Всеволод Сергеевич Соловьев (Измайлов) — ДО

I.

Ни въ одной области искусства не наблюдается такая ускоренная жизнь, такая быстрая смѣна теченій, какъ въ литературѣ. Ни въ одной литературѣ эти эволюціи не отличаются такимъ порывистымъ, спѣшнымъ темпомъ, какъ въ литературѣ русской. Ни въ одной отрасли нашей литературы эти смѣны не поражаютъ такимъ скорымъ отживаніемъ старыхъ формъ и наростаніемъ новыхъ требованій, какъ въ сферѣ историческаго романа.

Вся исторія нашей исторической беллетристики, отражающая весь длительный процессъ послѣдовательнаго совершенствованія иноземнаго романа, улеглась въ рамки съ небольшимъ одного столѣтія. Наивные «полеты на быстрыхъ крылахъ воображенія въ отдаленную мрачность» нашихъ повѣствователей конца XVIII вѣка уступили мѣсто первымъ попыткамъ дѣйствительно русско-историческаго повѣствованія. Но уже цѣлая бездна легла между «Натальей, боярской дочерью» и хотя-бы «Ледянымъ домомъ», и опять огромно разстояніе между тѣмъ-же «Ледянымъ домомъ» и послѣдними историческими работами, хотя-бы романами Д. С. Мережковскаго. Пережившій полосы подражательнаго ложно-классицизма (до-карамзинскій періодъ), сантиментальности (Карамзинъ), патріотическаго романтизма съ мелодраматическимъ оттѣнкомъ, то болѣе или менѣе исторически-сдержаннаго (Полевой, Загоскинъ), то фантастически-беззаботнаго (Лажечниковъ, Кукольникъ, Зотовъ, Вельтманъ), — русскій историческій романъ, подчиняясь общему литературному теченію, выступаетъ, наконецъ, въ лицѣ Алексѣя Толстого, на реально-бытовую дорогу, раньше подсказанную двумя великими мастерами родной литературы — Пушкинымъ въ «Капитанской дочкѣ» и Гоголемъ въ «Тарасѣ Бульбѣ».

Передъ нами большое литературное наслѣдство историческаго романиста, имя котораго вмѣстѣ съ именами Н. И. Костомарова, Е. П. Карновича, Г. П. Данилевскаго, гр. Е. А. Саліаса и Д. Л. Мордовцева, отмѣчаетъ дальнѣйшія стадіи реалистически-бытового русскаго историческаго романа, послѣдовавшія за блестящимъ опытомъ въ этомъ родѣ Алексѣя Толстого. Эта плеяда беллетристовъ съ разною степенью дарованія, вкуса и историческаго знанія, разработала родную старину и внесла въ историческій романъ нѣкоторыя обновляющія черты.

Всѣ вмѣстѣ они не намѣтили, однако, той великой реформы въ этой области, которую намѣтилъ Левъ Толстой въ своей грандіозной эпопеѣ Двѣнадцатаго года, остающейся до сихъ поръ въ своемъ родѣ единственнымъ и непревзойденнымъ опытомъ историческаго психологическаго романа. Наша литература растетъ, какъ богатырь сказки. Уже черезъ двадцать, черезъ десять лѣтъ многое въ ней никнетъ, блѣднѣетъ, гаснетъ. Старое не удовлетворяетъ, намѣчаются новыя вѣянія и требованія. Серьезное критическое размышленіе уже подсказываетъ необходимость какихъ-то «новыхъ словъ» въ сферѣ историческаго повѣствованія. Явно повысились вкусы.

Современный читатель, читатель XX вѣка, предъявляетъ усиленныя требованія къ археологіи романа, съ которыми совсѣмъ не въ такой мѣрѣ считался историческій романистъ недавняго прошлаго. Современный читатель не прощаетъ ни одного положенія, которое сбивается на банальщину. Онъ безпощадно осудитъ общее мѣсто, требуя, чтобы историческій повѣствователь возстановлялъ былую жизнь въ тѣхъ-же детальныхъ подробностяхъ, въ которыхъ бытовой разсказчикъ воспроизводитъ жизнь современную. Онъ скучаетъ за романомъ, если авторъ скользитъ по поверхности и не даетъ мѣткихъ психологическихъ углубленій, потому что въ области неисторическаго повѣствованія передъ нимъ уже прошли Достоевскій, Мопассанъ, Чеховъ. Малѣйшій анахронизмъ нестерпимо рѣжетъ ему глазъ. Малѣйшее отклоненіе въ шаблонъ, малѣйшая неосторожность въ примѣненіи устарѣлаго и избитаго пріема — рѣшающимъ образомъ вліяютъ на его сужденіе. Онъ ждетъ какого-то волшебника, который долженъ придти и вдунуть новый духъ въ историческій романъ. Что онъ долженъ сдѣлать, какія новыя формы принести съ собою, какъ перестроить старыя, — еще не въ силахъ сказать никто. Но эта потребность обновленія чувствуется настойчиво и явно людьми развитого вкуса.

Писатель, сорокъ тетрадей сочиненій котораго подлежатъ нашему освѣщенію, не принадлежалъ къ первокласснымъ звѣздамъ русской литературы. Послѣдній его историческій романъ появился больше десяти лѣтъ назадъ. Почти тридцать лѣтъ протекло со времени появленія въ свѣтъ перваго. Это слишкомъ большой срокъ для русскаго писателя, и время не пронеслось безслѣдно надъ головой Соловьева. Оно многое отодвинуло съ первой линіи на дальнѣйшія, обезцвѣтило яркое, замѣтнѣе выдвинуло слабыя стороны. Но у Соловьева былъ свой часъ, можно сказать, блестящаго успѣха. Такъ называемаго, нашего «большого читателя» въ первой половинѣ восьмидесятыхъ годовъ онъ захватилъ своимъ историческимъ повѣствованіемъ. Провинція буквально зачитывалась его книгами, и это не было модой трехъ-четырехъ лѣтъ. Соловьеву дано было вкусить сладкой отравы огромной популярности. Если теперь можно не преувеличивать безотносительныхъ достоинствъ его исторической беллетристики, то нельзя не признать несомнѣнности его чисто культурной заслуги передъ русскимъ обществомъ. Онъ былъ однимъ изъ беллетристовъ, развившихъ въ массѣ любовь къ историческому повѣствовательному роду. Онъ пріохотилъ этого читателя къ чтенію. И если теперь его романъ не несетъ удовлетворенія строгому вкусу изысканнаго читателя, — во всякомъ случаѣ человѣку, проходящему путь литературнаго развитія, мы предложимъ книги Соловьева, въ которыхъ сказалось не только извѣстное искусство и знаніе, но и ненаигранное благородство русской писательской души.

II.

Всеволодъ Сергѣевичъ Соловьевъ былъ старшимъ сыномъ знаменитаго историка. Онъ родился въ Москвѣ, 1-го января 1849 г. Отъ отца, человѣка большого таланта, чрезвычайно трезваго и уравновѣшеннаго ума, съ явнымъ наклономъ въ сторону реально-историческаго знанія, писатель унаслѣдовалъ любовь къ исторіи, впрочемъ, въ чисто художническомъ, внѣшнемъ ея воспріятіи, а не въ прагматически-философскомъ усвоеніи. Мать Всеволода Сергѣевича, урожденная Романова, происходила изъ старинной и даровитой малорусской семьи, въ которой одно изъ звеньевъ родословной представлялъ извѣстный украинскій философъ-писатель Григорій Сковорода. Отъ дѣда священника, человѣка глубокой религіозности, къ будущему романисту, подобно его отцу-историку, перешла религіозная и мистическая настроенность, всегда отличавшая автора «Горбатова». Ta-же семья, какъ извѣстно, выставила извѣстнаго философа-моралиста, Владиміра Соловьева, и даровитую поэтессу, Поликсену Сергѣевну Соловьеву, пишущую подъ псевдонимомъ «Allegro».

Будущій романистъ съ первыхъ дней дѣтства былъ поставленъ въ исключительно благопріятныя условія духовнаго развитія. Братъ Владиміръ былъ только четырьмя годами его моложе. Заботы родителей о воспитаніи дѣтей не оставляли желать большаго. Въ семьѣ отца-профессора своими людьми были такіе представители прошлой эпохи, какъ Грановскій, Кудрявцевъ, Аксаковъ, Писемскій. Послѣднему юноша Соловьевъ показывалъ свои первые опыты въ сочинительствѣ. Намъ приходилось слышать отъ В. С., что насколько онъ считалъ себя обязаннымъ въ руководствѣ въ годы молодости Достоевскому, настолько за первыя поощренія и указанія былъ благодаренъ Писемскому.

Въ родной семьѣ Всеволодъ Сергѣевичъ и получилъ первоначальное воспитаніе. Оно было продолжено въ нѣмецкомъ пансіонѣ Циммермана (оффиціальное названіе — «Пансіонъ, состоящій при реформатской церкви въ Москвѣ»), считавшемся въ то время лучшимъ московскимъ пансіономъ и бывшемъ въ большой модѣ. Въ статьяхъ «Изъ книги моей жизни», напечатанныхъ Соловьевымъ въ «Сѣверѣ» за 1889 годъ {}№№ 19-22. (въ настоящемъ изданіи они носятъ названіе «Пансіонъ») и имѣющихъ въ значительной мѣрѣ автобіографическій характеръ, хотя писатель и ведетъ ихъ яко-бы по тетрадямъ нѣкоего Гавріила Веригина, читатель найдетъ не мало подробностей о дняхъ пребыванія будущаго писателя въ стѣнахъ этого заведенія.

Извѣстное соотвѣтствіе внѣшнихъ чертъ жизни В. С. съ показаніями этихъ воспоминаній и самый тонъ ихъ, казалось-бы, говоритъ за то, что біографъ его не сдѣлалъ-бы ошибки, если сталъ искать здѣсь автобіографическія черты. «Въ настоящее время, — замѣчаетъ здѣсь В. С.: — я могу судить спокойно, безотносительно къ себѣ самому, — и картина этого „воспитательнаго“ заведенія является передо мною точнымъ фотографическимъ снимкомъ съ дѣйствительности. Передавая эту картину, мнѣ незачѣмъ сгущать или ослаблять краски». Это замѣчаніе казалось-бы особенно значительнымъ. Писатель, какъ видно, даже не настаиваетъ на своемъ инкогнито и въ своемъ «Тиммерманѣ» даетъ полную возможность и право видѣть «Циммермана». Далѣе мы увидимъ, что принятіе на вѣру всѣхъ показаній Соловьева объ этой школѣ было-бы, однако, ошибкою.

Соловьевъ рисуетъ это заведеніе, какъ «совсѣмъ исключительное, какое въ наши дни даже трудно себѣ представить». «Если ученье въ немъ шло недурно, зато способъ воспитанія былъ таковъ, что можно смѣло задать вопросъ: не былъ-ли устроенъ этотъ пансіонъ для того, чтобы всячески терзать и портить попадавшихъ въ него мальчиковъ».

Самъ Тиммерманъ не отличался ни жестокостью, ни глупостью. "Онъ былъ, безспорно, образованнымъ человѣкомъ и въ то-же время какимъ-то мечтателемъ, не имѣвшимъ ровно ничего общаго съ педагогіей. Дѣтей и дѣтскій міръ онъ вовсе не понималъ и относился къ нему съ большимъ равнодушіемъ. Открылъ онъ пансіонъ, очевидно, по настоянію своей жены, весьма практичной, холодной нѣмки, которая видѣла въ этомъ способъ большой наживы. Она всѣмъ завѣдывала и распоряжалась въ пансіонѣ… Холодъ и голодъ, испытанный нами, порча нашихъ желудковъ и всего организма… порча нашихъ характеровъ и всякая нравственная порча, происходившая отъ скверныхъ надзирателей — вотъ на чемъ алчная нѣмка основала свое благосостояніе…

«Тиммерманъ только носился по пансіону со своей развивавшейся гривкой и склоненною на бокъ головою… и, очевидно, гдѣ-то виталъ мыслями, о чемъ-то мечталъ. Впослѣдствіи выяснилось, что его любимымъ занятіемъ, сутью его жизни, были веселыя бесѣды и попойки съ разными родственниками и товарищами, московскими нѣмцами всякихъ профессій. Вѣроятно, вслѣдствіе этихъ бесѣдъ и попоекъ, тиммермановскій носъ краснѣлъ не по днямъ, а по часамъ, и на моихъ глазахъ превратился въ какую-то висюльку ярко-малиноваго цвѣта.»

«Надзиратели могли-бы, можетъ быть, занимать какія угодно должности, только не надзирателей. Откуда они брались, — сказать трудно, и я даже отказываюсь дѣлать по этому предмету какія-либо предположенія»…

Въ самомъ дѣлѣ, одинъ изъ нихъ, по дальнѣйшему разсказу Соловьева, вѣчно облѣпленный пластырями, грязный, глупый и глухой, постоянно мылъ въ классѣ водою изъ графина надъ плевательницей свои носовые платки и сушилъ ихъ на подоконникахъ, другой спалъ на каѳедрѣ, третій разсказывалъ своимъ «любимчикамъ» забавные и непристойные анекдоты. Французъ писалъ стихи и былъ преисполненъ сознаніемъ своей геніальности, и ученики должны были, въ угоду ему, на его урокахъ декламировать его-же «невообразимо нелѣпые» стихи, въ качествѣ «избранныхъ произведеній французской поэзіи». Нравы были настолько патріархальные, что одного изъ своихъ руководителей, гувернера-англичанина, мистера Джэкоби, озлобленные школяры какъ слѣдуетъ поколотили, устроивъ въ дортуарѣ своего рода маскарадъ, т. е. завязавъ лица платками съ отверстіями для глазъ. И даже изъ «слѣдствія» ничего не вышло. Приходилось, разумѣется, исключить около десяти безобразниковъ-пансіонеровъ. Madame Тиммерманъ нашла это слишкомъ невыгоднымъ.

Нѣкоторые изъ картинокъ нравовъ въ пансіонѣ-интернатѣ Тиммермана, если всецѣло полагаться на воспоминанія Веригина, не уступаютъ даже «пейзажикамъ» изъ «Бурсы» Помяловскаго. Какъ объ одномъ изъ самыхъ тяжелыхъ впечатлѣній этой школьной поры, В. С. разсказываетъ объ отношеніи руководителей пансіона къ несчастному воспитаннику Клеберу, страдавшему одною изъ очень нерѣдкихъ въ дѣтскомъ возрастѣ болѣзней, за которую, однако, опрятные Циммерманы считали справедливымъ карать мальчика, какъ за порокъ.

«Мужъ и жена Тиммерманы, — повѣствуютъ воспоминанія: — вмѣстѣ съ надзирателями рѣшили, что Клебера надо отучать и наказывать. Наказаніе поручалось самимъ воспитанникамъ. И вотъ, когда съ бѣднымъ мальчикомъ случалась бѣда, рано утромъ, ему надѣвали на голову высокій дурацкій колпакъ изъ оберточной бумаги, закутывали его въ грязную простыню, собирали отовсюду щетки и швабры, и съ гикомъ и свистомъ водили безвиннаго преступника по всему пансіону, по всѣмъ дортуарамъ, корридорамъ, классамъ и столовой. Клеберъ шелъ, покорный, какъ агнецъ, съ несчастнымъ, блѣдно-зеленымъ лицомъ, съ вытекшимъ гноящимся глазомъ… Я никогда не забуду этого лица, этой закутанной въ мокрую простыню фигуры, всей этой процессіи, на которую спокойно смотрѣли Тиммерманы и надзиратели! Это одна изъ тѣхъ живыхъ галлюцинацій, одинъ изъ тѣхъ болѣзненныхъ бредовъ жизни, при воспоминаніи о которыхъ морозъ подираетъ по кожѣ!»

Такое утонченное издѣвательство надъ человѣческимъ достоинствомъ учащагося въ самомъ дѣлѣ — въ пору Долбежинымъ и Ливанскимъ дореформенной бурсы. Не надо забывать, что разсказъ Соловьева падаетъ на самое начало 60-хъ годовъ, только что смѣняющихъ глухое и темное предшествовавшее десятилѣтіе.

Пансіонъ включалъ до 300 мальчиковъ, большинство которыхъ было полными пансіонерами, круглый годъ жившими въ пансіонѣ. Привозили ихъ изъ деревень, и неудивительно, что при очень пестромъ составѣ учащихся, въ среду которыхъ попадали и дѣти хорошихъ дворянскихъ семей, и чада всевозможныхъ знакомыхъ Циммермана, нравственный уровень получался очень пестрый.

«Несмотря на злость нѣкоторыхъ надзирателей, — разсказываетъ Соловьевъ-Веригинъ: — и на частыя наказанія (главнымъ образомъ — голоданіе) распущенность пансіонеровъ была необыкновенна. Съ утра и до вечера мальчики ругались самымъ отвратительнымъ образомъ. Съ третьяго класса у насъ, по почину нѣкоего русскаго англичанина Джибсона и его пріятеля Горша, иначе даже не разговаривали между собою, какъ извозчичьими словами. Составился громадный лексиконъ такихъ словъ и ихъ варіантовъ, и глупый Джибсонъ изощрялся надъ выдумываніемъ самыхъ невѣроятныхъ, никогда неслыханныхъ гадкихъ словъ. Это былъ своего рода шикъ. Надзора надъ пансіономъ со стороны министерства народнаго просвѣщенія не существовало никакого. Разъ въ годъ пріѣзжалъ генералъ, попечитель округа».

Не удивительно, что перебирая потомъ въ памяти своихъ учителей и воспитателей, Соловьевъ не находилъ среди нихъ такихъ, къ кому-бы летѣло благодарное воспоминаніе. «Мы ихъ не любили, — прямо заявляетъ онъ: — да и не за что было любить». Объ одномъ только Ивановѣ, учителѣ исторіи, В. С. готовъ былъ тепло вспомнить. Это былъ, правда, не высоко парившій и не Богъ знаетъ какой ученый педагогъ, но, по словамъ Соловьева, «въ немъ заключался истинный огонекъ, любовь къ своему предмету, а главное — любовь къ воспитанникамъ, человѣчность, доброе сердце».

Герой воспоминаній пробылъ у Тиммермана въ качествѣ пансіонера только два мѣсяца. Послѣ этого онъ остался тамъ полупансіонеромъ, — каждодневно уходящимъ домой. Вѣроятно, такъ именно и было въ дѣйствительности. Тяжелыя впечатлѣнія ребенка, вынесенныя имъ изъ непривычной жизни въ полубурсѣ русскаго нѣмца, стали извѣстны родителямъ Соловьева. Имъ не было никакой нужды вынуждать его на дальнѣйшія лишенія, и, конечно, они могли не сомнѣваться въ большей благотворности ихъ домашнихъ вліяній на сына, чѣмъ были вліянія Тиммермановъ и Джэкоби.

Передавая личныя воспоминанія Соловьева о дняхъ его пребыванія въ пансіонѣ, біографъ его не въ правѣ, однако, обойтись безъ сопоставленія показаній самого писателя съ сообщеніями о томъ-же пансіонѣ, сдѣланными въ 1900 г. однимъ изъ товарищей романиста по циммермановской школѣ, М. Левицкимъ. Несмотря на то, что авторъ этихъ послѣднихъ воспоминаній засталъ пансіонъ раннѣйшаго періода (до 1857 г.) и, казалось-бы поэтому, могъ ближе столкнуться съ дореформенною патріархальностью «добраго стараго времени», — впечатлѣнія, вынесенныя имъ изъ пребыванія здѣсь, несравнимо свѣтлѣе и мягче соловьевскихъ.

Въ своихъ запискахъ, чуждыхъ какихъ-либо беллетристическихъ претензій и чисто описательныхъ, Левицкій вспоминаетъ о Циммерманѣ, какъ о человѣкѣ по существу добромъ, кормившемъ пансіонеровъ совсѣмъ уже не такъ плохо, ставившемъ воспитательное дѣло неважно, но образовательное очень и очень недурно, благодаря подбору дѣльныхъ учителей. По его словамъ, выходя отсюда, «многіе готовились въ университетъ, поступали въ него и шли въ немъ блестяще». Мрачные тона не окружаютъ у Левицкаго и фигуры жены Циммермана, не нѣмки, какъ сообщаетъ Соловьевъ, а англичанки Глярнеръ. Тѣлесныя наказанія, правда, не были изгнаны изъ пансіона, но тогда они были въ ходу рѣшительно вездѣ, и въ отношеніи ихъ «пансіонъ при реформатской церкви» ничуть не выдѣлялся своими злоупотребленіями. Не отрицаетъ Левицкій и высшаго начальственнаго надзора за заведеніями. Въ какихъ, вообще, мягкихъ и доброжелательныхъ тонахъ ведется весь его разсказъ, читатель можетъ видѣть хотя-бы изъ слѣдующей маленькой выписки, обрисовывающей самого начальника пансіона, — Циммермана.

«Крикунъ онъ, — пишетъ Левицкій: — былъ порядочный, и, когда сердился, золотые очки прыгали у него на носу. Съ неисправимыми сорванцами не стѣснялся дать затрещину, но мальчиковъ благовоспитанныхъ никогда пальцемъ не трогалъ. Тѣлесное наказаніе онъ не отрицалъ, но прибѣгалъ къ нему рѣдко и только въ случаяхъ мерзостныхъ скандаловъ, за которые нынѣ выгоняютъ съ волчьимъ паспортомъ. Впрочемъ, тогда кто только не признавалъ необходимымъ посѣчь ребенка? Во мнѣ, вообще, онъ оставилъ о себѣ только хорошую память… Ему было за 50 лѣтъ, но дѣятельность и подвижность его были совершенно юношескія, а въ классѣ онъ умѣлъ всегда всѣхъ держать въ возбужденномъ состояніи и принимать самое живое участіе во всемъ, что происходило на урокѣ».

Чтобы примирить тѣ и другія воспоминанія, нѣтъ надобности думать, что Соловьевъ въ своихъ очеркахъ вдался въ «беллетристику» и «сочинялъ» бытъ и типы пансіона. Правдоподобнѣе объяснить разность этихъ показаній главнымъ образомъ разностью характеровъ воспринимавшихъ дѣйствительность авторовъ. Неудивительно, что юному Соловьеву, безспорно до извѣстной степени избалованному въ родной семьѣ, пребываніе въ чужомъ пансіонѣ могло показаться въ своемъ родѣ заключеніемъ въ маленькой Бастиліи, изъ которой онъ всѣми силами дѣтской души стремился выбраться. Очень естественно, что тѣневыя и отталкивающія стороны школьной жизни властно запечатлѣлись въ его памяти и выдвинулись впередъ, совершенно заслонивъ то, что было симпатичнаго въ нравахъ и фигурахъ этого заведенія, и отъ этого впечатлѣнія онъ не могъ отдѣлаться, даже ставъ взрослымъ. Противоположныя обстоятельства жизни и черты характера, вѣроятно, слагали впечатлѣнія М. Левицкаго. Изъ столкновенія мнѣній брызжетъ истина. Передъ нами такимъ образомъ — обѣ стороны медали. Странички Левицкаго, во всякомъ случаѣ, очень полезный коррективъ къ воспоминаніямъ Соловьева. Нѣтъ послѣ нихъ сомнѣнія, что картина школьной жизни сильно сгущена романистомъ и окрашена въ слишкомъ мрачные тона.

Освѣщеніе свѣтлыхъ впечатлѣній дѣтской жизни «дома» дано В. С. въ его вводномъ очеркѣ къ «Старымъ былямъ» — «Воскресеньи».

Впослѣдствіи Соловьеву не приходилось подосадовать на недостаточность даннаго ему образованія. Какъ романистъ, онъ стоялъ на высотѣ настоящаго литературнаго уровня. Онъ свободно владѣлъ французскимъ и нѣмецкимъ языками и менѣе англійскимъ. Поѣздки заграницу позднѣе еще значительнѣе расширили его кругозоръ.

III.

Въ 1866 году Всеволодъ Сергѣевичъ поступилъ на юридическій факультетъ московскаго университета, гдѣ и кончилъ курсъ въ 1870-мъ году со степенью кандидата правъ.

Почти немедленно по окончаніи оффиціальнаго образованія для Соловьева, съ переѣздомъ въ Петербургъ, началась служба во второмъ отдѣленіи Собственной Его Императорскаго Величества канцеляріи. Позднѣе, до 1897 года, онъ состоялъ чиновникомъ особыхъ порученій при министерствѣ народнаго просвѣщенія, а съ 1897 г. цензоромъ драматическихъ сочиненій при Главномъ Управленіи по дѣламъ печати.

Тяготѣніе къ литературѣ и первые ранніе опыты сочинительства были естественно подготовлены самою жизнью Соловьева въ семьѣ литературной и поставленной въ постоянное общеніе съ литературными людьми. Пробовать свои писательскія силы Всеволодъ Сергѣевичъ началъ еще въ дѣтствѣ. Въ августѣ 1866 г., когда ему шелъ всего лишь 17-й годъ и онъ находился еще на университетской скамьѣ, появились въ печати его первые лирическіе стихи. За подписью «Всеволодъ С», «В. С-въ» и позднѣе подъ буквою W они печатались въ «Русскомъ Вѣстникѣ» Каткова, Кашпиревской «Зарѣ», «Вѣстникѣ Европы», «Гражданинѣ», «Нивѣ», «Сѣверѣ», «Ежемѣсячныхъ Сочиненіяхъ» и другихъ изданіяхъ.

Серьезныя и систематическія занятія Соловьева литературой начались съ момента переѣзда его въ Петербургъ. Онъ вошелъ близкимъ сотрудникомъ въ тогдашнія «Петербургскія Вѣдомости», руководимыя гр. Е. А. Саліасомъ, и въ этой газетѣ, а потомъ въ журналѣ «Русскій Міръ» Черняева, напечаталъ цѣлый рядъ критическихъ фельетоновъ о современной русской литературѣ подъ псевдонимомъ «Sine ira».

Въ строгомъ смыслѣ дѣятельность В. С., какъ историческаго романиста, начинается съ 1876 года, когда въ «Нивѣ» была напечатана, его первая историческая повѣсть «Княжна Острожская». Въ слѣдующемъ году (1877) тамъ-же появился «Юный Императоръ». Эпоха русско-турецкой войны и грандіозный подъемъ русскаго общества, возмущеннаго зрѣлищемъ льющейся на ближнемъ Востокѣ крови братьевъ-славянъ, вызвала со стороны Соловьева откликъ въ повѣсти «Русскіе крестоносцы» (1877), въ которой, въ сущности, авторъ не измѣнилъ своему обычному историко-повѣствовательному жанру: разница была только въ томъ, что на этотъ разъ романистъ-историкъ былъ вмѣстѣ и современникомъ и очевидцемъ описываемыхъ событій, лицъ и настроеній.

Романы «Капитанъ гренадерской роты» («Историч. Библіотека» 1878), «Царь-дѣвица» («Нива» 1878), «Касимовская невѣста» (тамъ-же, 1879) и «Навожденіе» («Русскій Вѣстникъ» 1879, №№ 10, 11 и 12) довершили начинавшую уже слагаться репутацію Всеволода Соловьева, какъ историческаго романиста. Но настоящій грандіозный успѣхъ и огромную популярность въ читающихъ массахъ онъ пріобрѣлъ лишь съ началомъ печатанія его капитальнаго труда — «Хроники четырехъ поколѣній» Горбатовыхъ…

По признаніямъ самого покойнаго писателя, первоначальный планъ «Сергѣя Горбатова» далеко не имѣлъ такой широты и пространности, какія его отличаютъ теперь. Горизонты беллетриста расширялись по мѣрѣ того, какъ подвигалась впередъ его работа. Завершалась одна эпоха въ жизни его героевъ, — новое царствованіе, новые нравы соблазняли его къ показанію того, какъ соотвѣтственно этому измѣнялась личная жизнь русскаго дворянина, вырисовывалась галлерея новыхъ лицъ, новыхъ фаворитовъ, — и огромное полотно все ширилось и ширилось.

Годы отъ 1881 по 1886, когда въ «Нивѣ» послѣдовательно появились пять большихъ частей огромной исторической эпопеи Соловьева: «Сергѣй Горбатовъ» (1881), «Вольтерьянецъ» (1882), «Старый домъ» (1883), «Изгнанникъ» (1884) и «Послѣдніе Горбатовы» (1886) — были апогеемъ литературной извѣстности Соловьева. «Нива», еще далекая отъ современной распространенности и успѣха, но по тому времени бывшая уже самою популярною иллюстраціей, бросала имя и работу Вс. С. въ самые далекіе уголки руской провинціи, въ свою очередь много пріобрѣтая отъ писателя, умѣвшаго такъ возбудить читательскій интересъ. Успѣхъ Соловьева очень справедливо сравнить съ успѣхомъ національной трилогіи Сенкевича. Въ одной изъ статей, посвященныхъ Соловьеву вскорѣ послѣ его смерти, одинъ изъ московскихъ журналистовъ недурно отмѣтилъ то настроеніе, какое вызывали романы Вс. С. во время ихъ перваго появленія въ свѣтъ.

«Вы помните, — пишетъ авторъ, — тоскливые дни въ деревнѣ. И ожиданіе:

— Скоро-ли пріѣдетъ Степанъ съ почты?

Ее привезли. Наконецъ! Разбираютъ письма.

— «Нива»! Гдѣ «Нива»?

Споры:

— Дай мнѣ прочесть!

— Я первая!

И рѣшеніе:

— Читать «Горбатова» вслухъ.

А въ городѣ.

Сборы въ театръ.

— Скорѣе! Скорѣе! Не опоздать!

Звонокъ, и почтальонъ приноситъ «Ниву».

— Я готовъ. Мнѣ можно.

И, убѣжавъ въ уголокъ съ драгоцѣнной добычей, вы бѣжите глазами по строкамъ:

— Что съ Горбатовымъ?

— Да брось! Мы опоздаемъ!

— Сейчасъ… сейчасъ… только вотъ… что съ Горбатовымъ?

И въ каретѣ, набитой «семьею», разговоры во время тряской дороги въ театръ.

Вопросы:

— Что съ Горбатовымъ? Ты прочелъ?

И протесты:

— Да не говори. Прочесть интереснѣе!

И побѣждаетъ.

— Нѣтъ, нѣтъ, скажи! Что, что съ Горбатовымъ?

— Опять попалъ въ немилость!

«Горбатовъ вѣчно попадалъ въ немилость. То къ Потемкину, то къ Зубову! Выкарабкивался изъ одной бѣды, — и попадалъ въ новую!

«И не одинъ Горбатовъ!

«Горбатовыхъ у Соловьева было безконечное множество, и также безконечны были его романы, и такъ-же безконеченъ интересъ къ нимъ читателей.

«Издатель состояніе нажилъ на разныхъ Горбатовыхъ, все попадавшихъ въ немилость».

Дѣйствительно, было нѣчто похожее. Мало слышавшій сочувствія отъ присяжной критики, Соловьевъ былъ популяренъ на зависть своимъ собратьямъ изъ историческихъ романистовъ. Не разъ были опубликованы статистическія показанія библіотекъ гдѣ заявлялось, что имя Всеволода Соловьева по количеству требованій стояло тогда на первомъ мѣстѣ, конкуррируя съ именемъ Шеллера. До сихъ поръ, хотя волны его популярности значительно схлынули, имя Соловьева стоитъ довольно высоко въ библіотечныхъ отчетахъ.

Безъ риска поэтому въ 1887 году, Соловьевъ могъ издать семь томовъ своего перваго собранія сочиненій. Въ это изданіе, далеко не полное, помимо отмѣченныхъ романовъ, вошли первые разсказы писателя, уже окрашенные тѣмъ мистическимъ колоритомъ, какой позднѣе еще рѣшительнѣе и ярче выступилъ въ его произведеніяхъ. Здѣсь помѣщены «Магнитъ» (впервые напечатанный въ парижской «Nouvelle Revue» на французскомъ языкѣ), «Персъ изъ Индіи», «Двойное привидѣніе», «Старикъ», «Приключеніе моего доктора», «Во снѣ и на яву» и мелкіе историческіе разсказы — «Старыя были».

IV.

Не очень рисковалъ Соловьевъ и тогда, когда вмѣстѣ съ П. П. Гнѣдичемъ основалъ въ слѣдующемъ 1888 году свой собственный иллюстрированный журналъ «Сѣверъ». Собственники изданія имѣли цѣлью предложить общедоступное, «чисто русское, исключительно русское изданіе, преслѣдующее патріотическія, литературныя и художественныя задачи». Если успѣхъ дѣла не оправдалъ всѣхъ ожиданій издателя и редактора, то во всякомъ случаѣ первые-же два года изданія обозначили успѣхъ, не частый въ исторіи русской иллюстраціи. Первый-же годъ начался печатаніемъ первой изъ крупнѣйшихъ мистическихъ вещей Соловьева — «Волхвы» (1888). Въ слѣдующемъ (1889) году прошелъ «Великій Розенкрейцеръ», — позднѣе не разъ переизданныя отдѣльными книгами (1890, 1892 и 1896).

Время издательства «Сѣвера» было для Соловьева временемъ кипучей дѣятельности. Очень значительная часть работы его оставалась, разумѣется, не видной для публики, и теперь только развѣ редакціонные комплекты могутъ показать, какая огромная часть личнаго, часто чернаго, труда издателя и редактора вложена въ это дѣло. Съ перваго нумера перваго-же года открывается рядъ «Бесѣдъ Сѣвера», за подписью «Изд—ль» (издатель), посвященныхъ Соловьевымъ самымъ разнообразнымъ вопросамъ жизни, литературы, общественности. Кто хотѣлъ-бы знакомиться съ міровоззрѣніемъ Соловьева, тотъ долженъ былъ бы обратиться къ этимъ статьямъ, въ которыхъ онъ высказывался со всею искренностью. Здѣсь проходятъ и политическіе, и литературные вопросы, ведется рѣчь о Толстомъ и «Власти тьмы», о воспитаніи и образованіи, о дворянской чести и дѣвушкахъ-медичкахъ, о религіозномъ равнодушіи и религіозномъ исканіи, о матеріализмѣ, о судебныхъ ошибкахъ по поводу какого-нибудь нашумѣвшаго случая изъ уголовной практики, о спиритизмѣ, о Новомъ Годѣ и т. д., и т. д. Неотрицаемо, что въ рѣшеніи большей части этихъ вопросовъ Соловьевъ стоитъ на консервативной точкѣ зрѣнія, и, по прочтеніи этихъ фельетоновъ, позднѣйшее появленіе В. С. въ «Русскомъ Вѣстникѣ» и «Русскомъ Обозрѣніи», уже не представляется только дѣломъ случайности и никого не можетъ удивить.

Въ 1890-мъ году въ «Сѣверѣ» прошелъ романъ Соловьева «Царское посольство», въ 1891-мъ «Женихъ царевны».

Почти систематическія и регулярныя въ первый годъ изданія, «бесѣды» самого издателя съ теченіемъ времени появляются здѣсь рѣже и рѣже. Одновременно замѣчается и общій регрессъ изданія. Съ 1891 года въ «Свѣтѣ» появляется уже значительный процентъ переводныхъ произведеній. Съ 1-го нумера 1891 г., съ уходомъ П. П. Гнѣдича, журналъ подписывается уже «за редактора» издателемъ Соловьевымъ. Со второй половины года издательство переходитъ въ руки Е. А. Евдокимова, — В. С. остается только редакторомъ.

Изданіе своего журнала въ концѣ-концовъ не оправдало надеждъ В. С. Оно принесло ему рядъ горькихъ, разочарованій. Изъ авторовъ, начавшихъ въ «Сѣверѣ» и выдвинутыхъ имъ, можно назвать покойнаго поэта С. А. Сафонова и здравствующую поэтессу Мирру Лохвицкую.

Любопытно также отмѣтить, что Соловьеву принадлежитъ иниціатива приложенія къ иллюстрированному изданію литературнаго альманаха съ произведеніями современныхъ авторовъ. Такой опытъ сдѣланъ былъ имъ въ 1889 году.

Къ позднѣйшему періоду литературной дѣятельности В. С. относятся бытовые романы «Злые вихри» (1893, «Русс. Обозрѣніе», №№ 3, 4, 7, 9—12) и «Цвѣты бездны» («Русс. Вѣстн.», 1895 г., №№ 1—4 и 1896, №№ 1, 2, 4—6). Переходъ «Русскаго Вѣстника» къ наслѣдникамъ Каткова въ 1896 году послужилъ причиною того, что окончаніе «Цвѣтовъ бездны» не появилось въ этомъ журналѣ. Позднѣе, въ годъ смерти писателя, романъ этотъ былъ, перепечатанъ въ приложеніяхъ къ одному изъ петербургскихъ иллюстрированныхъ журналовъ. Появилась новая часть. Но В. С. такъ и не закончилъ этого произведенія. Смерть прервала его.

Особенное мѣсто въ ряду книгъ Соловьева должна занять «Современная жрица Изиды», (первоначально напечатано въ «Рус. Вѣст.» 1892 г., кн. 2—5, 9—12), посвященная разоблаченію извѣстной Е. П. Блаватской, основательницы теософическаго общества. Изданное отдѣльной книгой (Спб, 1893), оно было переведено на англійскій языкъ подъ заглавіемъ «А modern Priestess of Isis» (London, 1895), и выдержало тамъ два изданія.

Творчество сцены не увлекало Соловьева. Правда, послѣ него остался въ рукописи одинъ изъ легкихъ опытовъ въ этомъ родѣ. Это одноактная пьеска «Десять лѣтъ», — варіація на тему изъ діалоговъ Provins’а, — пьеска настроенія, какъ ее охарактеризовали-бы теперь. Она впервые выходитъ въ свѣтъ въ настоящемъ полномъ собраніи сочиненій Соловьева. «Великій Розенкрейцеръ» былъ передѣланъ (не имъ) для сцены и поставленъ года за три до его смерти въ одномъ изъ частныхъ петербургскихъ театровъ. Огромное содержаніе романа, впрочемъ, плохо улеглось въ сценическія картины, и, несмотря на эффектность и незаурядность содержанія, передѣлка не имѣла замѣтнаго успѣха. Самому писателю исторія постановки и самая постановка не доставили свѣтлыхъ минутъ.

Какъ общественный дѣятель, В. С. потрудился съ конца 1900 года въ качествѣ предсѣдателя постоянной комиссіи по устройству народныхъ чтеній. 12-го апрѣля 1901-го года былъ отпразднованъ его тридцати пятилѣтній юбилей.

Смерть не застигла Соловьева внезапно. Онъ давно страдалъ мучительною болѣзнью сердца. Въ послѣдніе годы опредѣлилась гипертрофія сердца. Лѣтомъ 1903 года, уже измученный болѣзнью, онъ уѣхалъ на лѣто въ свое имѣніе, въ Валдай, и это лѣто едва не стало для него роковымъ. Приступы болѣзни были настолько тяжки, что почти не оставалось надежды на выздоровленіе. Но еще сильный организмъ, — Вс. Сергѣевичу шелъ тогда 54-й годъ, — побѣдилъ болѣзнь. Судьба давала ему кратковременную отсрочку, — увы! слишкомъ кратковременную. Онъ возвратился въ Петербургъ, странно похудѣвшій, осунувшійся, неузнаваемый, но бодрый и полный надеждъ. Онъ всегда казался моложе своихъ лѣтъ, — теперь его можно было по праву назвать старикомъ.

— Вы видите человѣка, который буквально убѣжалъ отъ смерти, — встрѣтилъ онъ насъ въ одно изъ этихъ послѣднихъ свиданій. — Я совершенно умиралъ и спасся чудомъ. Сердце отказывается служить, и еще слава Богу, что гипертрофія… Теперь уѣхать-бы только отъ петербургской осени. Вотъ странность: — два человѣка въ Петербургѣ, обладающіе интуитивною способностью нѣчто знать о людяхъ, X. и Y. — сказали мнѣ оба въ одинъ голосъ, — и не сговариваясь, — что я былъ на волосъ отъ смерти и, если остался живъ, то потому, что мнѣ предстоитъ какая-то новая и значительная миссія. Пройдетъ осень, я возвращусь, и мы опять увидимся…

Возвратиться изъ этой послѣдней своей поѣздки ему было не суждено. Онъ поѣхалъ на Москву, чтобы оттуда, повидавшись съ кѣмъ нужно, спуститься къ Кіеву и пережить осень на тепломъ югѣ. Въ Москвѣ первые дни онъ также чувствовалъ себя бодрымъ, жизнедѣятельнымъ. Но случайная простуда снова уложила Всеволода Сергѣевича въ постель. Болѣзнь сердца жестоко осложнилась. Сильныя страданія, перенесенныя имъ въ эти двѣ предсмертныя недѣли, были неимовѣрны. Перевезенный въ клинику Кишкина, онъ скончался здѣсь 20-го октября 1903 г., въ своей родной Москвѣ, гдѣ встрѣтилъ зарю и провелъ утро своей интересной, духовно содержательной и во многихъ отношеніяхъ трагически сложившейся жизни.

23-го октября совершено было отпѣваніе его въ Успенской церкви Новодѣвичьяго монастыря. За гробомъ шла совсѣмъ скромная кучка провожавшихъ. Почти совершенно отсутствовала литература. Почтилъ память покойнаго только родной ему «Сѣверъ». Представитель петербургской постоянной комиссіи народныхъ чтеній, П. А. Потѣхинъ прочелъ надъ свѣжей могилой слѣдующее стихотвореніе:

Еще угасъ одинъ художникъ,

Еще умолкъ одинъ баянъ!..

Осиротѣлъ его треножникъ…

Россійскихъ бардовъ рѣже станъ…

Въ его твореніяхъ прекрасныхъ

Вставала Руси старина, —

Въ чертахъ и образахъ столь ясныхъ,

Темъ жизни, цѣльности полна!..

Любилъ онъ Русь, ея преданья,

Ея исторію любилъ,

Свои труды и дарованья

Ей беззавѣтно посвятилъ.

Вникая въ смыслъ его сказаній

И въ жизнь Руси минувшихъ лѣтъ,

Бываешь полонъ упованій

На пышный силъ ея расцвѣтъ…

Онъ былъ еще въ порѣ и силѣ

Перомъ отечеству служить,

И вдругъ безвременной могилѣ

Его должны мы уступить!..

Съ тяжелымъ горестнымъ сознаньемъ

Стоимъ надъ прахомъ дорогимъ,

Что меньше стало дарованьемъ,

Талантомъ яркимъ и большимъ,

Что годъ отъ года все рѣдѣетъ

Россіи вѣщихъ бардовъ строй,

Что быстро падаетъ, слабѣетъ

Искусство родины святой…

Прости, поэтъ, художникъ слова,

Пѣвецъ родимой старины,

И вѣрь: прискорбія живого

Сердца согражданъ всѣ полны!..

По дорогѣ къ собору стоитъ могила Всеволода Соловьева. Она подлѣ могилъ его отца и брата Владиміра, но не рядомъ и не въ одной оградѣ. Съ обѣихъ сторонъ ее стиснули сосѣдніе мавзолеи. На простомъ деревянномъ крестѣ простая надпись. Могила усажена цвѣтами. Вѣнокъ «Сѣвера» — единственный. Подлѣ великолѣпныхъ и осмысленныхъ памятниковъ отцу-историку и брату-философу, могила Соловьева-романиста производитъ слишкомъ скромное и грустное впечатлѣніе. Меньшій изъ трехъ Соловьевыхъ, которыхъ будетъ помнить исторія, онъ тѣмъ не менѣе заслужилъ по праву мѣсто рядомъ съ ними…

V.

При разсмотрѣніи сочиненій Соловьева само собою напрашивается одно естественное дѣленіе. Всякое иное было-бы искусственнымъ и дѣланнымъ. Его приходится разсматривать, какъ историческаго романиста, какъ беллетриста современности и какъ писателя ярко выраженныхъ мистическихъ задачъ. Въ письмѣ къ одному изъ своихъ критиковъ В. С. самъ намѣтилъ именно такую классификацію своего литературнаго багажа. «Въ началѣ моей литературной дѣятельности, — читаемъ здѣсь: — я поставилъ себѣ три задачи: во-первыхъ, — познакомить по возможности самый широкій кругъ читателей съ различными интересными эпохами прошлой русской жизни, изображая ихъ такъ, какъ онѣ представлялись мнѣ при свободномъ, безпристрастномъ изученіи историческихъ матеріаловъ. Во-вторыхъ, мнѣ хотѣлось изслѣдовать ходъ и развитіе мистицизма въ западно-европейскомъ и русскомъ обществѣ и написать большой романъ, гдѣ изображались-бы результаты этого мистицизма, особенно характерные въ концѣ XVIII вѣка и въ началѣ XIX-то. Въ-третьихъ, я разсчитывалъ, приблизившись къ современной эпохѣ не только самымъ ходомъ моихъ литературныхъ работъ, но и результатами личнаго жизненнаго опыта, заняться главнѣйшимъ образомъ дѣйствительностью текущихъ дней».

Выраженія самого романиста о своей задачѣ — какъ желаніи «познакомить, по возможности, самый широкій кругъ читателей съ различными интересными эпохами прошлой русской жизни», конечно, нужно принимать, какъ продиктованныя авторскою скромностью и сдержанностью. Самъ Соловьевъ не смотрѣлъ на свой трудъ, какъ на простыя популярныя иллюстраціи интересныхъ моментовъ исторіи, совершенно отстраняя отъ себя художественныя задачи и болѣе серьезныя цѣли историческаго повѣствователя, — психологическое, бытовое, нравоописательное, археологическое воспроизведеніе былой жизни. Правда, и психологія, и археологія совершенно блѣдно представлены въ его романахъ. Въ этомъ смыслѣ, повторяемъ, уже теперь онъ не можетъ дать художественнаго удовлетворенія читателю, чувствующему, что наступила несомнѣнная пора какого-то, пока еще загадочнаго, перелома въ этой области. Нельзя уже умолчать и о томъ, что многіе чисто беллетристическіе пріемы Соловьева успѣли устарѣть. Длинные историческіе монологи въ его романахъ, подчеркиванія, банальныя начала книгъ и главъ — явно выдаютъ въ В. С. писателя уже не послѣдняго дня.

Но стремленія Соловьева дать картину нравовъ и быта, освѣтить извѣстную историческую фигуру не въ бѣгломъ поверхностномъ абрисѣ, — что было-бы цѣлью простого иллюстратора, — иногда слишкомъ несомнѣнны. Тѣмъ не менѣе въ самоопредѣленіи автора «Горбатовыхъ», въ подчеркиваніи имъ разсчитанной интересности и общедоступности его романовъ дѣйствительно схвачены существенныя черты его работъ, то что дало ему популярность и вмѣстѣ то, что представляетъ и въ значительной мѣрѣ объясняетъ и его недостатки.

Съ точки зрѣнія интереса главнымъ образомъ дѣйствительно и цѣнили Соловьева читатель и критика. Если сдѣлать исключеніе для его первой повѣсти, освѣщающей, правда, очень красивую, но не представляющую въ нашей исторіи значительнаго момента поэму любви и страданій литовской княжны, — надо признать, что во всѣхъ своихъ остальныхъ романахъ писатель остановился въ самомъ дѣлѣ передъ наиболѣе эффектными и полными неподдѣльнаго интереса страницами русскаго прошлаго. Вотъ красивая исторія краткихъ дней царенія вѣнценоснаго ребенка Петра Второго, грустная поэма «разрушенной невѣсты», подвигъ великаго русскаго сердца — Наталіи Борисовны Долгорукой, и эффектнѣйшая ссылка когда-то блестящаго Меньшикова («Юный императоръ»). Вотъ страшная пора регентства нѣмецкаго временщика Бирона, съ ея ужасами, безсмысліемъ чужеземнаго ига надъ русской землей, оглушающимъ трескомъ паденія узурпатора власти и удивительной въ исторіи картиной воцаренія императрицы Елизаветы («Капитанъ гренадерской роты»). Вотъ бунты стрѣльцовъ, пытки и казни, дворцовыя нестроенія и волненія Москвы въ дни борьбы съ геніальнымъ братомъ властолюбивой «Царь-дѣвицы». Вотъ исполненная мягкой грусти исторія сватанья Алексѣя Михаиловича за Всеволодскую, картины столкновеній чванливыхъ бояръ и привыкшихъ люто «кормиться» воеводъ, сцены старинныхъ боярскихъ происковъ и тихія мечты милыхъ дѣвичьихъ душъ, выросшихъ въ скучномъ молчаніи уединенныхъ теремовъ («Касимовская невѣста»)…