичь ея разными путями. Въ главѣ перваго изъ нихъ, основанаго въ Упсалѣ 10 октября 1807 года, находился Аттербомъ (Atterbom). Членами этого общества, издававшаго періодическій сборникъ «Фосфоросъ» (Phosplioros), были: Пальмбладъ (Palmblad), Стенгаммаръ (Stenhammar), Ингельгренъ (Ingelgren), Эльгстремъ (Elgström), Хедеборнъ (Hedeborn), Сондёнъ (Sonden) и м. д., Романтизмъ и германская туманность были преобладающими чертами фосфористовъ; они, такъ сказать, все парили въ облакахъ: ничего яснаго, опредѣленнаго, положительнаго. Труды ихъ, въ сущности, не принесли большой пользы. «Готическое общество», основанное въ Стокгольмѣ 16 февраля 1811 года и издававшее сборникъ подъ заглавіемъ «Идуна» (Iduna), ознаменовалось, напротивъ, замѣчательными твореніями, и сборникъ его пріобрѣлъ почетное мѣсто въ исторіи шведской литературы. Членами «Готическаго общества» были: Гейэръ (Geijer), Тегнеръ (Tegnér), баронъ Адлербетъ (Àdierbeth), Афцеліусъ (Afzelius), Гумеліусъ (Gumaelius), Никандеръ (Nicander), Лидманъ (Lidman), Бруцеліусъ (Bruzelius), Бесковъ (Beskow) и м. д. «Готическое общество» возставало противъ подражанія иностранному, но преимущественно въ самой сущности, а не въ формѣ, и занималось предметами отечественной исторіи.

Сколько-нибудь знакомые съ современными шведскимъ романомъ и повѣстью знаютъ имена Альмквиста (Almqvist), Веттерберга (Wetterbergh), Риддерстада (Ridderstad), Пальмблада (Palmblad), Топеліуса (Z. Topelius). Фредерика Бремеръ (Frederika Bremer) извѣстна своими романами вседневной семейной жизни, переведенными на англійскій, нѣмецкій и французскій языки. Жаль только, что романы ея слишкомъ однообразны и односторонни, и по этому только очень-немногіе изъ нихъ будутъ нравиться нашей публикѣ; сочиненія ея никогда не пріобрѣтутъ популярности. Эмилія Карленъ (Emilie Carlen) гораздо-болѣе понравится намъ; въ ея романахъ болѣе жизни, дѣйствія, энергіи, разнообразія.

Карлъ Антонъ Веттербергъ (Wetterbergh), занимающій столь почетное мѣсто въ шведской литературѣ и издавшій большую часть своихъ истинно-замѣчательныхъ произведеній подъ заглавіемъ: «Очерки дяди Адама» (Genremålniugar of Onkel Adam), родился въ Генкенингѣ (Jönköping) 6 іюня 1804 года. Первоначальное его воспитаніе было во многихъ отношеніяхъ оригинально, что, быть-можетъ, и было причиною тому направленію ума, которое такъ ясно отразилось въ его твореніяхъ. Отецъ его, совѣтникъ гофгерихта, Іоганъ Веттербергъ, бывшій первымъ его учителемъ, былъ убѣжденъ, что умъ человѣческій нельзя развивать по напередъ-установленнымъ формамъ, и считалъ всѣ раздѣленія между науками на высшія и низшія излишними и безполезными. Потому-то преподаваніе почти исключительно ограничивалось изустными объясненіями и чтеніемъ. Надобно замѣтить, что и относительно чтенія, отецъ Карла Веттерберга имѣлъ свой особый взглядъ: сыну предоставлена была полная свобода читать все заключающееся въ огромной библіотекѣ отца, такъ-что мальчику часто попадались книги, которыя были не по его лѣтамъ. — Въ 1822 году Веттербергъ поступилъ въ лундскій университетъ. Желая какъ-можно-скорѣе имѣть возможность не обременять собою своихъ очень небогатыхъ родителей, Веттербергъ рѣшился избрать карьеру юриста; но съ годъ послѣ поступленія его въ университетъ, отецъ его, совершенно непредвидѣнно, лишился послѣднихъ средствъ и всякой возможности по желанію поддерживать сына. Извѣстіе объ этомъ сильно потрясло юношу, но онъ не упалъ духомъ и отвѣчалъ отцу, чтобъ тотъ не заботился о немъ, что онъ, съ помощію Божіею, и самъ какъ-нибудь да пробьется.

И дѣйствительно, съ-этихъ-поръ Веттербергъ получалъ изъ дому только на одежду, обо всемъ остальномъ онъ долженъ былъ самъ заботиться; правда, что, несмотря на всѣ лишенія, многое все же приходилось брать въ долгъ, въ ожиданіи болѣе-благопріятнаго времени. Не имѣя уже теперь прежней причины спѣшить скорѣе окончить свое образованіе и создать себѣ независимое положеніе, Веттербергъ рѣшился послѣдовать своему призванію и быть врачомъ. Скоро онъ пріобрѣлъ хорошія познанія въ химіи и заслужилъ общее вниманіе профессоровъ и товарищей, такъ-что многіе студенты стали брать у него уроки. Это нѣсколько поправило его обстоятельства, но ему все же врядъ ли бы удалось пробиться, еслибы не принялъ въ немъ участія профессоръ Прамбергъ (Job. Bernh. Pramberg), который нетолько всячески поддерживалъ и поощрялъ его, давалъ ему полезные совѣты, но даже, несмотря на то, что былъ человѣкъ недостаточный, нерѣдко давалъ ему въ займы денегъ, безъ всякихъ иныхъ ручательствъ, кромѣ — отмѣтки въ календарѣ.

Литературное поприще Веттерберга началось съ 1832 года, рецензіей о книгѣ «Harolden II», написанной шутя и помѣщенной въ газетѣ «Stockholms Posten». Познакомившись чрезъ это съ редакторомъ этой газеты, Веттербергъ сталъ помѣщать въ ней небольшія статьи «Норброскаго философа» (Filosofen pâ Norrbro) и тому подобныя.

Эти литературныя занятія продолжались недолго и съ отъѣздомъ Веттерберга изъ Стокгольма прекратились до 1840 года, когда случай снова заставилъ его взяться за перо. Въ Эстерсундѣ (Oestersund), гдѣ онъ въ то время былъ докторомъ, Веттербергу часто нечего было читать.

Годъ этотъ былъ тяжелымъ годомъ для Веттерберга: въ-теченіи трехъ мѣсяцевъ онъ потерялъ малютку дочь, отца и тестя. Это нетолько его жестоко огорчило, но совершенно убило нѣжно-любимую имъ жену — а чѣмъ развлечь ее, чѣмъ сократить безконечно-длинные зимніе вечера? И вотъ Веттербергъ снова принялся писать, написалъ очеркъ, прочиталъ его женѣ и знакомымъ; статья понравилась всѣмъ, и онъ продолжалъ. Такимъ-образомъ у него постепенно накопилось довольно-много рукописей, часть которыхъ потомъ была затеряна или уничтожена; нѣкоторыя же изъ нихъ Веттербергъ отослалъ къ другу своему въ Стокгольмъ, тотъ передалъ ихъ редактору «Aftonblaclct» и онѣ были напечатаны въ этой газетѣ.

По просьбѣ г. Герта (L. J. Hjerta), Веттербергъ сталъ послѣ этого отсылать свои статьи къ нему, для помѣщенія въ «Aftonbladet». Большая часть ихъ напечатана подъ псевдонимомъ «дяди Адама»; въ числѣ ихъ были и очерки, перепечатанные потомъ подъ заглавіемъ: «Очерки дяди Адама» (Genremålningar of Onkel Adam), «Гувернантка» (Guvernanten), «Четыре подписи» (De fyra sugnaturerna); послѣднее есть собраніе небольшихъ повѣстей и очерковъ, изъ которыхъ особенно-хороши «Месть и примиреніе» (Hämd ach Fürsoning), «Инвалидъ» (Invaliden) и «Четыре студента» (De fyru studenter).

Сочиненія Веттерберга скоро пріобрѣли извѣстность; они принадлежатъ къ числу повѣстей и романовъ, въ которыхъ особенно развита какая-нибудь мысль (tendenz-romaner); но это болѣе происходитъ отъ взгляда Веттерберга на вещи, чѣмъ отъ желанія высказывать свои взгляды, свое направленіе. Вотъ что самъ онъ говоритъ относительно этого: «Когда ставятъ скирдъ, то втыкаютъ сперва шестъ и потомъ кладутъ вокругъ снопы; случается иногда, что шестъ торчитъ изъ скирда, когда онъ готовъ, и кто же можетъ запретить людямъ думать, что скирдъ поставленъ для шеста, хотя это сдѣлано совершенно наоборотъ. Такъ тоже нерѣдко случается, когда, избравъ какую-нибудь мысль, разовьешь вокругъ ней повѣсть».

Изъ прочихъ сочиненій Веттерберга заслуживаютъ особеннаго вниманія его очеркъ Får gå! (Куда ни шло), Ett Namn (Громкое имя), Träskeden (Деревянная ложка), Hat ach kärlek (Любовь и ненависть). Впрочемъ, его сочиненія такъ хороши, что пришлось бы всѣ ихъ назвать, и поэтому мы ограничиваемся приведенными. Большая часть ихъ переведена на нѣмецкій и датскій языкъ, и нѣкоторыя на англійскій и французскій. Желая познакомить русскую публику съ этимъ замѣчательнымъ писателемъ, мы предлагаемъ ей переводъ повѣсти: «Месть и примиреніе».

Переводч.

I. Семейная сцена.

Не знаете вы, баловни судьбы, какъ часто въ большихъ городахъ счастье и безъисходное горе, роскошь и нищета живутъ другъ подлѣ друга. Да и какъ вамъ знать это? Вы вокругъ себя видите только дворцы и прекрасные дома; вы смотрите на все сквозь ясныя зеркальныя стекла вашихъ оконъ; мимо васъ безпрестанно мелькаютъ богатые экипажи, а суетящійся и вѣчно-хлопочушій народъ придаетъ въ глазахъ вашихъ только болѣе жизни и разнообразія прекрасной картинѣ. Вы не стараетесь проникнуть, понять причины этого безпрестаннаго столкновенія роскоши и нищеты, шумнаго веселья и нѣмаго безотраднаго горя, которое для васъ не что-иное, какъ неизбѣжное смѣшеніе тѣней и свѣта, необходимыхъ для цѣлости и красоты картины. Но чѣмъ больше станешь удаляться отъ центра города, тѣмъ шумъ, говоръ и жизнь все болѣе-и-болѣе уменьшаются; становится тише, глуше; дворцы и богатыя палаты смѣняются скромными домами, домиками и, наконецъ, лачужками, которыя все рѣже и дальше стоятъ другъ отъ друга. Богатство какъ бы ищетъ богатство, роскошь и величіе стараются какъ-можно-тѣснѣе сблизиться; бѣдность же и несчастіе почти всегда удаляются людей и даже другъ друга, они какъ бы обречены одиночеству; оттого лачуги и стоятъ такъ далеко другъ отъ друга; нѣтъ никакихъ интересовъ, никакихъ узъ, которыя связывали бы ихъ обитателей; они все равно бѣдны, равно безпомощны, и поэтому равно склонны къ самому жестокому эгоизму.

Вообще принимаютъ, что богатство развиваетъ эгоизмъ, но это потому, что на бѣдность обыкновенно смотрятъ только издали; она-то и есть самый родникъ эгоизма. Нравственная и матеріальная бѣдность и порождаютъ своекорыстіе и вмѣстѣ съ тѣмъ нужду и нищету. Проклятіе бѣдности и заключается именно въ томъ, что она ожесточаетъ сердце человѣка, что нужда и лишенія до-того съуживаетъ кругъ нашихъ чувствъ, что, наконецъ, вытѣсняютъ всякую болѣе-возвышенную мысль, всякое высокое чувство, и дѣлаютъ, что эгоизмъ, въ самомъ черномъ своемъ видѣ, лучше всего уживается въ лачугахъ. Эгоизмъ-то и есть высшее несчастіе бѣдняка, потому-что отстраняетъ отъ него всякую помощь, дѣлая человѣка ужь не жалости, а презрѣнія достойнымъ. Это, между-тѣмъ, чаще всего встрѣчается въ большихъ городахъ, гдѣ между образомъ жизни богатыхъ и бѣдныхъ контрастъ гораздо рѣзче. Въ деревняхъ, напротивъ, бѣдный относительно нетакъ бѣденъ, потому-что онъ не можетъ дѣлать такихъ горькихъ сравненій; онъ видитъ многихъ, которые такъ же бѣдны, какъ и онъ, и очень немногихъ богаче себя. Притомъ же въ деревняхъ богатство не выказывается съ такимъ оскорбительнымъ тщеславіемъ, съ тою ослѣпительною роскошью, которыя такъ глубоко уязвляютъ душу бѣдняка. Вотъ почему бѣднякъ въ деревнѣ и не бываетъ такимъ бездушнымъ эгоистомъ, какъ бѣдняки большихъ городовъ. Онъ нетакъ одинокъ, нетакъ покинутъ всѣми. Подъ соломенною кровлею деревенской лачужки нерѣдко встрѣчаешь добродѣтель, безропотную покорность судьбѣ и спокойствіе; въ большомъ городѣ этого почти не бываетъ, и если вамъ тамъ, какимъ-нибудь чудомъ, удастся встрѣтить подобный необыкновенный феноменъ, человѣка, котораго ни примѣръ, ни зависть, ни несчастія или притѣсненія не могли испортить, то вѣрьте, что это одна изъ тѣхъ чистыхъ, высокихъ душъ, которыя могутъ перенести всѣ страданія и горести, и все же останутся чистыми и свѣтлыми.

Еслибъ кому-нибудь, лѣтъ пятнадцать назадъ, вздумалось заглянуть въ приходъ церкви Адольфа-Фридриха въ Стокгольмѣ, то онъ увидѣлъ бы множество подобныхъ приземистыхъ лачужекъ, съ соломенными кровлями и крошечными окнами, сквозь тусклыя стекла которыхъ кое-гдѣ выглядывали блѣдныя, исхудалыя личики бѣдныхъ малютокъ, которыхъ угасшій взоръ съ какимъ-то тоскливымъ ожиданіемъ устремлялся на пустую, немощеную и узкую улицу. — Моя маленькая повѣсть начинается въ холодный зимній вечеръ. Темно. Узкая, немощеная улица, гдѣ живетъ плотникъ Левъ, почти совсѣмъ пуста. Только изрѣдка, вдоль длиннаго забора, тянущагося съ одной стороны этого переулка, слышится шорохъ: это какой-нибудь жалкій бѣднякъ, какой-нибудь парія, живущій нищенствомъ, возвращается домой, ощупью пробираясь въ потьмахъ; ни одинъ фонарь не освѣщаетъ его шаговъ, ставни всѣхъ лачугъ закрыты — бѣдность не любитъ выставляться напоказъ — и путь его такъ же мраченъ, какъ и самая его жизнь. Между-тѣмъ въ концѣ улицы по-временамъ раздаются голоса и шумъ — тамъ кабакъ, единственное увеселительное мѣсто околотка. Чрезъ разщелившіеся ставни оконъ увеселительнаго этого дома мерцаетъ свѣтъ, и окрестность его всякій разъ освѣщается, когда дверь отворяется, чтобъ впустить новаго посѣтителя, или выпроводить кого-нибудь, кого собравшаяся тамъ компанія не считаетъ достойнымъ находиться въ ея прекрасномъ обществѣ.

Въ домѣ плотника Лева почти темно; полусгнившій пень и нѣсколько дощечекъ, украденныхъ, или кое-гдѣ подобранныхъ ребятишками, не могутъ дать большаго пламени. Слабый красноватый свѣтъ едва освѣщаетъ низкую, сырую комнату, и взоръ можетъ только различать предметы, находящіеся вблизи очага; во тамъ, въ темномъ углу, слышно чьето тяжелое дыханіе. Не обращайте на это вниманія — тамъ лежитъ больной ребёнокъ и изнемогаетъ отъ страданій — маленькое, блѣдное, увядшее существо, съ голубыми, какъ лазурь, глазками, и мягкими, какъ шелкъ, рѣсницами, которое мечется на жосткой кровати, борясь со смертью.

Передъ очагомъ сидитъ женщина, такая же блѣдная, какъ и малютка, но съ мрачнымъ, нахальнымъ выраженіемъ въ потухшемъ взорѣ. Если, однакожъ, внимательно въ нее вглядѣться, если не обращать вниманія на тѣ уклоненія отъ красоты, которыя происходятъ отъ растрепанныхъ волосъ, морщинъ, покрывающихъ лобъ, и вообще всѣхъ слѣдовъ, которые время и сильныя, ничѣмъ необуздываемыя страсти начертали на ея лицѣ, если постараться представить себѣ, какою эта увядшая наружность должна была быть лѣтъ десять или двѣнадцать назадъ, то найдешь, что эта женщина въ свое время должна была быть хорошенькая и даже очень-хорошенькая дѣвушка, съ улыбкою амура и взоромъ, выражавшимъ доброту и любовь. Бѣдность и лишенія, между-тѣмъ, теперь почти уже совершенно изгладили всю красоту; они дали лицу суровое выраженіе, которое было несвойственно ему; но душа ея, отъ постоянной борьбы съ жестокою, неумолимою судьбою, зачерствѣла, утратила чувствительность и была теперь холодна и тверда, какъ гранитъ. Блѣдная женщина кормитъ грудью ребенка, и взоръ ея по-временамъ съ нѣжностью останавливается на этомъ маленькомъ существѣ; въ ней еще несовсѣмъ умерли чувства, она еще кого-нибудь любитъ; правда любитъ неочень-сильно, потомучто часто желаетъ, чтобъ Богъ прибралъ малютку, но причиною этого желанія не одинъ только недостатокъ родительской нѣжности; оно скорѣе происходитъ отъ смутной, ей самой непонятной материнской любви, которая лучше желаетъ видѣть ребенка своего въ могилѣ, чѣмъ обреченнаго на жизнь, исполненную нужды и угрызеній совѣсти, такую горькую жизнь, какъ была ея собственная.

Мальчикъ лѣтъ десяти сидитъ на очагѣ и грѣетъ передъ огнемъ посинѣвшія отъ холода руки; и онъ тоже блѣденъ и имѣетъ больной видъ, но большіе, темносиніе его глаза выражаютъ доброту и нѣжность, рѣзко противорѣчащія со всѣмъ окружающимъ его, его одеждой и образомъ жизни.

— Ну что, сказала наконецъ мать, взглянувъ на него: — ну что Лудвигъ, сколько собралъ ты сегодня? Ты, быть-можетъ, даже и хлѣба не принесъ, нетолько денегъ?

— Нѣтъ, маменька, отвѣчалъ мальчикъ, соскочивъ съ очага: — я получилъ сегодня четыре большихъ ломтя хлѣба и шестнадцать съ половиною шиллинговъ; посмотрите сами, прибавилъ онъ, подавая ей мѣшокъ.

— Это хорошо, сказала мать, и взявъ одинъ изъ ломтей, принялась съ жадностью ѣсть, тщательно пересчитывая въ то же время принесенныя сыномъ деньги. — Такъ, Лудвигъ, сказала она чрезъ насколько времени: — тутъ дѣйствительно шестнадцать съ половиною шиллинговъ; сбѣгай же теперь скорѣе къ Стинѣ-Кайсѣ и купи мѣрку водки — стклянка стоитъ тамъ въ углу на полкѣ; да смотри, не разбей въ потьмахъ чашки или молочника.

Мальчикъ повиновался и побѣжалъ съ стклянкой къ жившей недалеко отъ нихъ Стинѣ-Кайсѣ, толстой старушкѣ, которая тайкомъ торговала водкой.

«Ужь что ни говори, подумала мать, когда мальчикъ ушелъ, а сынъ мой, право, предобрый ребенокъ. Не будь его, Богъ одинъ знаетъ, какъ бы мы еще существовали».

Лудвигъ возвратился, и мать съ разстановкою начала опорожнивать сткланку; она пила съ наслажденіемъ, это была счастливая для нея минута. Лудвигъ между-тѣмъ тихонько подошелъ къ больной сестрѣ.

— Каково тебѣ, милая Сусанна? спросилъ онъ съ участіемъ: — очень ты больна?

— Да, Лудвигъ, отвѣчала малютка, и начала маленькими, исхудалыми рученками искать брата.

— Знаешь ли, торопливо продолжалъ мальчикъ шопотомъ: — знаешь ли, у меня есть гостинецъ для тебя; на, Сусанна, бери скорѣе — это яблоко.

— Ахъ, ахъ! яблоко, прошептала дѣвочка, съ наслажденіемъ хватая яблоко: — да какъ ты это досталъ его?

— А вотъ, видишь ли какъ, началъ разсказывать братъ. — Я былъ сегодня у Рагвальдскаго моста; ледъ теперь очень-слабъ, и маленькій мальчикъ, небольше меня, провалился; кромѣ меня никого не случилось вблизи, вотъ я и легъ на брюхо на ледъ и поползъ къ нему, подалъ ему палку и такъ помогъ ему выбраться изъ воды. Надо же было, чтобъ мать его, которая недалеко оттуда торгуетъ яблоками, подошла въ это время; она принялась благодарить меня, сказала, что я добрый мальчикъ, и дала мнѣ тѣ деньги, которыя я принесъ матери, да еще большое яблоко. Ты можешь себѣ представить, какъ я обрадовался: я тотчасъ же закусилъ яблоко, да вспомнилъ тебя и подумалъ: «нѣтъ, лучше сберегу его Сусаннѣ, оно ей, бѣдняжкѣ, нужнѣе, чѣмъ мнѣ».

— Спасибо, милый Лудвигъ, сказала малютка. — Ахъ, Господи, какъ оно вкусно! Только бы, продолжала она: отецъ не вернулся теперь домой; прошлую ночь, когда его не было дома, мнѣ такъ было хорошо: мнѣ можно было лежать въ кровати, а то опять придется валяться на полу, да дрогнуть.

— Не бойся, Сусанна, отецъ былъ въ кабакѣ, когда я проходилъ мимо; тамъ была страшная драка, и я слышалъ, какъ отецъ кричалъ и ругался; онъ, вѣрно, сегодня не придетъ домой.

Между-тѣмъ, какъ дѣти такъ шептались, мать дѣлалась все веселѣе и веселѣе; наконецъ, она запѣла:

Я помню счастливое время!

ту пѣсню, которую всегда пѣла, когда была весела и довольна; она выучила ее, когда жила въ нянькахъ у барона Риддаркорсъ, въ прекрасномъ его имѣніи Меллинге, и всегда съ особеннымъ удовольствіемъ вспоминала о счастливыхъ годахъ, проведенныхъ тамъ въ довольствѣ и спокойствіи: о нуждѣ, несчастіи и горѣ она тогда не имѣла и понятія. Когда она теперь пѣвала эту пѣсню, то ей казалось, что она снова находится въ большихъ, прекрасныхъ комнатахъ, гдѣ зеркала отражаютъ ея веселое, беззаботное лицо, что снова слышитъ звуки фортепіано и лестные о ней отзывы; она на-время позабывала настоящее, забывала, что сидитъ въ бѣдной, холодной и темной комнаткѣ, передъ очагомъ, на которомъ тлѣютъ нѣсколько полусгнившихъ дощечекъ, что поетъ окруженная голодной семьей; она была счастлива; лицо ея въ подобныя минуты снова прояснялось, и глаза, какъ въ былое время, снова искрились, снова выражали умъ и беззаботное веселье.

Но мечты о ея молодости были, на этотъ разъ, внезапно прерваны самымъ непріятнымъ образомъ: дверь съ шумомъ отворилась настежь и холодной потокъ воздуха хлынулъ въ комнату. Пьяный мужчина, одѣтый въ старый, изорванный тулупъ, вошелъ, раскачиваясь во всѣ стороны.

— Ого, сказалъ онъ: — жена моя поетъ, видишь каково, поетъ проклятая, а мужа тамъ канальи, разбойники, чуть до смерти не убили. Ты помнишь счастливое время — поздравляю тебя!

Говоря это, онъ опустился на край очага. — То былъ плотникъ Левъ.

— Подложи скорѣе дровъ, слышишь ли, здѣсь темно, хоть глазъ выколи.

Мечты бѣдной женщины разлетѣлись; исчезли высокія комнаты, большія зеркала, пріятные звуки фортепіано, все, все исчезло, замолкло, и дѣйствительность, страшная дѣйствительность снова явилась передъ нею.

— Подложить дровъ, отвѣчала она сердито: — а откуда прикажешь ихъ взять? Когда ты плотничалъ и не пилъ, какъ теперь, съ утра до ночи, у насъ всегда было вдоволь щепы; теперь можешь быть радъ, если несовсѣмъ безъ огня сидишь; дровъ нѣтъ, будь радъ, если и гнилой пень горитъ.

— Что! ты браниться, что ли, со мною хочешь? закричалъ мужъ: — смотри не забывай, что если я примусь тузить, такъ тебѣ ужь не придется больше спорить. Ну, что Сусанна, еще не умерла?

— Нѣтъ, отвѣчала мать: — она, къ несчастію, все еще жива.

— Странно, право. Когда я вчера утромъ уходилъ, мнѣ казалось, что она ужь борется со смертью. Экая живучая, подумаешь. — А Лудвигъ дома?

— Да, батюшка, я ужь съ полчаса какъ вернулся.

— А, это хорошо. Знаешь ли, сказалъ онъ, снова обратившись къ женѣ: — вѣдь, я заключилъ сегодня выгодную сдѣлку: я отдаю Лудвига изъ дома, онъ здѣсь ничего не дѣлаетъ, и…

— Этого никогда не будетъ, крикнула жена, вскочивъ со скамьи: — никогда, слышишь ли, никогда, пока я жива!

— Ха, ха, ха! это мы увидимъ, спокойно отвѣчалъ мужъ: — сама завтра же увидишь, какъ его у тебя изъ-подъ носу возьмутъ.

— Тогда и я и Сусанна съ голоду умремъ, снова начала жена: — Лудвигъ всегда приноситъ что-нибудь домой, когда ходитъ просить милостыню.

— Ну, ужь это какъ знаете. Ѣсть захотите, такъ и хлѣба добудете. А Лудвига я все же отдамъ въ люди и получу тридцать рейхсталеровъ; онъ будетъ канатнымъ плясуномъ, непремѣнно будетъ.

— Канатнымъ плясуномъ! Мой сынъ будетъ служить посмѣшищемъ для народа?

— Да, именно, именно твой сынъ, сказалъ плотникъ, хохоча во все горло: — сдѣлка уже покончена. Лудвигъ завтра же поступитъ къ комедіантамъ и мы получимъ за него тридцать рейхсталеровъ, да кромѣ-того, комедіанты будутъ угощать меня водкой все время, пока будутъ здѣсь.

— Такъ нѣтъ же вотъ, нѣтъ, Лудвигъ не поступитъ къ нимъ, воскликнула мать: — я этого не хочу, и только развѣ тогда соглашусь, если ты мнѣ предоставишь получить деньги.

— Вотъ что, сказалъ плотникъ: — ну, это придется тебѣ отдумать. Сынъ мой — и деньги я возьму самъ.

Говоря это, плотникъ всталъ и, пошатываясь, пошелъ къ кровати.

— Это что еще, закричалъ онъ: — да вы никакъ дѣвчонку сюда уложили. Долой ее сейчасъ!

Лудвигъ быстро подбѣжалъ къ кровати, взялъ сестру свою на руки и осторожно отнесъ ее въ другой уголъ, гдѣ обыкновенно спалъ съ нею на ветхомъ соломенномъ тюфякѣ. Отецъ бросился, не раздѣваясь, на кровать и скоро захрапѣлъ, послѣ трудовъ проведеннаго въ пьянствѣ дня. Лудвигъ, какъ могъ, уложилъ бѣдную малютку, укрылъ ее обрывкомъ стараго половика, служившаго дѣтямъ одѣяломъ, и потомъ, улегшись возлѣ нея, обнялъ, стараясь согрѣть и утѣшить ее.

— Ложись какъ можешь ближе ко мнѣ, милая Сусанна, шепталъ онъ горько-плачущему ребенку: — и перестань печалиться, Господь помогалъ столькимъ бѣднымъ дѣтямъ. Вотъ такъ, хорошо. Теперь я тебѣ еще одѣяло поправлю, а тамъ спи себѣ спокойно; завтра я тебѣ опять достану яблоко, непремѣнно достану, еслибъ мнѣ даже и самому пришлось идти подъ ледъ.

— А что со мною будетъ, что со мною будетъ, рыдая повторяла малютка: — когда тебя съ нами не будетъ? Кто меня тогда приласкаетъ, кто пригрѣетъ? Я буду тогда одна, совсѣмъ одна; отецъ и мать будутъ только клясть меня, зачѣмъ я не умираю. Ахъ, Лудвигъ, ахъ, еслибъ Господь сжалился надо мною и прибралъ меня! продолжала она, заливаясь слезами и дрожа всѣмъ тѣломъ. — Ахъ! еслибъ мнѣ умереть скорѣе!

— Такъ ненадо говорить, Сусанна, училъ ее братъ: — это грѣшно. Маменька всегда это намъ говоритъ, когда бываетъ добра.

— Батюшка и матушка спятъ, сказала Сусанна: — ахъ, еслибъ и мнѣ заснуть. Лудвигъ, милый Лудвигъ, любишь ли ты маленькую свою Сусанну? Будешь ты вспоминать обо мнѣ, когда разстанешься съ нами, жалѣть о бѣдной сестрѣ, которую, кромѣ тебя, никто не любитъ.

— Да, Сусанна, будь въ этомъ увѣрена; я буду присылать тебѣ яблоки и груши, и даже деньги иногда; вѣдь Господь не оставитъ меня, въ этомъ я увѣренъ.

Скоро лепетъ дѣтей сталъ дѣлаться менѣе ясенъ, отрывистъ, и вскорѣ сонъ сомкнулъ ихъ глаза; бѣдные малютки перестали чувствовать свое горе, свое одиночество.

— Не протягивайся такъ, Сусанна, другъ мой, шепталъ Лудвигъ, пробужденный на разсвѣтѣ внезапнымъ движеніемъ сестры: — половикъ коротокъ и ножки твои озябнутъ.

Но Сусанна не отвѣчала и продолжала все болѣе-и-болѣе вытягиваться, руки ея, обвивавшія шею брата, холодѣли. Вдругъ онѣ опустились.

— Что съ тобою, милая Сусанна, что съ тобою?

Но Сусанна не отвѣчала, и Лудвигъ, при блѣдномъ свѣтѣ утренняго сумрака, увидѣлъ, что длинныя, шелковистыя рѣсницы малютки оттѣняютъ неподвижный, потухшій взоръ, горестная улыбка выражалась на блѣдныхъ устахъ, нѣжные члены ребёнка были холодны и тверды.

— Маменька! маменька! воскликнулъ Лудвигъ, внѣ себя отъ горя — Сусанна умерла! Сусанна умерла!

Но мать храпѣла на полу, возлѣ очага, и не слышала ег.о.

— Ахъ, милая моя Сусанна, продолжалъ мальчикъ, тряся сестру: — проснись, проснись на минуту, я тебѣ дамъ сколько хочешь яблоковъ, и сахару, и изюму, только проснись, не умирай. Но Сусанна не двигалась, и мольбы брата не могли тронуть, разбудить ее; для нея все было кончено. — Такъ Господь таки услышалъ твои молитвы, бѣдная моя Сусанна, сказалъ наконецъ мальчикъ, набожно сложа руки: — избавилъ тебя отъ страданій. — Покойся же съ миромъ, прибавилъ онъ, цалуя блѣдный лобъ сестры.

Дѣти имѣютъ собственную свою философію; они чувствуютъ такъ же глубоко и часто даже глубже взрослыхъ, но они не умѣютъ выразить того, что чувствуютъ; мысли ихъ іероглифы, которые никто не можетъ истолковать, но которые, тѣмъ неменѣе, все же имѣютъ глубокое значеніе. Но такъ чувствовать могутъ только дѣти бѣдныхъ, которые съ самой колыбели принуждены бороться съ нуждою, оспаривая у ней жизнь свою; вотъ почему они и знаютъ, что такое жизнь и смерть. Лудвигъ тоже хорошо понималъ это, а ему, между-тѣмъ, было всего десять лѣтъ.

Наконецъ родители проснулись; они очень-хладнокровно выслушали разсказъ о кончинѣ Сусанны. Только мать выказала нѣсколько чувства, когда, поднимая маленькую покойницу, чтобъ одѣть ее, сказала:

— Она счастлива, что убралась отсюда.

Отецъ, напротивъ, ничего не сказалъ и, по обыкновенію, отправился со двора, чтобъ снова провести весь день шатаясь по пріятелямъ и питейнымъ домамъ.

Лудвигъ остался дома: онъ не хотѣлъ, не могъ разстаться съ Сусанною; смерть ея глубоко потрясла его. Напрасно мать гнала его изъ дому, напрасно разорвала нѣсколько новыхъ дыръ на бѣдномъ платьѣ, которое казалось ей недовольно-изорваннымъ, чтобъ возбуждать жалость, напрасно стращала его и требовала, чтобъ онъ непремѣнно шелъ собирать милостыню, мальчикъ оставался ко всему холоденъ и безчувственъ; сложивъ на груди руки, онъ неподвижно стоялъ у тѣла сестры и думалъ глубокую думу. О чемъ онъ думалъ? Этого мы не знаемъ; быть-можетъ, онъ даже и самъ того не зналъ.

Часовъ въ одиннадцать плотникъ вернулся домой; онъ былъ уже порядочно-навеселѣ и очень-словоохотенъ и веселъ.

— Ну вотъ, сказалъ онъ, входя: — теперь пора Лудвигу отправляться къ комедіантамъ; я сейчасъ заходилъ къ нимъ, и мнѣ сказали, чтобъ я привелъ его въ двѣнадцать часовъ. Ну, Лудвигъ, прощайся же съ матерью и маленькою сестрою Дорою, которая кричитъ сегодня такъ, что бѣжать надо.

Молча подошелъ мальчикъ къ матери; она обняла его и онъ почувствовалъ, что нѣсколько горячихъ слезъ скатились на его шею.

— Прощай, мой милый Лудвигъ, сказала она, наконецъ, цалуя его: — прощай. Пусть примѣръ твоихъ родителей послужитъ тебѣ предостереженіемъ: сдѣлайся ты, по-крайней-мѣрѣ, добрымъ и честнымъ человѣкомъ, а не… она не могла продолжать и приподняла маленькую Дору, которая поцаловала брата и выдрала его, какъ обыкновенно, за волосы. Дорѣ было всего полтора года.

— Ну, сказалъ отецъ, теперь довольно. Я дамъ тебѣ денегъ на похороны, сказалъ онъ, обращаясь къ женѣ. Да, чортъ меня побери, сама увидишь, какія знатныя будутъ похороны: будетъ и кофе и пуншу вдоволь. Пойдемъ же теперь, Лудвигъ, сказалъ онъ и, взявъ за руку сына, потащилъ его изъ комнаты. Но когда они вышли на улицу, мальчикъ вырвался отъ него и снова вбѣжалъ въ комнату:

— Прощай, моя милая Сусанна, сказалъ онъ, бросившись на колѣна возлѣ скамьи, на которой лежала покойница: — прощай, другъ мой, повторилъ онъ и, поцаловавъ блѣдныя уста сестры, выбѣжалъ изъ комнаты къ изумленному отцу.

Нѣсколько дней послѣ этого, въ бѣдной лачугѣ плотника было много гостей. Кофейникъ цѣлый день стоялъ на очагѣ и водка и пуншъ лились рѣкою. Хоронили маленькую Сусанну. Когда малютка была жива, то родители не могли дать ей куска чернаго хлѣба, а когда она захворала, то не хотѣли даже взять на себя столько труда, чтобъ подать ей стаканъ воды, для утоленія палящей жажды; теперь, когда ее хоронили, имъ ничего не было жаль, и они въ одинъ день бросили гораздо-болѣе денегъ, чѣмъ нужно было, чтобъ спасти ее отъ страданій и смерти. Такъ, однакожь, почти всегда бываетъ; люди всегда болѣе хлопочутъ о внѣшнемъ блескѣ, чѣмъ о настоящемъ счастіи. Они хотятъ слыть счастливыми, а между-тѣмъ дѣлаютъ все, чтобъ разрушить свое счастіе.

Мать бѣдной Сусанны просто гордилась, что могла устроить такія богатыя похороны, и сердце ея билось отъ радости при каждой новой похвалѣ ея кофе и четыремъ сортамъ хлѣба. Плотникъ былъ, по обыкновенію, пьянъ, и радовался, что хотя одинъ разъ опять можетъ пить сколько хочетъ. Никто не думалъ о маленькой Сусаннѣ, которая въ послѣднюю ночь такъ усердно молила Бога, чтобъ скорѣе умереть и не остаться одной. Ее похоронили на кладбищѣ церкви Адольфа-Фридриха; тамъ она лежитъ не одна, бѣдная малютка!

II.

Поѣздка на воды.

Когда цѣлую зиму просидишь, не выходя изъ комнаты, и свѣдѣнія о внѣшнемъ мірѣ получаешь только чрезъ окно и наблюденіе надъ термометромъ и барометромъ, когда ежедневно раза по два и по три топишь огромныя изразцовыя печи всѣхъ цвѣтовъ, временъ… ну, да все-равно какихъ временъ, когда долгое время уже часа въ три принужденъ зажигать свѣчи, когда сидишь, какъ сурокъ въ своей норкѣ, раскладывая, отъ нечего дѣлать, пассьянсъ и читая газеты, для препровожденія времени, когда, при такомъ образѣ жизни, вмѣсто діеты, питаешься крѣпкимъ бульономъ, ростбифомъ и тому подобнымъ — то очень-неудивительно, что кровь сдѣлается гуще, и какъ-то медленнѣе станетъ переливаться по жиламъ, и мы, при первыхъ лучахъ весенняго солнца, при первомъ появленіи травки, почувствуемъ какое-то неодолимое желаніе поправить здоровье, подышать свѣжимъ воздухомъ, поѣхать куда-нибудь къ водамъ, или морскимъ купаньямъ. Все это именно такъ и было съ майоромъ Пистоленсвердомъ, владѣтелемъ деревни Лильхамра, который въ молодости велъ очень-дѣятельную жизнь и только подъ старость, какъ говорится, «успокоился отъ трудовъ». Вотъ почему онъ въ одинъ прекрасный день и написалъ къ другу своему, городскому врачу ближайшаго городка, чтобъ испросить его совѣта, какъ ему поступить при подобныхъ обстоятельствахъ, и получилъ съ слѣдующею почтою отвѣтъ, что, обсудивъ хорошенько состояніе здоровья майора, докторъ предписываетъ ему, чтобъ онъ, если хотя сколько-нибудь дорожитъ жизнью, непремѣнно какъ-можно-скорѣе ѣхалъ къ знаменитымъ Болототундрскимъ водамъ.

Да что это за такія воды? спросите вы мой читатель: — я никогда не слышалъ и нигдѣ не читалъ о нихъ. И не удивительно. Болототундрскій источникъ недавно только открытъ. Но чтобъ вы не сомнѣвались въ существованіи этого удивительно-цѣлебнаго источника, то я скажу вамъ, что онъ находится въ Швеціи, миляхъ въ шести отъ Лильхамра, имѣнія майора Пистолексверда, о которомъ сейчасъ была рѣчь. Какъ всѣмъ хорошо извѣстно, большая часть цѣлительныхъ источниковъ была открыта животными: свинья (съ вашего позволенія) открыла источникъ близь Теплица, а другой субъектъ этого же семейства — источникъ, находящійся близь Люнебурга, почему городъ до-сихъ-поръ хранитъ въ своемъ архивѣ одинъ окорокъ помянутаго животнаго; олень открылъ аахенскіе и вильбадскіе источники; нѣсколько зайцевъ грѣлись вблизи Вармбрунненъ, а источникъ въ Медеви быль, если не ошибаюсь, открытъ какимъ-то нищимъ. Что жь касается, знаменитаго и чудеснаго белототундрскаго источника, то онъ былъ открытъ чрезъ посредничество стада утятъ, которое, охотясь, преслѣдовалъ старый деревенскій пасторъ, преслѣдовалъ до-тѣхъ-поръ, пока самъ не завязъ въ болотѣ, изъ клейкой тины котораго ему только съ величайшимъ трудомъ удалось спасти, правда не свою личность, а длинные охотничьи сапоги, которые потомъ, не знаю ужь только какимъ образомъ, подверглись тщательнымъ изслѣдованіямъ какого-то геніальнаго ученаго, который и нашелъ, что они покрыты самою цѣлебною грязью. Деревенскому пастору и стаду утятъ приходится, по этому, подѣлиться честью этого истинно-полезнаго открытія.

Городской врачъ, между-тѣмъ, какъ-то провѣдалъ объ этихъ цѣлебныхъ грязяхъ, и тотчасъ же, уговорившись съ аптекаремъ, рѣшился предпринять ученое путешествіе къ этому интересному болоту; мало того, предпринялъ это путешествіе, въ цѣлыхъ десять верстъ, на собственный счетъ (безъ всякой даже надежды получить какое-либо вспомоществованіе со стороны правительства). Вы удивляетесь, не правдали? но на такія ли еще пожертвованія способна любовь къ наукѣ. Результатами изслѣдованій врача и аптекаря было то, что тамошняя вода содержитъ въ себѣ нетолько желѣзо, но и множество кислороду, и что, кромѣ-того, еще отвратительно воняетъ, и поэтому непремѣнно содержитъ въ себѣ и сѣру. При дальнѣйшихъ изслѣдованіяхъ обнаружилось также, что вода содержитъ мѣдь и цинкъ; а такъ-какъ всякому хорошо извѣстно, что мѣдныя опилки употребляются при леченіи переломовъ и, такъ-сказать, какъ-бы спаиваютъ раздробленныя кисти, то врачъ нашъ и рѣшилъ, что болототундрская вода неголько полезна отъ геммороя, ревматизмовъ и другихъ непостижимыхъ болѣзней, но даже можетъ съ пользою быть употреблена и при леченіи всякаго рода переломовъ и тому подобнаго. Однимъ словомъ, открытіе болотундрскихъ водъ было истиннымъ благодѣяніемъ, ниспосланнымъ самимъ небомъ, для облегченія страждущаго человѣчества, и воды эти, при которыхъ городской врачъ объявилъ себя первымъ директоромъ, содержали, по мнѣнію его, столько полезныхъ частей, что должны были непремѣнно помогать всякому. И вотъ, по распоряженію его, на мягкомъ грунтѣ болота построенъ былъ длинный навѣсъ, нѣчто довольно похожее на канатный заводъ, и небольшая сосновая роща расчищена и прорѣзана аллеями; дрожки тоже гдѣ-то добыли, и аптекарь открылъ въ сосѣднемъ крестьянскомъ дворѣ небольшую аптеку. Однимъ словомъ, цѣлебное болото превратилось теперь въ настоящее мѣсто леченья, куда каждое лѣто собирались всѣ, кому наскучилъ душный городской воздухъ.