Филипп Филиппович Вигель

Предисловие

«Записки Вигеля любопытное и драгоценное приобретение для нашей народной и общежитейской литературы; они писаны умно и местами довольно художественно. Есть живость и увлекательность рассказа». Так отозвался об этих записках немедленно после появления их в печати П. А. Вяземский, свидетель и участник изображаемых в них событий, вдумчивый и остроумный наблюдатель, близко знавший автора их свыше сорока лет. Но уже за двадцать лет до того произведения Вигеля дразнили любопытство его современников, которые отмечали в своих дневниках и переписке с друзьями их огромное историческое значение, обменивались списками с них, распространяли их. Вместе с тем отмечались и отрицательные стороны этих писаний, в которых на ряду с умом, наблюдательностью и другими положительными сторонами дарования Вигеля отразились плохие личные качества его: болезненное самолюбие, непомерная гордыня, завистливое пристрастие. Один из этих современников, писатель Н. В. Берг, меланхолически заметил: «великое дело личность автора и его реноме».

Вигель умер, сошли со сцены жизни все его современники, которым он внушал отвращение своими порочными вкусами, Записки Вигеля перепечатывались и читались, породив целую литературу отзывав и критических замечаний. А в наши дни, через восемьдесят лет после того как автор впервые читал в петербургских и московских салонах отрывки из своих Записок, ученые исследователи изображаемой в них эпох", В. Ф. Саводник и академии М. Н. Сперанский, так характеризуют их значение: «Озлобленный неудачник, неуживчивый мизантроп и холодный циник, каким был Вигель в жизни, сумел создать себе памятник непреходящего значения в виде своих знаменитых Записок, занимающих исключительное место среди русской мемуарной литературы. Записки Вигеля представляют собой обширную портретную галлерею русских людей первой половины 19 века и вместе с тем дают широкую бытовую картину тогдашней русской жизни». И авторы этой характеристики присоединяются М. Н. Лонгинову, который за пятьдесят лет до "их заявил, что с опубликованием записок Вигеля повторяется история с записками Сен-Симона, напечатанными после смерти автора и сделавшими его знаменитым.

При подготовке настоящего издания пришлось считаться с двумя обстоятельствами: во-первых, все напечатанные произведения Вигеля, в книгах или в старых журналах и сборниках, составляют большую библиографическую редкость, при чем не все они упомянуты даже в самых подробных справочниках; во-вторых, напечатано их свыше 120 печатных листов, т. е. около восьми обширных томов: семь томов записок и один том писем, памфлетов и пасквилей. Первое затруднение до известной степени удалось преодолеть путем розысков, второе пришлось разрешить путем сокращений.

Записки и письма Вигеля представляют для современного читателя чрезвычайный интерес именно, как обширная портретная галлерея русских людей эпохи Пушкина и как широкая бытовая картина тогдашней русской жизни, в частности литературной и театральной. Очень ценны они также ярким изображением нравов разлагающегося дворянства, особенно его самой гнилой верхушки — правящей аристократии. Но, конечно, совершенно не интересны в наше время десятки и сотни страниц рассуждений Вигеля о том, почему русские должны любить немцев или ненавидеть поляков и греков, и наоборот, смотря по тому, как в тот или иной момент своего писательского вдохновения сам автор относился к этим народностям; зачем дед автора записок «чухонец» Вигелиус посылал одних своих сыновей служить немецкому королю, а других отдал на службу в русскую армию; рассказы Вигеля о том, каким талантливым стратегом был муж его сестры, генерал из полицейских приставов И. И. Алексеев, умевший хорошо устраивать кутежи, во время которых его драгуны обкрадывали подвыпивших офицеров; жалобы на то, что «негодные» молдаване и греки подкапывались под Вигеля во время его службы на юге; фарисейские рассуждения о том, как нежно и трогательно любит русский народ ниспосланных ему богом царей и как божественная воля проявилась в избрании Романовых; или философские размышления о том, что отчаянную храбрость готских племен воля всевышнего избрала для сокрушения человеческой гордыни, злости и пороков тогдашних обитателей Европы. Пришлось также считаться с нынешними издательскими возможностями и покупательскими способностями публики. Когда наступит пора полного переиздания всех памятников русской культуры, хотя бы и в негативном ее отражении, вероятно, будет напечатано и все, написанное Вигелем.

Поэтому в план настоящего издания включено только то, что может быть оправдано приведенной выше характеристикой записок Вигеля, что может служить пособием при изучении эпохи, когда развивалось первое русское революционное движение, закончившееся восстанием декабристов, когда зарождались в кружке Петрашевского идеи социализма и коммунизма, В соответствии с этим в книгу, разделенную на два тома, включены, кроме записок, письма Вигеля к А. С. Пушкину, П. Я. Чаадаеву, В. А. Жуковскому, М. Н. Загоскину, Н. С. Алексееву, при чем в записках восстановлены по рукописи, хранящейся в ленинградской государственной публичной библиотеке, все любопытные и неожиданные для нашего автора рассуждения о монархии и монархах, опущенные в предшествующих изданиях по цензурным соображениям.

Личная жизнь Вигеля так неинтересна и непривлекательна, что останавливаться на ее подробностях не нужно. Но сложные литературные и общественные отношения, отряженные в его занимательных записках и письмах, требуют пояснений, которые даны во вступительном очерке и в примечаниях к тексту. Примечания мои (некоторые из них введены в текст, а прямых скобках) не помечены, примечания П. И. Бартенева из «Русского Архива» помечены его инициалами, примечания Вигеля (некоторые из них введены в текст) помечены сокращением «Авт». В настоящем издании, по возможности, сохранены все особенности стиля и манеры изложения Вигеля, придающие его запискам и письмам живость и занимательность художественного рассказа. Ко второму тому приложены указатель имен и список литературных источников.

Многие оказывали мне содействие в работе советами и указаниями, особенно Н. О. Лернер, В. В. Майков, Б. Л. Модзалевский, Н. К. Пиксанов, А. О. Поверенный, жена моя Надежда Владимировна. Всем им глубокая признательность, равно как директорам библиотек: Института Ленина — Е. И. Короткому, Музея Революции — С. И. Мицкевичу, имени Ленина — Д. Н. Егорову.

Приложенный к первому тому портрет Вигеля дает хорошее представление о «зорком и любопытном его взгляде», о котором он сам говорит в своих записках.

С. Штрайх

Москва, январь-февраль 1928 г.

Филипп Филиппович Вигель

(Историко-литературный очерк)

I.

Пушкин хорошо знал Вигеля и ценил его талант рассказчика. С обычной сжатостью и меткостью своих характеристик поэт записал в дневнике, под 7 января 1834 рода, про посещение Вигеля: «Вчера был он у меня — я люблю его разговор — он занимателен и делен». Но похвала Пушкина не безусловна. Ценя в своем давнишнем знакомце талант рассказчика, Пушкин кончает приведенную запись словами, которые построением всей фразы выявляют отвращение поэта к личной нравственности Вигеля: «Я люблю его разговор — он занимателен и делен, но всегда кончается толками о мужеложстве».

Конечно, не стыд за «неприличные» разговоры руководил пером Пушкина в этой записи. Поэт сам был чрезмерно щедр на нецензурные слова, и письма его к жене или к П. А. Вяземскому пестрят выразительными многоточиями даже в самых свободных изданиях. Запись о Вигеле интересна своей выпуклой обрисовкой нравственной сущности занимательного и дельного рассказчика: толки о мужеложстве пакостной нитью проходят через всю жизнь Вигеля. Прекрасно умевший приспособлять к умственному и нравственному уровню корреспондентов содержание и тон своих писем, Пушкин за десять лет до приведенной записи Дневника дал яркую характеристику Вигеля в черновом наброске письма к нему из Одессы в ноябре 1823 года.

Письмо это сопровождает знаменитое послание к Вигелю о Кишиневе. Из того и другого приведу строки, характерные для адресата (извлекаю дословно из последнего издания писем Пушкина под ред. Б. Л. Модзалевского, выпущенного Государственным издательством):

«Проклятый город Кишинев,

Тебя бранить язык устанет!

Когда-нибудь на старый кров

Твоих запачканных домов

Небесный гром, конечно, грянет,

И не найду твоих следов!

Так, если верить Моисею,

Погиб несчастливый Содом.

Но только с этим городком

Я Кишинев равнять не смею.

Жалея о твоей судьбе,

Не знаю, придут ли к тебе

Под вечер милых три красавца.

На всякий случай, грустный друг,

Лишь только будет мне досуг,

Прощусь с Одессою, явлюсь:

Тебе служить я буду рад

Своей беседою шальною,

Стихами, прозою, душою,

Но, Внгель, пощади мой зад!

Это стихи, следственно, шутка — не сердитесь и усмехнитесь, любезный Филипп Ф.ил. — Вы скучаете в этом вертепе, где скучал я 3 года. Желаю вас рассеять хоть на минуту и сообщаю вам сведения, которых вы требовали от меня в письме к Шв: из 3 крас. Зна… думаю годен на употребление в пользу собственно самый меньшой. Он спит в одной комнате с бр. Михаи и тресутся немилосердно, — из этого можете вывести важные заключения, предоставляю их вашей опытности и благоразумию… У нас холодно, грязно — обедаем славно — я пью как Лот содомский и жалею, что не имею с собой ни одной дочки»…

Вся суть стихов и письма в полном отожествлении представлений о Вигеле и содомском грехе. И всегда упоминание о Вигеле было у Пушкина связано с названием этого библейского города.

Сообщая П. А. Вяземскому (14 октября 1823 года) об одесских встречах с общими знакомыми, Пушкин пишет: «Вигель здесь был и поехал в Содом — Кишинев, где думаю будет вице-губернатором». А в письме к жене от 21 октября 1833 года поэт говорит, по-видимому, в ответ на ее письмо: «Княгине В. скажи, что напрасно она беспокоится о портрете Вигеля и что с _э_т_о_й_ _с_т_о_р_о_н_ы_ честное мое поведение выше всякого подозрения; но что из уважения к ее просьбе я поставлю его портрет сзади всех других».

Конечно, Вигель знал о постоянном подтрунивании Пушкина над его слабостью, и удовольствия это ему не доставляло. Но Вигель, как многие его современники, понимал и ценил гений Пушкина и в своих отношениях к поэту сумел стать выше личного самолюбия.

Познакомился он с Пушкиным приблизительно в 1817 году, когда поэт вступил в литературное общество «Арзамас», одним из основателей которого был Вигель вместе с Д. Н. Блудовым, С. С. Уваровым, В. А. Жуковским и другими. Не сохранилось литературных свидетельств об их взаимоотношениях за первые годы знакомства, скоро прервавшегося, так как в 1820 году Пушкин был сослан на юг и, по-видимому, не переписывался с Вигелем. Но можно верить рассказу последнего о том, что встреча их в Одессе в 1823 году была Пушкину приятна.

Не только Жуковский и Блудов, как передает Вигель в своих записках, «наказывали» ему «войти в доверенность» Пушкина, «дабы отклонить поэта от неосторожных поступков», т. е. влиять на него в смысле консервативном. Другие арзамасцы — более близкие к Пушкину в политических взглядах — Вяземский и Тургенев, кроме прямой связи с поэтом, сносились с ним также через Вигеля. 25 сентября 1823 года А. И. Тургенев сообщал (из Петербурга) П. А. Вяземскому: «Я писал к Вигелю и просил прислать поэму поэта-африканца». Речь идет здесь о «Бахчисарайском фонтане». В конце ноября того же года Тургенев снова сообщал Вяземскому: «Я получил от Вигеля премилое письмо о Пушкине и стихи его, из коих 2 пиесы тебе посылаю, третью… Желал бы прочесть тебе письмо Вигеля, в котором есть и отрывки послания к нему Пушкина».

После одесских и кишиневских встреч были еще встречи и беседы в Москве и в Петербурге; о некоторых Вигель рассказывает в своих записках, например, о встречах в Москве в 1827 году, когда поэт приехал туда из Михайловской ссылки, и его буквально на руках носили. Остановлюсь на тех, о которых в записках не говорится.

В начале 1829 года А. Я. Булгаков писал из Москвы брату своему в Петербург о встречах с Вигелем и добавлял о поэте: «Давно к нам просится поэт Пушкин в дом, я болезнию отговаривался, — теперь он напал на Вигеля, чтобы непременно его к нам ввести…» Когда вышел из печати нашумевший роман М. Н. Загоскина «Юрий Милославский», автор его просил Вигеля передать экземпляр книги Пушкину. Письмом от 11 января 1830 года поэт благодарил Загоскина за присылку книги, извещая его, что в «Литературной газете» будет статья А. А. Погорельского (Перовского) о романе, и добавлял: «если в ней не все будет высказано, то постараюсь досказать». Письмо это Пушкин переслал Загоскину также через Вигеля, который 14 января писал автору «Юрия Милославского» о полном успехе романа, передавал ему отзывы лучших тогдашних писателей и, своеобразно оттеняя значение отзыва Пушкина, добавлял: «Другой наш поэт, не совсем безызвестный, Пушкин, в восторге от вас. Я исполнил ваше поручение и послал ему назначенный экземпляр, но он уже прежде читал. Третьего дня приносил ко мне прилагаемое у сего письмо, но я был болен и не мог его видеть и принять… Пушкин говорит, что если он (Перовский) не отдаст вам всей справедливости и похвалы его будут слабы, то он берется за перо и накатает все, что чувствовал при чтении нашего творения».

После этого Загоскин уже прямо обратился с письмом к Пушкину, просил его дружбы, высказывал пожелание, чтобы «этот разбор (Погорельского) вам не понравился и вы бы сделали то, о чем мне намекнул в своем письме Ф. Ф. Витель».

Были еще другие поводы для сношений Пушкина с Вигелем на почве литературной. Не сохранилось писем Пушкина к Вигелю, но дошли до нас три письма последнего к поэту, очень любопытные для определения их взаимоотношений в те годы, когда, по выражению Вигеля, «все заблуждения молодости» Пушкина «от света разума его исчезли, как дым». Проф. И. А. Шляпкин, опубликовавший эти письма, считает, не без некоторого преувеличения, что «Вигель — вдохновитель всего того, что набрасывает тень на светлый облик поэта 1831—1834 гг. и впоследствии портит его жизнь», подразумевая под тенью радовавший Вигеля отказ Пушкина от «заблуждений молодости» — от политического либерализма. Но сам Вигель, при всей своей непомерной гордыне, не приписывал себе того значения в жизни Пушкина, какое придает ему ученый исследователь. И в воспоминаниях о Пушкине и в письмах к нему Вигель проявляет умеренность и скромность, отсутствующие в его письмах к другим знакомым писателям.

Еще в 1818 году в затевавшемся арзамасцами литературно-политическом журнале Вигелю отводилась немаловажная роль помощника издателей. Пушкин, ценивший занимательность и дельность рассказов Вигеля, вспомнил о нем, когда в июле 1831 года пытался осуществить свой давнишний замысел издания литературно-политического журнала. В письме к шефу жандармов Бенкендорфу, которого Николай сделал цензурной сверхнянькой Пушкина, поэт жалуется на тягостное бездействие и просит разрешить ему журнал: «В России периодические издания не суть представители различных политических партий, и правительству нет надобности иметь свой официальный журнал; но тем не менее общее мнение имеет нужду быть управляемо. С радостью взялся бы я за редакцию _п_о_л_и_т_и_ч_е_с_к_о_г_о_ _и_ _л_и_т_е_р_а_т_у_р_н_о_г_о_ _ж_у_р_н_а_л_а, т. е. такого, в коем печатались бы политические и заграничные новости. Около него соединил бы я писателей с дарованиями и таким образом приблизил бы к правительству людей полезных, которые все еще дичатся, напрасно полагая его неприязненным к просвещению». Конечно, не Вигеля хотел Пушкин «мирить» с правительством, и не этот бывший арзамасский гусь страдал от «неприязни» николаевских министров к просвещению. Кроме желания воспользоваться для будущего журнала занимательными и дельными рассказами Вигеля, Пушкин, несомненно, рассчитывал на его служебные и личные отношения с тогдашним восходящим бюрократическим светилом, бывшим арзамасцем Д. Н. Блудовым. Так или иначе поэт сообщил Вигелю свой проект издания журнала и получил от него в ответ следующее (французское) письмо, относящееся к июлю — августу 1831 года:

«Мне надо поговорить с вами о тысяче дел, но нас разделяют двадцать две версты [Пушкин жил тогда в Царском селе], и мне приходится ограничиться десятком слов. Проект политико-литературного журнала восхитителен, я им очень занят; я иска! и, кажется, нашел верный и в то же время приличный способ его исполнения. Вы знакомы с Уваровым, бывшим членом „Арзамаса“. Хотя он не в особенно хороших отношениях с моим начальством, но благорасположен ко мне и в хороших отношениях с генералом Бенкендорфом. Ваш проект сообщен ему, он его одобряет, он им доволен, он им увлекается и, если вы хотите, он поговорит об этом с Бенкендорфом. Повторяю, вы знаете Уварова, знаете, что это придворный, раздраженный своими неудачами, но не настолько злопамятный, чтобы отказываться от хорошего места, которое бы ему предложили; это человек умный, пресыщенный умственными наслаждениями, но всегда готовый снова начать литературную и ученую карьеру; в конце концов, это — добрый малый, но малый тщеславный, досадующий в нетерпении на то, что не достиг ни на одной из двух им выбранных путей того уважения и той власти, на которую он рассчитывал; теперь он выбрал третий путь — разбогатеть — и встретил на нем еще больше препятствий. По-моему, он изменился, по крайней мере, я нахожу его более любезным, чем он был раньше. Беда вся в том, что он вступил сначала на путь славы, потом — на путь почестей, приняв их один за другой, и окончательно смешал их. Это — ошибка, но его старые друзья были слишком требовательны, я бы сказал — даже несправедливы к нему; они предполагали в нем, не знаю почему, твердость стоика, душу римлянина; когда же они увидели, что обманулись, то отреклись от него, как от перебежчика или клятвопреступника. Несмотря на все мое уважение, на всю мою уступчивость к ним, я не нахожу его столь виновным; за мою вежливость, за мое благорасположение он платит мне тем же. За проект он ухватился с жаром, скажу даже — с юношеским увлечением. Он обещает, он клянется помогать его исполнению; с того момента, как он узнал, что у вас хорошее направление (политическое), он готов обожать ваш талант, которому до сих пор только удивлялся. По своему нетерпению, он хотел бы вас видеть почетным членом своей Академии наук. Первое свободное кресло в Российской Академии Шишкова должно быть вам назначено, вам оставлено. Как поэту, вам не нужно служить, но почему бы вам не сделаться придворным? Если лавровый венок украшает чело сына Аполлона, почему бы камергерскому ключу не украсить зад потомка благородного и древнего рода? Конечно, все это только предначертания счастья и почестей для того, кто не довольствуется одним прославлением своей родины, но хочет также служить ей своим пером. Вы видите, что от вас только зависит иметь горячих и ревностных сторонников. Он сильно хочет, чтобы вы посетили его, но для большей верности напишите ему о желании иметь свидание, назначьте час и день, и вы получите быстрый, удовлетворительный ответ. Вы можете назвать меня в вашей записке, но ни слова не говорите о содержании этого письма. Оно должно было состоять из десятка слов, как я сказал вначале, но, кажется, я из тех людей, которым нужно два часа для их устного и три страницы для их письменного изложения. До свиданья. Когда же будет это свидание? Вигель».

Нет данных, чтобы судить о том, последовал ли Пушкин совету Вигеля и обращался ли он к Уварову по вопросу о журнале, но есть любопытная подробность в приведенном письме. Известно, что через несколько лет между Пушкиным и Уваровым возгорелась сильная вражда: Уваров настойчиво преследовал поэта и, будучи по должности министра народного просвещения главным начальником цензуры, натравливал на Пушкина цензоров, вредил ему во мнении Николая первого; Пушкин заклеймил Уварова званием казнокрада в оде «На выздоровление Лукулла» и отзывался о нем в тоне глубочайшего презрения, что отмечено несколькими записями а Дневнике. Но в описываемое время отношения их были весьма приличны. Может быть, не без влияния Вигеля обратил Уваров внимание на «хорошее направление» Пушкина. Осенью 1831 года он перевел на французский язык написанное поэтом по поводу польского восстания стихотворение «Клеветникам России», послав автору свой перевод при письме, наполненном похвалами. Пушкин ответил на это письмо, в котором ироническое отношение к поэтическим талантам Уварова прикрыто сильными комплиментами. Через год Уваров пригласил поэта посетить вместе с ним, как с министром просвещения, Московский университет и, по свидетельству И. А. Гончарова, представляя студентам Пушкина, говорил о большом значении его для литературы. Лишь после этого их отношения стали явно портить и вылились в жестокую вражду.

Отношения Вигеля к Уварову, как он сам писал Пушкину, были в это время с внешней стороны взаимно-благожелательны, но вскоре и они испортились. В литературе нет объективных данных для установления повода и времени размолвки Вигеля с Уваровым, но через несколько лет он писал Загоскину, что «имеет все причины ненавидеть Уварова», а в Записках своих отзывается о нем очень плохо. Правда, сообщения Вигеля о стяжательности Уварова и его карьеристских стремлениях в общем подтверждаются свидетельствами других современников, но своеобразное значение приобретают такие отзывы в письме, имеющем как будто целью сближение двух людей. И если не Вигелю принадлежит главная роль в развитии вражды между Пушкиным и Уваровым, то, имея в виду его любовь к интригам и сплетням, можно считать указанное место его письма к Пушкину не единичной попыткой сеять в душе поэта чувство недружелюбия к Уварову. Отметив двойственную роль Вигеля в отношениях между Пушкиным и Уваровым, остановлюсь на других встречах Вигеля с поэтом.

В 1832 году, как рассказывает Вигель в памфлете «Москва и Петербург», он виделся с Пушкиным и говорил поэту о своем намерении переехать на постоянное жительство и Москву, где надеется «отдохнуть от бурь житейских». «Нет, сказал он мне, передает Вигель ответ Пушкина, — не ездите туда. Я сам должен был оставить Москву; я вас знаю, вы будете изнывать, глядя на все, что там происходит. В обществе какая бестолковщина, и какой мрачный характер принимает зреющее, учащееся юношество; грустно смотреть на него: что за правила, что за .суждения!» К 1834 году относится приведенная выше запись Пушкина об его встречах и беседах с Вигелем.

Ко второй половине октября 1836 года относится второе письмо Вигеля к Пушкину. Оно вклинивается в отношения Пушкина к Чаадаеву и написано по поводу знаменитого «Философического письма». Приведу его полностью (первый абзац писан по-русски второй — по-французски): «Вы требуете от меня того, об чем я сам хотел просить вас. У меня есть человечек-машинка, который очень исправно переписывает ему совершенно непонятное. Его рукою писано письмо мое и мною даже не подписано. Вот вам доказательство, что я не ищу его известности; оно писано для одного. Надобно было быть уверену в его уме и проницательности, чтобы осмелиться так писать. Он один сквозь некоторую досаду мог увидеть беспредельную к нему любовь и преданность; его талант поставил выше мелочей обыкновенного самолюбия. Он может не уважить мнением моим, но чувства, я знаю, всегда уважал. Я болен, без того бы сам к вам явился. Я чувствую простуду и в то же время моральную болезнь, какое-то непонятное лихорадочное беспокойство. Нежную обожаемую мать разругали, ударили при мне по щеке; желание мести и бессилие меня ужасно тревожит. Я ожидаю от Дим. Ник. извещения, когда удобнее ему будет дружески, по-арзамасски, побеседовать с вами.

Вскрываю свое письмо, чтобы сказать вам, что Блудов с нетерпением ждет вас в среду от десяти утра до трех часов дня. Известите меня, должен ли я притти к вам; я очень болен, но мертвого или живого вы увидите меня у себя, если прикажете». В фразе об обожаемой матери, которую ударили по щеке, подразумевается «Философическое письмо» Чаадаева.

Еще в 1831 году, когда Чаадаев в списках распространял свои «Философические письма», высоко ценивший его произведения Пушкин делал несколько попыток напечатать их. Это ему не удалось. Когда в сентябре 1836 года появилось в «Телескопе» сильно нашумевшее «Философическое письмо», приведшее к гонению на автора, к закрытию журнала и к ссылке издателя, Н. И. Надеждина, в кругу Пушкина отнеслись к Чаадаеву отрицательно.

П. А. Вяземский особенно резко высказался по поводу чаадаевской теории. Он написал министру народного просвещения С. С. Уварову письмо, в котором доказывал, что от выступлений, подобных чаадаевскому, происходят революционные движения. В своей защите якобы поруганной Чаадаевым чести знаменитого историка, Вяземский дошел даже до имеющей явный оттенок доноса ссылки на авторитет императора Александра первого, который-де признавал великое значение Истории Государства Российского и очень чтил Н. М. Карамзина (женатого на сестре Вяземского). Но, узнав, что статьи Чаадаева навлекли на него гонение, Вяземский не отправил своего письма по назначению и писал А. И. Тургеневу, что особенно возмущается статьей Чаадаева из-за невозможности высказываться о ней публично: «опровержение было бы обвинением, доносом». Позднее между ним и Чаадаевым была дружеская переписка.

Вигель тоже выступил с письмом против статьи Чаадаева: он не смущался подозрением в доносе и требовал от петербургского митрополита Серафима, именем православной церкви, принятия мер против автора богохульной статьи. Донос этот характерен для Вигеля вообще, но некоторые места из него представляют особенный интерес. Приведу их:

«Прожив более полувека, я никогда ничьим не был обвинителем. Но вчера чтение одного московского журнала возбудило во мне негодование, которое, постепенно умножаясь, довело меня до отчаяния. Если вашему высокопреосвященству угодно будет прочитать хотя половину сей богомерзкой статьи, то усмотреть изволите, что нет строки, которая бы не была ужаснейшею клеветою на Россию, нет слова, кое бы не было жесточайшим оскорблением нашей народной чести. Сей изверг, неистощимый хулитель наш, родился в России, от православных родителей, имя его (впрочем, мало доселе известное) есть Чаадаев. Среди ужасов французской революции, когда попираемо было величие бога и царей, подобного не было видано.

Безумной злобе сего несчастного против России есть тайная причина, коей впрочем он скрывать не старается: отступничество от веры отцов своих и переход в латинское исповедание. Вот новое доказательство того, что неоднократно позволял я себе говорить и писать: безопасность, целость и величие России неразрывно связаны с восточною верою, более осьми веков ею исповедуемою. Стоит только принять ее, чтобы сделаться совершенно русским, стоит только покинуть ее, чтобы почувствовать не только охлаждение, омерзение к России, но даже остервенение против нее, подобно сему злосчастному, слепотствующему, неистовому ее гонителю. Он отказывает нам во всем, ставит нас ниже дикарей Америки, говорит, что мы никогда не были христианами и, в исступлений своем, наконец, нападает даже на самую нашу наружность, в коей видит бесцветность и немоту. Сама святая и соборная апостольская церковь вопиет к вам о защите».

В это время Вигель был директором департамента иностранных исповеданий, куда Блудов привлек его на службу в 1829 году. Чиновная карьера давалась Вигелю очень туго в виду неуживчивости его характера, и честолюбия ради он готов был сделать, что угодно. Конечно, он ухватился за преступную с точки зрения его прямых служебных обязанностей статью русского католика Чаадаева, главным образом, для того, чтобы показать митрополиту свою преданность православию. А это было единственное для Вигеля средство открыть себе путь к министерской должности синодального обер-прокурора.

Непонятно, для чего и каким образом хотел Вигель привлечь Пушкина к своему выступлению против Чаадаева. Трудно также установить, что «требовал» от него Пушкин, и что имеет Вигель в виду первыми словами своего льстивого письма к поэту. Проф. И. А. Шляпкин полагал, что Вигель говорит здесь о своем опровержении «Философического письма», но при усвоенной Вигелем системе распространения своих писаний в копиях среди тогдашнего общества, несомненно, до нас дошло бы если не самое это опровержение, то хоть какое-нибудь упоминание о нем в переписке или мемуарах современников. И если до сих пор остается открытым вопрос о том, чего хотел Вигель от поэта в связи с «Философическим письмом» и зачем хотел он свести Пушкина с Д. Н. Блудовым по этому же поводу, то совершенно ясно, что попытка Вигеля воспользоваться в чаадаевской истории содействием Пушкина была безнадежна.

Пушкин тоже писал по поводу статьи Чаадаева — к самому автору: «Я довольно далек от полного согласия с вашим мнением», — писал поэт и, говоря о роли России, как спасительницы Европы во время нашествия монголов, добавлял: «Что касается нашего исторического ничтожества, то я решительно не могу с вами согласиться… После возражений я должен вам сказать, что в вашем послании есть много вещей глубокой правды… Вы хорошо сделали, что громко это высказали, но я боюсь, что мнения ваши об истории вам повредят». Письмо это датировано 19 октября 1836 года, но не было отправлено по назначению, так как Пушкин узнал о постигшей Чаадаева неприятности и не хотел навязываться к нему со своими рассуждениями и советами. Исследователь жизни и творчества Чаадаева, М. О. Гершензон, говорит, что из всех современных читателей «Философического письма» его понял один только Пушкин.

Третье письмо Вигеля к Пушкину датируется декабрем 1836 года. В нем читаем: «Я вам посылаю, почтеннейший Александр Сергеевич, как французский оригинал, так и русский перевод моей маленькой статьи; жаль мне будет, если читатели найдут ее слишком длинною. Ее участь вручаю вам, делайте, что хотите. Перевод, даже карандашом мною исправленный, мне кажется еще слабее оригинала. Не щадите моего самолюбия, скажите: дурно; но если б, переделав, перекроив, вам вздумалось представить публике мой беглый труд, мне желательно было бы окрестить его следующим именем: „Быстрый взгляд на историю славян“. Французский оригинал посылаю вам только для сравнения; он у меня один; возвратите мне его, сделайте милость, чтоб для знакомых мог я велеть снять с него копии. Вечно ваш Вигель».

Опубликовавший это письмо проф. И. А. Шляпкин высказал предположение, что в нем говорится все о том же ответе Вигеля на «Философическое письмо» Чаадаева. Но в академическом издании переписки Пушкина этому письму Вигеля предшествует письмо Пушкина к В. Ф. Одоевскому за ноябрь-декабрь 1836 года, в котором поэт пишет: «Вигель мне сказывал, что он вам доставил критику статьи Булгарина. Если она у вас, пришлите мне ее». А вслед за письмом Вигеля в названном издании помещено ответное письмо Одоевского, который сообщает Пушкину: «Я хотел было послать к вам статью Вигеля, но у меня перехватила ее редакция „Литературных прибавлений“ (к „Русскому инвалиду“), которая взялась завтра вам ее доставить; между тем ее перепишут и пустят в ход. Статья прекрасна, но наверное уничтожат в ней лучшую половину».

К сожалению, нет более подробных сведений об этой статье Вигеля, но ясно, что Пушкин и его литературные друзья считали полезным содействие Вигеля в их борьбе с журналистом, обслуживавшим жандармское ведомство. Редактор новейшего издания писем Пушкина, Б. Л. Модзалевский, в личном сообщении мне высказывает предположение, что Вигель написал опровержение на статью Булгарина о «Современнике», в существовании которого этот правительственный журналист видел подрыв своим изданиям, — но статья Вигеля, по-видимому, напечатана не была. Может быть, этому помешала острота ее содержания, о которой говорит и В. Ф. Одоевский.

Менее чем через два месяца после этого Пушкин умер. Сообщая В. Ф. Одоевскому в марте 1838 года о своем желании подписаться на журнал, основанный поэтом, Вигель писал: «Я все надеюсь как будто бы еще побеседовать с Пушкиным, когда буду читать „Современник“ нынешнего года… Я также знал его дивился ему и всей душой его любил, но, увы! бесталанный, что кроме бедного лепта, белой бумажки [подписные деньги] могу принесть я в дар?»

2

Вернусь к отношениям Вигеля и Чаадаева. Здесь много интересного для характеристики автора Записок и его общественных отношений. После упомянутого выше доноса на «Философическое письмо», Вигель несколько раз высказывался о Чаадаеве — в частных письмах или в публицистических очерках (они напечатаны в разное время после смерти автора) — и всегда сопровождал свои отзывы насмешкой над Чаадаевым, как над ученым и мыслителем. Пытался он также в своих письмах выразить презрение к Чаадаеву, как к человеку ничтожному, без всяких прав претендующему на популярность и уважение общества. Но все эти выходки против Чаадаева отдают плохо скрытой завистью человека, который, благодаря природному уму, хорошо сознавал, что по своему характеру и по своим личным качествам он никогда не добьется ни популярности, ни уважения.

В 1840 году Вигель переехал на жительство в Москву (о причинах этого переезда — ниже) и встречался с Чаадаевым, который, конечно, знал о выступлениях Вигеля против него, но от встреч с ним не уклонялся. Вряд ли Вигель мог заблуждаться насчет истинных чувств, которые должен был питать к нему Чаадаев, и меньше всего он мог ожидать, что Чаадаев станет посылать ему к именинам свой портрет с поздравительными стихами. Тем не менее, в одни из своих кратковременных наездов в Петербург, Вигель послал оттуда Чаадаеву в Москву следующее письмо:

"30 ноября 1849 г. С.-Петербург.

Милостивый государь Петр Яковлевич.

Часу в девятом утра 14 ноября, когда еще был я в постели, принесли мне, неизвестно от кого, свиток бумаги: это был первый подарок старому, многими уже забытому имениннику. Развернув свиток, как в изображении, так и в деликатности поступка узнал я истинного христианина, кроткого сердцем, незлобивого, и человека, высокою своею светскою образованностью, ныне уже столь редкою, украшающего московское общество. Стихи, которые нашел я на обертке, весьма правильны и милы: но чьи они, вероятно, того же человека, которому стоило хорошенько заняться русским языком, чтобы и на нем показать совершенство слога.