Анна Петровна Керн

Front matter

Анна Петровна Керн

По материалам Пушкинского Дома

Любовный быт пушкинской эпохи. В 2-х томах Т. 2.

I

Родители. — Детство. — Воспитание. — П. А. Осипова и А. Н. Вульф. —

Берновская жизнь. — Лубны. — Раннее чтение романов. — Образование. — Гувернантка

m-lle Benoit. — Учение и чтение. — Снова Лубны и жизнь у родителей.

Анна Петровна Керн родилась 11-го февраля 1800 г. в Орле, в доме своего деда с материнской стороны — Ивана Петровича Вульфа, который был там губернатором. Родилась она «под зеленым штофным балдахином с белыми и зелеными перьями страуса по углам. Обстановка была так роскошна, что посетительницам мудрено было класть „на зубок“ под подушку матери иначе, как золото, и его набралось до 70 голландских червонцев»2. Родителями ее были Петр Маркович Полторацкий (сын известного в свое время начальника придворной Певческой капеллы Марка Федоровича Полторацкого, родом малоросса, — главы многочисленной и даровитой семьи) и Екатерина Ивановна, рожд. Вульф, дочь вышеупомянутого орловского губернатора, потом сенатора Ивана Петровича Вульфа.

Семьи Полторацких и Вульфов были очень обширны, находились в постоянном общении между собою и жили широко и весело; многочисленна и богата была и родня их. Анна Петровна с детства попала в этот широкий круг богатых родных, и первые впечатления ее сознательной жизни были радостны, светлы и беззаботны. Мать не чаяла в ней души; дедушка Вульф был человек чрезвычайно добрый, благодушный; многочисленные дядюшки и тетушки наперерыв баловали свою племянницу, — и только отец, фантазёр, самодур и прожектёр, являлся темным пятном в безоблачном существовании девочки.

«Батюшка начал меня воспитывать еще с пеленок, — и много натерпелась я от его методы воспитания!.. Он был добр, великодушен, остроумен по-вольтеровски, достаточно, по тогдашнему времени, образован и весь проникнут был учением энциклопедистов, но у него много было задористости и самонадеянности, побуждавших его к капризному своеволию над всеми окружающими. От этого и обращение со мною доходило до нелепости. Когда я, бывало, плакала от того, что хотела груди или была нездорова, — он меня клал в темную комнату и оставлял в ней до тех пор, пока я, от усталости, засыпала в слезах. Требовал, чтобы не пеленали и отнюдь не качали. Но окружающие делали это по секрету; он сердился и вымещал на мне — малютке…»

С младенчества Анна Петровна была связана самыми тесными узами с Прасковьей Александровной Осиповой (тогда еще Вульф, женой родного брата Екатерины Ивановны Полторацкой — Николая Ивановича Вульфа) и ее дочерью Анной Николаевной, которая родилась двумя месяцами раньше своей кузины 3; с этими двумя лицами она потом была всегда в самых близких, дружеских отношениях. «Как ты меня утешила, моя душечка, — писала она однажды сестре своего второго мужа, Е. В. Бакуниной (15-го июля 1852 г.), — известием об Анне Николаевне. Я никого так не любила и, конечно, не буду любить, как ее и в детстве, и в юности, и в зрелых уже летах. Мы вместе и росли, вместе играли и учились, и когда расставались, то из одного дома в другой писали друг другу письма. И позже я никогда без особенного восторга с нею не встречалась. Мы были больше, чем самые дружные родные сестры»…

Младенческие годы Анны Петровны прошли в Малороссии, в Лубнах, где ее отец был уездным маршалом (предводителем) дворянства, ведя в то же время хозяйство в имениях с 700 крестьян, данных ему его матерью, своеобразной и властолюбивой Агафоклеей Александровной, страстно любившей свою внучку, несмотря на то, что она была дочерью ее наименее любимого сына. По четвертому году девочку увезли в имение деда Вульфа — с. Берново (Старицкого уезда Тверской губ.), где прожила она год и где ей жилось «привольно, особенно в отсутствии батюшки».

«Все были, — вспоминает она, — внимательны и нежны ко мне, в особенности наш бесподобный дедушка Иван Петрович» (Вульф); жена его, Анна Федоровна, рожд. Муравьева и сестра ее Любовь Федоровна, постоянно жившая с Е. Н. Полторацкой, также окружали нежною привязанностью девочку и ее мать, женщину кроткую, но болезненную и несколько забитую мужем.

Из Бернова Полторацкие опять переселились в Лубны, — и в памяти Анны Петровны навсегда сохранился вид живописной местности с широким горизонтом, открывавшийся с горы, на которой стояла здесь их усадьба, и тот круг веселых, добродушных и патриархальных Лубенских обитателей, в котором она жила до 8 лет, «присутствуя и участвуя во всех его удовольствиях». «Но при этом, — говорит она, — несмотря на постоянные веселости, обеды, балы, мне удавалось удовлетворять свою страсть к чтению, развившуюся во мне с пяти лет. Каждую свободную минуту я употребляла на чтение французских и русских книг из библиотеки моей матери. Тут попадались мне по большей части английские романы. Из них нравились мне особенно „Octavia“, par Anna Maria Porter, „FИlicie et Florestine“ и другие. Многого, разумеется, я не понимала, но все-таки читала. В куклы я никогда не играла…»

Мы намеренно выписываем эти автобиографические, вполне искренние показания, так как считаем их очень важными для уяснения характера Анны Петровны; далее мы увидим следы сильного влияния этого раннего чтения, увидим, как и позднее она много читала, как любила воображать себя героиней прочитанного, — словом, как воспитывалась она на чтении, развивавшем в ней не столько ум, сколько сердце…

В 1808 г., когда умерла вслед за второй третья сестра Анны Петровны, и мать ее была неутешна от этой потери, отец опять отправил жену с дочерью и Л. Ф. Муравьевой в с. Берново, куда вскоре приехала из своего Тригорского и Прасковья Александровна Вульф с мужем и дочерью Анною. Девочки встретились очень дружелюбно, «обнялись и тотчас заговорили, — не о куклах, о нет! мы обе не любили кукол! — она описывала красоты Тригорского, а я — прелести Лубен и нашего в них дома… Анна Николаевна не была так резва, как я; она была серьезнее, расчетливее и гораздо меня прилежнее… но я была горячее, даже великодушнее в наших дружеских излияниях и отношениях».

Между тем подходило время подумать об образовании обоих подростков. Подыскание воспитательниц поручили дяде Петру Ивановичу Вульфу, состоявшему в звании «кавалера» при великих князьях Николае и Михаиле. «Случилось так, — рассказывает Анна Петровна, — что в это самое время выписали для великой княжны Анны Павловны из Англии двух гувернанток: m-lle Sybourg и m-lle Benoit. Эта последняя назначалась к великой княжне, но по своим скромным вкусам и желанию отдохнуть после труженнической жизни в Лондоне (где она занималась воспитанием детей в домах двух лордов, по десяти лет в каждом) она не решилась принять предложение двора и уступила место при великой княжне приятельнице своей Sybourg, a сама приехала в Берново в конце 1808 года. Это была очень серьезная, сдержанная девица 47 лет с очень приятною, умною и доброю наружностью». «Родители мои и Анны Николаевны, — повествует она далее, — тотчас же поручили нас в полное ее распоряжение. Никто не смел мешаться в ее дело, делать какие-либо замечания, нарушать покой ее учебных занятий с нами и тревожить ее в мирном приюте, в котором мы учились».

Преподавание шло, «разумеется, по-французски, и русскому языку мы учились только 6 недель во время вакаций, на которые приезжал из Москвы студент Мерчанский». Благодаря своему педагогическому такту, m-lle Benoit умела приохотить девочек к ученью, и они занимались, нисколько не тяготясь тем, целый день. Занятия разнообразились рассказами гувернантки и чтением, которому подруги предавались с жадностью. «У нас была маленькая детская библиотека с m-me Genlis, Ducray-DumИnil {Жанлис Стефани-Фелисите де (1746—1830) — французская писательница, пользовавшаяся в начале XIX века большой популярностью в России.

Дюкре-Дюмениль Франсуа-Гийом (1761—1819) — французский романист сентиментального направления.} и другими тогдашними писателями… Любимыми нашими сочинениями были „Les veillИes du chБteau“ и „Les soirИes de la chaumiХre“. Встречая в читанном скабрёзные места [sic!], мы оставались к ним безучастны, так как эти места были нам непонятны. Мы воспринимали из книг только то, что понятно сердцу, что окрыляло воображение, что согласно было с нашею душевною чистотою, соответствовало нашей мечтательности и создавало в нашей игривой фантазии поэтические образы и представления».

И фантазия, воображение и мечтательность, несмотря на здоровую деревенскую обстановку и безыскусственный уклад сельской жизни, — девочкам показывали святочные крестьянские игры, водили их на свадьбы дворовых людей и в цыганский табор, — развивались быстро и в ущерб более положительным сторонам детской души. Анна Петровна сама рассказывает, что, когда в Берново приехала Екатерина Федоровна Муравьева с сыновьями Никитой (впоследствии сосланным в Сибирь декабристом) и Александром, и мальчики резвились, дурачились и обращались с ними бесцеремонно, то обе подруги, которым едва исполнилось по 10 лет, на них обижались: «они смели фамильярничать с особами, которые считали себя достойными только принцев и мечтали выйти замуж за Нуму Помпилия или Телемака, или за подобного им героя! Такой дерзости мы не могли переварить». Два года спустя, она приходит в сильное смущение от замечания, мимоходом брошенного по ее адресу молодым человеком: « elle est charmante», а еще через год ее очень огорчает поступок тетушки Анны Ивановны Вульф, которая «окромсала» ей волосы, чтобы девочка «не кокетничала ими».

Так постепенно складывался характер Анны Петровны, — будущей «вавилонской блудницы», как назвал ее Пушкин в одном письме к ее двоюродному брату А. Н. Вульфу. Быть может, дальнейшее руководство строгой m-lle Benoit и положило бы конец развитию указанных инстинктов подростка, но в середине 1812 г. П. М. Полторацкий надумал снова ехать в Лубны, и дальнейшее воспитание и образование Анны Петровны прекратилось.

«В Лубнах, — говорит она, — я прожила в родительском доме до замужества, учила брата и сестер, мечтала в рощах и за книгами, танцевала на балах, выслушивала похвалы посторонних и порицания родных, участвовала в домашних спектаклях…, вообще вела жизнь довольно пошлую, как и большинство провинциальных барышень. Батюшка продолжал быть строгим со мною, и я девушкой его так же боялась, как и в детстве. Противоречить ему в чем-либо или восстать против его решенья мне казалось положительно невозможным, — и я покорялась всему безмолвно… Я вечно была в ужасе от него».

II

Сватовство Е. Ф. Керна. — Его ухаживания. — Характеристика его. — Свадьба. —

Биография Керна. — Поездки к родным. — Первое свидание с императором Александром I и воспоминания о нем А. П. Керн. — Киев и семейство Раевских. — Рождение дочери. — Семейный разлад. — Москва и Петербург. — Перевод в Дерпт. — Первая встреча с Пушкиным на вечере у Олениных. — Дерптская жизнь. — М. А. Мойер. — Встреча с Александром I в Риге.

Этот страх перед отцом и боязнь ослушаться его в чем-нибудь, хотя в мелочах, были причиною того, что юная и прекрасная собою Анна Петровна самым несчастным образом вышла замуж за человека нелюбимого, даже внушавшего ей отвращение — человека на много лет ее старше, совершенно не подходившего к ней ни по характеру и душевным свойствам, ни по развитию, ни по рождению. В своих воспоминаниях Анна Петровна просто и откровенно рассказывает, как совершился этот трагический перелом в ее судьбе, совершенно и уже навсегда исковеркавший ее молодую жизнь.

«Тогда (т. е. в конце 1816 г.), — рассказывает она, — стоял у нас (т. е. в Лубнах) Егерский полк, и офицеры его и даже командир, старик Экельн, были моими поклонниками. Но родители мои не находили никого из них достойным меня. Но явился дивизионный генерал Керн, — начальник дивизии, в которой состоял тот полк, — и родители нашли его достойным меня, стали поощрять его поклонения и стариковские4 ухаживания, столь невыносимые, и сделались со мною ласковы. От любезничаний генеральских меня тошнило, я с трудом заставляла себя говорить с ним и быть учтивою, а родители всё пели похвалы ему. Имея его в виду, они отказывали многим, искавшим моей руки, и ждали генеральского предложения с нетерпением. Ожидание их продолжалось недолго. Вскоре после знакомства генерал Керн прислал ко мне одну из живших у нас родственниц с просьбою выслушать его. Зная желание родителей, я отвечала ему, что готова его выслушать, но прошу только не долго и не много разговаривать. Я знала, что судьба моя решена родителями, и не видела возможности изменить их решение. Передательницу генеральского желания я спросила: „а буду я его любить, когда сделаюсь его женою?“ Она сказала „да“ — и ввела генерала.

Не противен ли я вам? — спросил он меня и, получив в ответ „нет!“, — пошел к родителям и сделался моим женихом. Его поселили в нашем доме и заставляли меня быть почаще с ним. Но я не могла преодолеть отвращения к нему и не умела скрыть этого. Он часто высказывал огорчение по этому поводу и раз написал на лежащей пред ним бумаге:

Две горлицы покажут

Тебе мой хладный прах… (*)

(* Строки из стихотворения Н. М. Карамзина „Доволен я судьбою…“)

Я прочла и сказала: „старая песня!“

Я покажу, что она будет не старая, — вскричал он и хотел еще что-то продолжать, но я убежала. Меня за это сильно распекли. Батюшка сторожил меня как евнух, ублажая в пользу противного мне генерала, и следил за всеми, кто мог открыть мне глаза на предстоявшее супружество. Он жестоко разругал мою компаньонку за то, что она говорила мне часто: „несчастная“ и он это слышал. Он употреблял возможные старания, чтобы брак мой не расстроился, и старался увенчать его успехом. Я венчалась с Керном 8-го января 1817 года в соборе5. Все восхищались, многие завидовали, а я… Тут кстати замечу, что бивак и поле битвы не такие места, на которых вырабатываются мирные семейные достоинства, и что боевая жизнь не развивает тех чувств и мыслей, какие необходимы для семейного счастья. Я знаю это из опыта. Но мое несчастье в супружестве не таково, чтобы возможно его описать теперь, когда я переживаю последние страницы собственного романа, и когда мир и всепрощение низошли в мою душу».

На этом воспоминания Анны Петровны о ее детстве и юности оканчиваются, и нам надлежит за нее продолжить рассказ.

Ермолай Федорович Керн не без гордости называл сам себя «солдатом»; и действительно, вся его жизнь прошла в войсках и в походах, — с молодых лет и почти до могилы. Он родился в 1765 году в г. Петровске, Саратовской губернии, где его отец — Федор Андреевич, отставной военный — был в течение долгих лет городничим. Начав службу в 1781 году, Керн в разных войнах 1788—1814 гг. получил семь боевых наград, в том числе чин генерала (1812) и Георгиевский крест за отличие при взятии Парижа. С наступлением мирного времени изувеченный Керн командовал различными бригадами, а с 1816 г. — 15-й пехотной дивизией; в это-то время судьба и свела его с А. П. Полторацкой. Биографы Керна (см. издания: «Военная Галлерея Зимнего Дворца», т. II, и «Справочный Энциклопедический Словарь» Старчевского-Крайя, т. VI) рисуют его на основании официальных данных храбрым воином, неоднократно проявлявшим во множестве сражений «блестящие опыты своего мужества». Но, конечно, это еще не свидетельствует ни о его развитии, ни о нравственных и иных достоинствах, которые заставили бы молодую, прекрасную, романтически настроенную, скромную и светски-образованную женщину если не полюбить, то привязаться к потертому жизнью и службой старику, у которого к тому же был побочный 6-летний сын (Александр, впоследствии узаконенный)…

Жизнь молодой женщины сразу же пошла вкривь и вкось. Находясь в первый год своего замужества под строгим надзором отца, она, по-видимому, не отдавала себе ясного отчета в том, что совершилось, хотя отвращение ее к супругу от этого, конечно, не уменьшалось. Некоторое разнообразие в ее жизнь вносили поездки к матери из Елизаветграда в Лубны и путешествия с мужем по служебным его делам; об одной такой поездке, в Полтаву, в том же 1817 г., Анна Петровна оставила любопытный рассказ6, в котором описала и свою встречу с императором Александром I.

«В Полтаве, — пишет она, — готовился смотр корпуса генерала Сакена, в котором муж мой Керн служил дивизионным командиром. Немного прибитая на цвету, — как говорят в Малороссии, — необыкновенно робкая, выданная замуж и слишком рано, и слишком неразборчиво, я привезена была в Полтаву. Тут меня повезли на смотр и на бал, где я увидела императора»7. Сакен, лично знавший Анну Петровну, указал на нее государю, и последний на балу подошел к ней…

«Потом много толковали, что он сказал, что я похожа на прусскую королеву. На основании этих слухов, губернатор Тутолмин, очень ограниченный человек, даже поздравил Керна, на что тот с удивительным благоразумием отвечал, что он не знает, с чем тут поздравлять? Сходство с королевой было в самом деле, потому что в Петербурге один офицер, бывший камер-пажем во дворце при приезде королевы, это говорил моей тетке, когда меня увидел. Может быть, это сходство повлияло на расположение императора к такой неловкой и робкой тогда провинциалке».

Что Керн действительно была похожа на королеву Луизу, это доказывают как портрет ее, так и слова известной Веры Ивановны Анненковой, которая в 1903 г., рассказывая Ю. М. Шокальскому об его бабушке, вспоминала об этом и передавала, что император выразился тогда об Анне Петровне, будто она «совершенно прусская королева, но королева уже отцветает, a m-me Kern в полном расцвете».

В ноябре 1817 г. Анна Петровна с матерью и с мужем ездила в Киев, где познакомилась с семьею Н. Н. Раевского; вскоре у нее родилась (1818) дочь Екатерина Ермолаевна, впоследствии предмет любви М. И. Глинки8. Отношения ее с мужем были уже тогда очень шероховаты: его присутствие тяготило молодую женщину; наоборот отсутствие, вызванное, например, поездкой его в Петербург для хлопот о месте после того, как он за заносчивость в обращении с Сакеном был «отчислен по армии» (10-го мая 1818 г.), — так «благодатно» на нее действовало, что она «забывала и о его службе, и о смотрах, и о своем блеске, в который на минуту окунулась»: «она жила при матери, которую обожала, и кормила свою девочку».

Зимою 1818 г. Анна Петровна посетила Липецк, Москву, где была у теток Варвары Марковны Мертваго и у Анны Петровны Полторацкой, вдовы ее крестного отца Дмитрия Марковича, только что скончавшегося (это отец известного библиографа С. Д. Полторацкого), затем побывала у своей «старой и страшной» бабушки Агафоклеи Александровны Полторацкой в ее селе Грузинах, Тверской губернии, и наконец, уже в начале 1819 г. — в Петербурге, где снова видела императора Александра и где мужу ее удалось получить прощение, хотя и не полное: он, бывший дивизионный командир, был назначен (10-го марта 1819 года) командиром бригады в 25-й пехотной дивизии; бригада эта (2-я) стояла в Дерпте, куда вскоре Анна Петровна и переселилась. Но еще до этого она встретилась в первый раз с юным Пушкиным; об этой встрече она оставила интереснейшие воспоминания9, из которых мы и приведем здесь выдержки, заметив, что, по соображению времени, когда Анна Петровна была в Петербурге, эта встреча могла произойти в феврале — марте 1819 г.

«В 1819 году, — пишет Анна Петровна, — я приехала в Петербург с мужем и отцом, который, между прочим, представил меня в дом его родной сестры, Олениной11. Тут я встретила двоюродного брата моего Полторацкого, с сестрами которого я была еще дружна в детстве. Он сделался моим спутником и чичероне в кругу незнакомого для меня большого света. Мне очень нравилось бывать в доме Олениных, потому что у них не играли в карты, хотя там и не танцевали по причине траура при дворе (по случаю смерти сестры императора Александра — Екатерины Павловны, королевы Вюртембергской, скончавшейся 9-го января 1819 г.), но зато играли в разные занимательные игры и преимущественно в „charades en action“».

Здесь Анна Петровна имела случай видеть Крылова, Гнедича, Карамзина и других «литературных знаменитостей».

«На одном из вечеров у Олениных, — говорит она, — я встретила Пушкина и не заметила его: мое внимание было поглощено шарадами, которые тогда разыгрывались и в которых участвовали Крылов, Плещеев и другие…

В чаду такого очарования мудрено было видеть кого бы то ни было, кроме виновника поэтического наслаждения, и вот почему я не заметила Пушкина. Но он вскоре дал себя заметить. Во время дальнейшей игры на мою долю выпала роль Клеопатры, и когда я держала корзинку с цветами, Пушкин вместе с братом Александром Полторацким12, подошел ко мне, посмотрел на корзинку и, указывая на брата, сказал: „Et c’est sans doute monsieur qui fera l’aspic ?“ [„A это, конечно, он будет изображать змею“]. Я нашла это дерзким, ничего не ответила и ушла.

После этого мы сели ужинать. У Олениных ужинали на маленьких столиках, без церемоний и, разумеется, без чинов… За ужином Пушкин уселся с братом моим позади меня и старался обратить на себя мое внимание льстивыми возгласами, как, например: „Est-il permis d’Йtre aussi jolie !“ [„Позволительно ли быть столь прелестной!“]. Потом завязался между нами шутливый разговор о том, кто грешник и кто нет, кто будет в аду и кто попадет в рай. Пушкин сказал брату: „Во всяком случае, в аду будет много хорошеньких, там можно будет играть в шарады. Спроси у madame Kern: хотела ли бы она попасть в ад?“ Я отвечала очень серьезно и несколько сухо, что в ад не желаю. „Ну, как же ты теперь, Пушкин?“ — спросил брат. „Je me ravise. [Я переменил мнение], — ответил поэт, — я в ад не хочу, хотя там и будут хорошенькие женщины…“ Вскоре ужин кончился и стали разъезжаться. Когда я уезжала и брат сел со мною в экипаж, Пушкин стоял на крыльце и провожал меня глазами. Впечатление его встречи со мною он выразил в известных стихах:

Я помню чудное мгновенье…»

Такова была мимолетная встреча Пушкина, — неудержимо предававшегося в то время развлечениям, зачастую далеко не невинного свойства, с женщиной, которая шесть лет спустя зажгла в нем пылкую, бешеную страсть, следом коей навсегда останутся его замечательные к ней письма и один из наиболее прекрасных перлов его поэзии — только что упомянутое стихотворение… Но прежде, чем мы расскажем об этом эпизоде, нам надлежит рассказать, как и где жила Анна Петровна в 1819—1825 гг., т. е. до своего появления в Михайловском-Тригорском.

После Петербурга А. П. Керн побывала у родных в Тверской губернии, где встретила пасху, а затем отправилась в Дерпт, к новому назначению своего мужа. «Этот милый Дерпт всегда мне будет памятен, — пишет она, — мне там было хорошо. Ко мне туда приехали дорогие гостьи: тетка [Пр. Ал. Осипова] и многолюбимая сестра Анна Николаевна Вульф, которая приехала летом [1819] и осталась у меня гостить до зимы. Мы там много читали, много гуляли, выходили и выезжали всегда вместе. Керн лечился, я тоже брала ванны и лечилась понемногу.

Знакомство наше было немногочисленное, но такое, как лучше нельзя пожелать». Анна Петровна, между прочим, познакомилась с М. А. Мойер, «ангелом во плоти, первою любовью Жуковского и его музою», подружилась с нею, с ее матерью и мужем и виделась с ними почти каждый день, проводя время в ее «маленьком садике или в уютной гостиной, слушая музыку…»

«Не мудрено, что я уже никуда не хотела из такой эстетической среды. Но мне повелели ехать на маневры в Ригу, и я скрепя сердце поехала в сопровождении милой сестры, ободрявшей меня своею любовью и ласками.

Нас посещал иногда наш дивизионный командир, генерал Лаптев, весьма суровая и непривлекательная личность, принявший сначала мужа весьма неблагосклонно, потом сделавшийся нам приятелем и даже доброжелателем, так что когда по команде прислан был мне великолепный фермуар, подарок кума-императора, то он привез мне его сам и выразился весьма фигурально о сиянии бриллиантов около фермуара. Не припомню хорошенько выражения, но тут был очень тонкий комплимент моей красоте…

У нас был тоже генерал Кайсаров. Он… ухаживал за мною. Я его не любила за то, что он мне казался фальшив, умея угождать Керну, и еще за то, что был красив собою, а я не любила писаных красавцев, каким он был, самонадеян и — генерал в худшем значении этого слова.

Мы переезжали из города в город, поджидая и осматривая полки нашей бригады. Керн ездил то провожать их, то встречать, а мы с Анной Николаевной жили в маленьком городке Валке, в весьма поэтическом домике с садиком, при выезде из города.

Мы долго тут еще жили: до начала маневров и приезда государя.

Очень было весело и даже шумно. У хозяйки было несколько сестер и муж, хотя пожилой, но без селадонных наклонностей и ухаживаний за молодою, хорошенькою женою». (Очевидно, Е. Ф. Керн отличался противоположными качествами).

В сентябре 1819 года Анна Петровна имела случай еще раз беседовать с императором Александром во время маневров в Риге. Получив приглашение на бал в присутствии государя, она отправилась туда с А. Н. Вульф и с мужем и поместилась, по свойственной ей робости и скромности, «около менее важных дам в уголке, у печки», но генерал Сакен ее «заметил и, подойдя, вывел почти на середину залы, где остановился и осыпал ее комплиментами и просил снять длинную перчатку, чтобы расцеловать ей руку». Анна Петровна, по ее словам, «очень сконфузилась, разумеется, оробела, неловко раскланялась с ним и воротилась в свой уголочек». «Я об этом распространяюсь потому, — говорит она, — что много лет спустя, когда я была в Риге, мне напоминали некоторые знакомые о моей робости и скромности, очень нравившихся во мне всем».

III

Жизнь во Пскове. — Дневник А. П. Керн. — Ее чтение. — Увлечения и сентиментальные размышления. — Душевное одиночество, страдания и ссоры с мужем. — Ухаживания Керна-племянника. — Переезд из Пскова в Старый Быхов.

И действительно, жизнь с мужем, который день ото дня становился ей все более и более ненавистным, была для молодой, мечтательной и наивной женщины очень печальна. Не имея ничего общего с казарменными интересами этого грубого человека, она была вполне вправе считать себя несчастной. До нас дошел обстоятельный и очень характерный дневник («Journal recrИatif dИdiИ Ю la meilleure des amies ThИodosie Poltoratsky») Анны Петровны, жившей тогда в Пскове; дневник этот составлен в виде писем ее к жившей в Лубнах тетке, девице Феодосии Петровне Полторацкой. Он начат был 23-го июня, а окончен 30-го августа 1820 г., писан большею частию на французском языке и заключает в себе ежедневный и самый подробный отчет обо всем виденном, слышанном, читанном, продуманном и, главное, прочувствованном. Велся он и посылался зачастую тайком от мужа 14, о котором в нем говорится очень много и в слишком определенном тоне.

«Я обещала Вам, — начинает Анна Петровна свой журнал 23-го июня 1820 г. во Пскове, — сделать Вас приемницей всех моих мыслей, а также действий, ничего не изменяя в том порядке, который установился в счастливые времена, когда я могла это делать, не прибегая к помощи бумаги и пера. Оно миновалось, и сожаления бесполезны: Надежда, опора несчастных, и вера в божественное Провидение утешают еще меня относительно будущего. Возможно ли, что небо откажет мне когда-нибудь (как бы отдалено ни было это время) в единственной вещи, которой я у него прошу в моих пламенных молитвах? Нет, для меня невозможно быть счастливой вдали от тех, к кому я привязана! Теперь я прозябаю; стараюсь в точности исполнять мои обязанности, помню все наставления моего ангела-подруги, навеки запечатленные в моей памяти, и достигла того, что довольно спокойна, когда занята; меня никто не видит: я постоянно что-нибудь читаю, еще больше пишу, сама свожу счеты, занимаюсь своим ребенком; во весь день не бывает минуты, чтобы я была, так сказать, праздна; но если что-нибудь напомнит мне Лубны, — это причиняет мне жестокие страдания, — нет возможности описать чувства, которые тогда меня волнуют, и лишь забывая восхитительные мечты о счастии, я становлюсь хоть сколько-нибудь спокойна. Но как изгладить из своей памяти единственное время моей жизни, в которое я жила? Как расстаться с обольстительной мечтой моей души? Для дней счастья я хочу и должна переносить все с терпением и покорностью. Право, никто и никогда не любил так, как я, ни у кого также не было более достойных предметов привязанности… Бросаю перо, — я слишком взволнована». «Представьте себе, — продолжает она, — в какую бы сторону я ни посмотрела, всюду я нахожу раздирающие сердце воспоминания: здесь — подсвечник, подаренный лучшею, нежнейшею из матерей, альбом мой — передо мною… слева я вижу образа, которые напоминают мне место, которое они всегда занимали; воображение мое до того иногда сильно, что мне чудится, что они кажутся тронутыми моею участью и печальными от моего несчастия. Представьте себе, что мне тяжело одевать платье, которое я носила у вас; мне кажется, что одеть его здесь значило бы осквернить его, и я делаю себе новое, которое буду носить постоянно: оно, по крайней мере, не будет связано ни с какими воспоминаниями: его подарил мне мой муж… Я слышу колокол, зовущий к вечерне: завтра Иванов день, — праздник! Нет его больше для вашей Annette! В ваших счастливых местах будут в этот вечер радостные огни, у меня же всегда — огонь Сирени».

Приведенного начала дневника было бы достаточно, чтобы судить о настроении А. П. Керн в этот период ее жизни; и весь он проникнут грустным настроением, содержит в себе мало фактических указаний, повествуя лишь о столкновениях с мужем, душевных страданиях, им причиняемых, мечтах о будущем счастии, воспоминаниях о прошлом, даже о виденных снах, которым придается то или иное значение; журнал обильно снабжен выписками из прочитанных французских книг (большею частью чувствительных романов: «Emilie Montague»; «Les deux amies», par M-me de Pienne; «L’Allemagne», de m-me StaКl; «LИontine», Коцебу; «Christine», «Nouvelle HИloОse», «Voyage sentimental» Стерна и др.) с переводом их на русский язык, причем Анна Петровна приводит те места, которые соответствуют ее мыслям в данный момент или вообще рисуют обстоятельства, сходные с теми, в которых она находится. Еще несколько выписок из него раскроют нам лучше всего ее самое.

В дневнике видную роль играет какой-то молодой егерский офицер, которого она называет сперва «Eglantine» (шиповник), а потом «Immortelle», — с ним она виделась в Лубнах всего несколько раз, не сказала с ним более десяти слов, но душу его сразу узнала по глазам и не может забыть… Ей снится, что муж ведет ее в небольшую комнату и, после многих вопросов, говорит, что она скоро соединится с «Eglantine»… Наряду с этим она сообщает подруге, что решила отделаться от своего мужа: «он не может долее оставаться около меня: его свойства слишком мало имеют общего со мной, чтобы мы долго могли выносить друг друга; чтобы не сделать истории, я подожду, пока найдем няню для ребенка». «Течение жизни нашей есть только скучный и унылый переход, если не дышишь в нем сладким воздухом любви, — делает она перевод из прочитанного и восклицает, — не правда ли, неоспоримая истина, мой ангел!» — «Какую неописанную прелесть находим мы в чувствительности! Это магнит, притягивающий к себе все. Добродетель вправе требовать уважения, разум и дарования — удивления; красота может возбудить желания, но одна токмо чувствительность может внушить истинную любовь». — «Как прискорбно, — выписывает она тут же, проводя параллель с собою, — что счастие или несчастие целой жизни нашей бывает обыкновенно решено прежде, нежели мы в состоянии судить о том или другом. Удерживаемы обычаем, а иногда и предрассудками, странными и смешными, мы бываем увлечены общим примером, и тогда только, когда уже не время, начинаем размышлять». «Я нахожу эти мысли совершенно справедливыми: я нахожу их такими именно по опыту… Наиболее верная, по-моему, мысль, — это то, как рассматривается любовь в священных узах брака; она совершенно согласна с моими мыслями, и я уверена, что ты со мной согласишься: „Говорят, что супружества, заключенные по страсти, всегда несчастливы. Так, супружества, основанные на одной страсти, не могут быть благополучны: страсть удовольствована, — и нежность исчезает с нею. Но любовь, сие любезное дитя симпатии и уважения, связывает нас узами бесконечного блаженства; это единственное щастие, позволительное желать. Оно есть искуснее, нежнее дружества, оживляемого самым живым вкусом и пылким желанием нравиться. Время, не истребляя этой нежной привязанности, делает ее день ото дня живее и приятнее“. Если бы это было теперь, в том возрасте, в котором я нахожусь, что я должна была бы решать свою участь, — я могла бы быть счастлива, но… не надо об этом говорить: нужно страдать и особенно удерживать себя от роптаний. Пожалуйста, мой друг, сделайте так, чтобы „Триумф“ [комедия Крылова] не был переписан его рукою: во 1-х потому, что я не хочу, чтобы у мужа явились подозрения при сравнении его почерка со стихами, которые в моем альбоме, а во 2-х, это значило бы унижать его руку: эта комедия не достойна того, чтобы он писал ее…» — "Сейчас, — записывает она в тот же день вечером, — читала прекрасное сравнение любви и дружбы, из той самой книги, и сообщаю: «Для дружбы нужны самые солидные добродетели; она обыкновенно приобретается справедливостью, постоянством и твердой однообразностью характера. Любовь же напротив, восхищается всегда сим неизъяснимым „я не знаю что“. Она сама и для себя только рождает идола, которому поклоняется, она находит прелести даже в пороках своего предмета». О, как это справедливо! Никогда не забуду, когда Eglantine рассердился на полковника Рен…".