Роберт Майер

Front matter

Роберт Майер

Замятин Е. И. Собрание сочинений: В 5 т. Т. 2. Русь

М., «Русская книга», 2003.

II

В глазах обывателя великие таланты и гении всегда являются чем-то вроде сумасшедших. Да так оно и есть: гений — это великое, божественное сумасшествие, когда человека целиком поглощает какая-нибудь одна художественная или научная идея, когда ради этой идеи он жертвует такими приемлемыми и понятными для всех наслаждениями и благами жизни, когда эта идея становится всем содержанием его бытия.

Так случилось и с Майером: с лета 1840 года история его жизни становится историей развития одной идеи, историей борьбы за эту идею. И естественно, что излагать дальше биографию Майера — это значит излагать биографию его идеи.

Мы уже проследили момент зарождения этой идеи. Остается указать, каково именно было ее содержание, как она развивалась и какое имела значение для науки.

Как известно, человеческий организм представляет собою подобие паровой машины. Желудочно-кишечный аппарат — это паровой котел; пища, попадающая в желудок и кишки, — это топливо, уголь. Горение угля в котле, если рассматривать этот процесс с точки зрения химии, — представляет собой соединение заключающегося в топливе углерода с кислородом воздуха. Точно так же и в человеческом организме происходит непрерывный процесс соединения заключающегося в крови кислорода с углеродом и водородом, содержащимися в пище, другими словами, тот же самый процесс горения, что и в котле паровой машины. Как котел паровой машины, так и человеческий организм заимствуют необходимый для горения кислород из окружающего воздуха: котел забирает этот кислород через топку и колосниковую решетку, человеческий организм — через легкие. Самый процесс горения, соединения с кислородом — в человеческом организме совершается в крови, причем свежую, насыщенную кислородом кровь сердце гонит по артериям, а кровь, насыщенная «дымом», углекислотой, — отводится по венам; кровь свежая, протекающая по артериям, имеет ярко-красный цвет, а кровь отработавшая, венозная, имеет цвет темно-красный, и чем больше пищи приходится поглощать человеку, чем больше образуется в нем «дыма» — тем темнее в нем венозная кровь.

На острове Яве от местных врачей Майер узнал, что бросившаяся ему в глаза яркая окраска венозной крови — под тропиками обычное явление. Отсюда Майер сделал правильный логический вывод, что явление это стоит в непосредственной связи с климатом: раз внешняя температура здесь, под тропиками, значительно выше, чем в странах с умеренным климатом, то, естественно, человеческий организм затрачивает меньше теплоты на поддержание нормальной температуры человеческого тела, стало быть, в жарком климате человеку требуется меньше пищи — в вены поступает меньше «дыма», т. е. венозная кровь меньше насыщена углекислотой; это и дает крови более светлую окраску.

Но на этом выводе — в сущности не таком уже важном и никаких особенно новых горизонтов в науке не открывающем, Майер не остановился. Он продолжал свое сравнение человеческого организма с паровой машиной. Горение угля в котле паровой машины и развивающаяся при этом теплота — служат источником энергии, пользуясь которой паровая машина производит ту или иную механическую работу. С другой стороны, известно, что процесс механической работы сопровождается повышением температуры, нагреванием: нагревается ось в колесе, нагревается холодная поковка под ударами молота. Ну а если кузнечная работа производится не паровым молотом, а вручную? Поковка все равно будет нагреваться. Но откуда же в этом случае берется теплота? Такой вопрос задал себе Майер и ответил на него: ясно, что источником теплоты в этом случае будет живой организм кузнеца. Кроме этой «внешней» теплоты, человеческий организм, как уже говорилось раньше, развивает еще и «внутреннюю» теплоту, необходимую для поддержания нормальной температуры тела.

Внутренняя теплота получается за счёт поглощаемой человеком пищи и возникающих затем процессов горения, окисления в крови: это установил еще Лавуазье. Продолжая мысль Лавуазье, Майер пришел к естественному выводу, что и «внешняя» теплота, развиваемая живым организмом, имеет своим источником все тот же самый процесс горения, окисления в крови. Дальнейшие заключения Майера связывались одно с другим с такой логической неизбежностью, с какой брошенный вверх камень неизбежно падает вниз. То, что мы называли внешней теплотой, есть теплота, развиваемая организмом при совершении какой-то механической работы. Стало быть, теплота и работа как-то могут переходить одна в другую, между ними есть какая-то связь, потому что как теплота, так и работа — одинаково являются результатом сгорания (окисления) в живом организме топлива, пищевых веществ. Но ведь один фунт угля, где бы и как бы его ни сжечь, дает всегда одно и то же неизменное количество теплоты; и один фунт хлеба или другого топлива для человеческого организма также всегда дает одно и то же количество теплоты. А если так, то ясно, что теплота и работа находятся между собой в одной и той же неизменной, выражаемой в цифрах, связи.

Все эти выводы, как звенья хорошо пригнанной железной цепи, так естественно, неразрывно, крепко входят один в другой. И когда перебираешь эти звенья, кажется прямо непонятным: отчего же другие ученые, занимавшиеся теми же самыми вопросами (например, Румфорд и Дэви — в конце 18-го века), — остановились на полдороге и не дошли до конца логической цепи? Кажется непонятным: отчего такая простая как будто идея так долго должна была созревать в недрах научной мысли? Но так бывает всегда: задним числом все великие идеи кажутся поразительно просты. Может быть, именно эта-то простота и является причиной того, что человеческий ум с таким трудом открывает их: ведь часто мы не можем найти потерянную вещь именно потому, что она лежит где-нибудь совсем на виду перед глазами.

Когда Майер пришел к своим выводам о зависимости между теплотой и работой, он сразу же понял все значение своего открытия; он почувствовал себя совершенно новым, переродившимся человеком. В одном из писем он так говорит об этом: «Я с такой страстью взялся за работу, что даже мало интересовался той далекой частью света; охотнее всего я оставался на судне, где мог беспрепятственно отдаваться своей работе и где по временам чувствовал в себе какое-то вдохновенье. Ни раньше, ни позже — ничего подобного я, насколько помню, не испытывал. Спокойная проверка говорила мне, что это — истина, и не только субъективная, но такая, которая может быть доказана объективным путем. Настанет день, когда будет совершенно ясно, что эта истина принесет пользу науке»".

Как-то сразу Майер стал старше, серьезнее, вырос на целую голову. Обрывается его наивный, сентиментальный путевой дневник, и в течение всего обратного пути с острова Явы Майер был полон одним — все той же идеей, «поразившей его, подобно молнии», как он говорит в одном из относящихся к этому времени писем.

В феврале 1841 года Майер прибыл в Голландию, а оттуда направился на родину. И дальше — картина: Майер пытается втолковать гейльброннским бюргерам всю важность и все значение своего открытия, а бюргеры мирно посасывают сигару, потягивают пиво — и в бороду себе посмеиваются над чудаком-доктором, который горячится из-за каких-то пустяков. Да и откуда, в самом деле, ученость взялась у аптекарева сына, когда всем было известно: в гейльброннской гимназии он еле-еле плелся, в самом хвосте; из университета его исключили… Среди обывателей Гейльбронна едва ли не единственным поклонником Майера оказался старший брат его Фриц; правда, и у Фрица не хватало крыльев, чтобы с высоты в полном объеме увидеть значение открытого Майером мирового закона, но Фриц понял, по крайней мере, что открытие Майера представляет собою крупное завоевание в области физиологии.

Понимающего человека пришлось Майеру искать на стороне: он вспомнил о физике Бауре, с которым жил в Париже перед своим путешествием на Яву, и написал Бауру письмо. Баур медлил с ответом. Майер волновался: как можно медлить, когда речь идет о вопросе такой важности? Майер писал Бауру одно письмо за другим. Интересно, что в первом же письме Майер, как бы предчувствуя дальнейшую судьбу своего открытия, просил своего адресата пока держать это открытие в секрете, чтобы другие ученые не стали оспаривать у него, Майера, право первенства.

К июлю 1841 года Майер изложил сущность открытого им закона о соотношении между теплотой и работой в статье «О количественном и качественном определении силы. Сочинение Ю. Р. Майера, доктора медицины и хирургии, практического врача в Гейльбронне». Статью эту Майер отправил для напечатания в «Анналы физики и химии», издававшиеся профессором Поггендорфом. Это была первая встреча гениальной ереси с косностью научной догмы. Поггендорф статьи Майера не напечатал и даже не удостоил его ответом.

Чтобы быть беспристрастным, надо, впрочем, сказать, что в этой первой статье идея Майера была облечена еще в очень мешковато, по-провинциальному сшитые научные одежды. В этой статье еще сказывался недостаток систематической научной подготовки у Майера, особенно в области математики и теоретической механики. Майер все время ошибочно говорит в этой статье о соотношении между теплотой и движением — вместо того, чтобы установить зависимость между теплотой и механической работой, как это он и сделал впоследствии. Нематематику легко смешать эти два понятия: движение и работу; между тем, если вдуматься, ясно, в чем разница. Вооруженная молотом рука движется и совершает механическую работу. Ясно: чтобы производить работу, нужно не только движение, но и рука с молотом, не только движение, скорость, но и сила. Поэтому-то в механике работой называется сила, помноженная на скорость, т. е. на расстояние, пройденное в какую-нибудь единицу времени. Теперь становится понятной ошибка Майера: он целое (работу) заменил частью (движением). И в этом основной недостаток его статьи «О количественном и качественном определении силы». Тем не менее и в этой, еще несовершенной, не вполне созревшей форме, человек со светлым, не закопченным рутиной умом мог бы увидеть зерно одной из величайших научных идей 19-го века.

Неудача с Поггендорфом не обескуражила Майера: настолько он был уверен в правильности и огромном научном значении своих выводов. Майер отправился в Тюбинген, к тамошним профессорам; но и тут рассуждение Майера слушали с улыбкой превосходства, рекомендовали ему выкинуть из головы еретические идеи и лучше почитать то, что написано по этому вопросу в учебниках. Между прочим, один из профессоров (Норремберг) очень скептически отнесся к утверждению Майера, что от движения частиц воды — например, во время бурь на море — вода нагревается. Это не подходило ни под одну из одобренных учебниками теорий — и почтенного профессора не убедило даже заявление Майера, что он не раз проделывал этот опыт у себя дома и всегда с одним и тем же результатом: вода нагревалась.

Итак, новые идеи Майера, впоследствии вошедшие в науку в виде одной из основных, всеми признанных истин, в то время были встречены как ложные, еретические. Но Майер, как и все подлинные, прирожденные еретики, был упрям и настойчив: он продолжал упорно работать над окончательным оформлением и развитием своего учения. В начале 1842 года он закончил новую статью «Заметки о силах неодушевленной природы». В этой работе Майера мы находим два крупных шага вперед: первое — то, что теперь Майер уже совершенно правильно принимает количество теплоты пропорциональным работе, причем за единицу работы он принимает работу, потребную для подъема тяжести в один килограмм на высоту одного метра; второе — то, что от неопределенного указания на некоторую зависимость между теплотой и работой Майер переходит к математическому, цифровому определению этой зависимости. Для определения этой числовой зависимости (так называемого «механического эквивалента теплоты») Майер применил гениально простой и остроумный способ. Майер взял 1 куб. метр воздуха и нагрел его на один градус, причем воздух от нагревания свободно расширялся. Затем Майер тот же самый кубический метр воздуха поместил в сосуд, сверху прикрытый поршнем, и нагревал воздух, уже не позволяя ему расширяться, а для этого на поршень сверху все время накладывались грузы. Опыт был закончен, когда температура воздуха в сосуде с поршнем тоже поднялась на один градус. Как и ожидал Майер, оказалось, что в первом случае — для нагревания на один градус воздуха, свободно расширяющегося, потребовалось затратить меньше топлива, меньше теплоты, чем во втором случае, когда воздух совершал некоторую работу (удерживая грузы, наложенные сверху на поршень). Ясно, что потребовавшийся во втором случае излишек теплоты был затрачен именно на совершение этой механической работы — поддержания наложенных на поршень грузов. В результате этого опыта Майер был первым из физиков и механиков, которому удалось установить числовое соотношение между теплотой и работой, величину «механического эквивалента теплота». Теперь с величиной этой приходится иметь дело любому ученому, занимающемуся вопросами теоретической или прикладной механики, любому технику, проектирующему паровой котел, паровую машину, двигатель внутреннего сгорания. Так окончательно сложилась и оформилась великая идея Майера: сперва — неясно мелькнувшая в детстве детская мысль о perpetuum mobile, т. е. о возможности получения работы из ничего, без постоянной затраты какой-нибудь энергии; затем — поразившее пытливый ум Майера странное явление — нагревание воды в море после бури; потом — замеченная на острове Яве яркая окраска венозной крови и все сложное, стройное логическое здание, вырастающее из этого как будто такого незначительного факта; дальше — еще не вполне оформленное учение о зависимости между теплотой и работой, изложенное в статье «О количественном и качественном определении сил»; и наконец — точные, научные выводы, подтвержденные остроумным опытом и закрепленные в цифрах. Такова «биография идеи» Майера.

Упомянутую статью «Заметки о неодушевленных силах природы» Майер отправил знаменитому немецкому физиологу Либиху. Настоящий, большой ученый — Либих сразу же понял всю ценность изложенного в статье учения Майера и не только напечатал статью в своем журнале «Анналы химии и фармации», но кроме того написал Майеру письмо, где приветствовал его открытие и советовал ему продолжать работу.

В это время Майеру было 28 лет. Судьба как будто начинала улыбаться ему. С этим успехом Майера совпало то, что ему тогда казалось удачей и в личной жизни: он полюбил девушку, получил от нее согласие быть его женой и обвенчался с ней — в том же 1842 году, когда появилась в печати его работа. Этот год можно считать вершиной счастья Майера; и отсюда постепенно начинается для него спуск вниз, длительный и скорбный крестный путь пионера — пролагателя новых путей, крестный путь человека, своевременно не оцененного эпохой, не понятого близкими.

III

Странная судьба у большинства великих людей: они на диво неудачно выбирают себе жен: у Сократа была Ксантиппа, у Гейне — Матильда, глупая, как ее попугай Коко; у Майера была своя Ксантиппа-Матильда. Это была дочь мелкого, но сколотившего изрядный капиталец гейльброннского торговца Клосса. Вместе с деньгами она принесла с собой в дом Майера атмосферу тупого, благочестивого, уверенного в непогрешимости своих мнений мещанства. Брак и семья — на всю жизнь заперли Майера в затхлую провинциальную клетку и помешали его творческому духу во всю ширь расправить свои крылья. Жена, ее отец и многочисленные родственники скоро стали открытыми врагами Майера — научного романтика, Майера, чувствовавшего за собой право на мировое признание и славу, Майера — портившего себе карьеру врача какими-то сумасбродными фантазиями. Жене Майера и его тестю больше всего принадлежит заслуга обращения философа, стремившегося лучами своей неугомонной мысли проникнуть сквозь звездные туманы вселенной, — в тихого, мирного и набожного гейльброннского обывателя.

В пору своей женитьбы Майер был городским врачом в Гейльбронне, имел недурную практику. Кое-какие средства Майер получил в наследство от своего отца. Жить было можно. Но ведь товарищи Майера давно уже имели почетные звания разных «гофратов» и нажили себе практикой хорошие деньги, а Майер с годами — в глазах гейльброннского обывателя — все не становился умнее: попрежнему возился с какими-то опытами и вычислениями, писал какие-то никому не нужные статьи и даже — смешно сказать — учился. В Гейльбронне поселился один из немногих друзей Майера, математик Баур, он занял место учителя в гейльброннской гимназии, и у него Майер брал уроки математики и механики, так как чувствовал, что по этой части в его образовании — большие пробелы.

Эти уроки несомненно сыграли свою роль и помогли Майеру так математически-ясно и стройно изложить свои мысли в новом сочинении «Органическое движение и обмен веществ». Работа эта была закончена Майером в 1844 году. В ней Майер продолжает развивать, углублять свои прежние принципы и дает широкие философские обобщения, в которых мы можем найти все основы современных научных представлений о материи и энергии. Здесь Майер устанавливает единство различных видов энергии — теплоты, магнетизма, электричества, энергии механической, энергии химических процессов — и формулирует закон, именующийся в современной науке «законом сохранения энергии», закон, который говорит, что при всех химических и физических процессах данное количество энергии сохраняет постоянную величину — изменяется лишь форма энергии. Пытливость Майера заставляет его исчерпать всякую мысль до дна, и он задается вопросом: если существует закон сохранения энергии, если энергия не может получаться из ничего — так откуда же берется энергия, заключенная в угле, энергия, заключенная в съеденной человеком пище? Ответ на это Майер дает такой же, как и современная наука: источником энергии на земле является солнце. С углем — сжигаем отвердевшие куски солнечной энергии, с хлебом — мы съедаем солнечные лучи. Уголь в незапамятные времена зеленел на земле в виде растений; растения — это резервуары, вечно поглощающие тепловую энергию солнечных лучей. Так, сложным и длинным путем, проходя через организм растительный и животный, солнечные лучи превращаются в работу человеческих рук и мозга.

Этот свой новый труд — «Органическое движение и обмен веществ» — Майер тоже направил было для напечатания в Либиховские «Анналы химии и фармации», но получил отказ. Редакция рекомендовала Майеру передать эту статью в «Анналы» профессора Поггендорфа, но после неудачного опыта с первой статьей в 1841 году Майер к Поггендорфу, конечно, уже не мог обратиться. Так в официальных ученых журналах не нашлось места для этой работы Майера; он вынужден был напечатать ее отдельной брошюрой в Гейльбронне и выпустил в свет в 1845 году. Выводы Майера расходились с современной ему наукой — расходились, как быстро мчащийся поезд расходится с неуклюже плетущейся по шоссе телегой. Но такого расхождения было достаточно, чтобы и на этот раз ученые ремесленники попытались опорочить выводы Майера: известный в то время немецкий физиолог Мюллер считал вопрос о связи между процессом горения (окисления) и механической работой — еще недостаточно выясненным, чтобы о нем можно было говорить в печати; профессор физики и химии Пфафф просто указывал, что все выводы Майера основаны на странных заблуждениях и что ошибочен самый основной тезис Майера, так как «не теплота производит движение, а наоборот движение — теплоту…».

Если такое непонимание Майер встретил в среде людей науки, то чего же можно было ждать от гейльброннских мещан? В семье на Майера стали смотреть как на человека, у которого не все дома. Вдобавок ко всему странные занятия Майера оказывались прямо убыточными: на печатание своих «нелепых сочинений» он тратил деньги, вместо того чтобы эти деньги откладывать, как подобает доброму гейльброннскому обывателю. У Майера уже были дети; хороший отец семейства думал бы о детях, а он вместо этого сочинял статьи о какой-то никому не нужной теплоте, о солнце — Бог знает о чем…

Несмотря на такую семейную обстановку, несмотря на неудачу с предыдущей статьей, Майер упорно продолжал работать. Острым логическим ножом своей мысли он анатомировал вселенную все глубже, он переходил к решению все более широких, космических задач. Если в предыдущей своей работе он остановился на мысли, что вся энергия имеет источником своим солнце, то теперь перед ним естественно встал вопрос: откуда же черпает энергию само солнце? И верный своему учению о вознйкновении тепловой энергии из механической, о возникновении тепловой энергии в результате удара одного твердого тела о другое, — Майер создал теорию о том, что температура солнца поддерживается постоянно падающими на солнце кометами, мелкими небесными телами и осколками небесных тел. Попутно Майер строит остроумную гипотезу, объясняющую загадочное явление солнечных пятен, и высказывает ряд ценных для науки соображений относительно влияния приливов и отливов на вращение земли, относительно общей суммы теплоты, заключающейся в солнце и в земле.

Наученный прежним горьким опытом, Майер и эту свою работу предпочел издать отдельной книжкой, напечатанной за собственный счет, — и это, конечно, вызвало новые на него атаки со стороны «внутренних» семейных врагов. Работа под заглавием «Опыт небесной динамики в популярном изложении» появилась в 1848 году. Это был год, когда по всей Германии гремели громы революции, — и естественно, что голос чудака, вздумавшего в такой момент рассуждать о солнце и о кометах, не был услышан. Статья Майера о небесной динамике, со всеми ее глубокими философскими выводами, была обойдена молчанием.

Тем временем колесо революции вертелось все быстрее, забирало все глубже и задело, наконец, даже такие тихие, заплесневелые уголки, как Гейльбронн. Сам Майер был слишком далек от земли, чтобы принять в революции непосредственное участие, а может быть, уже сказалось омещанивающее влияние семьи, — во всяком случае, Майер был в стороне от охватившего всю Германию движения. Но старший брат Майера с головой ушел в революцию и очутился в числе вожаков восстания в Бадене. По просьбе своей невестки, жены брата, Майер отправился в Баден, чтобы уговорить брата Фрица вернуться домой, в Гейльбронн, в лоно семьи. В Бадене, разыскивая брата, Майер попал на квартиру Зигеля, вождя баденских повстанцев; Майера заподозрили в шпионстве и чуть не застрелили: до научных заслуг Майера баденским повстанцам было так же мало дела, как мещанам Гейльбронна. Как-то Майеру все же удалось выбраться из этой передряги целым и невредимым.

Политические взгляды Майера в эти годы были, по-видимому, консервативными, и только позже, после целого ряда новых столкновений с разными бесталанными профессорами, настроение Майера стало гораздо более оппозиционным. А пока Майер оставался верен себе, верен главной задаче своей жизни: произвести революцию в науке. Нужно отметить, что во всех своих научных трудах Майер шел в ногу с демократическим духом эпохи: свои работы он писал отнюдь не для узкого класса специалистов-ученых, а писал языком популярным и предназначал их для широких масс; недаром же в последней из своих работ к заглавию «Опыт небесной динамики» Майер прибавил: «в популярном изложении». И может быть, это похищение Прометеева огня науки, чтобы принести его простым смертным, эти попытки говорить о своем учении с широкими массами чрез головы ученых чиновников, было одной из причин, что последние вскоре так набросились на Майера.

Кампания против Майера началась в мае 1849 года. Поводом послужило то, что в печати появились сведения о некоторых работах английского физика Джоуля, касающихся того же самого поднятого Майером вопроса Ж соотношении между работой и теплотой. О результатах своих опытов Джоуль впервые заявил публично (на собрании «Британской Ассоциации») в 1843 году, т. е. год спустя после появления в печати первой работы Майера. И тем не менее в докладе, представленном Французской Академии и напечатанном в ее отчетах, Джоуль утверждал, что первенство открытия зависимости между теплотой и работой принадлежит ему, Джоулю, а никак не Майеру.

В нумере аугсбургской газеты «Allgemeine Zeitung» от 14 мая 1849 года Майер напечатал коротенькую заметку, в которой, ссылаясь на даты, доказывал, что ему по праву принадлежит честь открытия этого великого физического закона о соотношении между теплотой и работой.

В течение семи лет немецкие ученые упорно не замечали работ Майера, и только теперь, после заявления Джоуля и ответа Майера, в той же самой аугсбургской газете «Allgemeine Zeitung» появилась статья о Майере. Статья эта принадлежала перу доцента Тюбингенского университета Зейфферта, но за спиной Зейфферта несомненно скрывалась вся клика консервативных профессоров захудалого провинциального университета: тюбингенские профессора решили сбить, наконец, спесь с этого зазнавшегося гейльброннского докторишки, осмелившегося утверждать, что он знает больше их, профессоров, и своими открытиями расшатывающего устои их непогрешимой школьной науки. В статье Зейфферта Майер был выставлен как малосведущий дилетант; выходило так, что никаких научных заслуг у Майера нет, никаких открытий он не сделал, и в заключение публику предупреждали, чтобы она не очень-то доверяла фантазерам вроде Майера.

Уже большим ударом для Майера было упомянутое выступление английского физика Джоуля: у Майера отнимали право на любимое детище. Но на его стороне были такие верные союзники, как факты и даты; Майер был уверен, что одного опубликования заметки в аугсбургской «Allgemeine Zeitung» будет совершенно достаточно, чтобы исчерпать вопрос и восстановить свои права. Можно себе представить, как на него подействовало появление статьи Зейфферта. Следует отметить, что Майер не принадлежал к числу тех исключительных натур, для которых достаточно собственного сознания правоты и для которых мнение других — ничто; следует вспомнить, что дома в Гейльбронне, в семье — Майер постоянно слышал одни только насмешки над своими занятиями наукой. И вот теперь — его имя было обесславлено по всей Германии: аугсбургская газетка пользовалась в ту пору большой популярностью.

Майер немедленно же написал статью, в которой возражал Зейфферту, и статью эту отправил в ту же самую аугсбургскую газету. Но редактор не хотел портить отношений с коллегией профессоров Тюбингенского университета и отказал Майеру в напечатании его статьи. Майеру оставалось единственное средство, к которому он уже и раньше прибегал для опубликования своих сочинений: он снова за собственный счет издал в Гейльбронне брошюру «Заметки о механическом эквиваленте теплоты». Пока брошюра была написана и напечатана, прошло около двух лет, и брошюра вышла только в 1851 году. В ученых кругах брошюры Майера не заметили или сделали вид, что не заметили. В широкую публику специальная, научная брошюра Майера, естественно, не могла проникнуть: в глазах этой публики Майер должен был остаться каким-то малограмотным выскочкой и чуть ли не вором научных идей, как это выходило по статьям Джоуля и Зейфферта. Для Майера создавалось безвыходное положение: противники его не принимали открытого боя. Для справедливого гнева Майера не было естественного выхода — в статьях, в полемике; Майер вынужден был молчать, и вся энергия этого гнева — если использовать научные образы, созданные Майером, — вся энергия «обратилась вовнутрь», обратилась в злой огонь, медленно пожиравший силы духа Майера.

По целым дням Майер запирался у себя наверху, в комнате, расхаживал большими шагами и по временам давал выход раздражению в крепких словах по адресу обидчиков. А внизу к шагам Майера прислушивались его жена, и его почтенный тесть, и шурья, и дети: «Наш блаженный совсем спятил. Слышите: сам с собой разговаривает?»

Если Майер спускался вниз, его же собственные дети косились на него и пересмеивались: они целиком были под влиянием матери и от старших постоянно слышали, что их отец — дурачок, полоумный. Фрау Майер неустанно пилила мужа. Были мобилизованы все гейльброннские авторитеты, чтобы обратить Майера на путь истинный: ежедневно приходили гейльброннские коллеги Майера — врачи, гейльброннские пасторы и выливали на Майера целые ведра красноречивых, практических, убедительных, трезвых, набожных, разумных доводов.

Майер не выдержал. В темную весеннюю ночь 1850 года он выбросился из окна второго этажа на мостовую. До смерти он не убился — только повредил ногу и хромал потом всю остальную жизнь. В 1851 году Майер заболел воспалением мозга; прошло оно очень скоро. Но жена Майера и его тесть решили, наконец, принять энергичные меры, чтобы излечить Майера от его «мании величия» и сделать из него нормального, добропорядочного человека. Да вдобавок этими своими постоянными крепкими словами по адресу противников Майер мог развращающим образом подействовать на детей: нельзя же в самом деле такого человека держать в порядочном доме… В 1853 году против Майера были, наконец, приняты «энергичные меры», и меры эти, как увидим дальше, достигли своей цели: неугомонный дух Майера сложил свои орлиные крылья и уселся на мирном гейльброннском нашесте.

IV

Роберт Майер — это романтик науки, Дон-Кихот физики. Как Дон-Кихот, он всю жизнь был рыцарски верен одной Дульцинее; как Дон-Кихот, он всю жизнь сражался во имя ее; как над Дон-Кихотом, над ним потешались; как Дон-Кихота, его считали помешанным. И как в Дон-Кихоте, под латами благородного и бесстрашного рыцаря было тощее, неуклюжее тело захудалого ламанчского дворянина, так и в Майере, где-то глубоко под его героическим обликом, крылся другой Майер: Майер — обыватель заросшего дремучим провинциальным мхом Гейльбронна, Майер — сын доброго гейльброннского аптекаря Христиана Майера, Майер — праправнук почтенного пастора Христофора Майера. При всем мужестве, настойчивости, последовательности — в Роберте Майере не хватало стали, лезвия. Для борьбы с его научными врагами нужны были выпады более резкие и жестокие, чем, например, написанная им для самозащиты брошюра; для борьбы с засасывавшим его провинциальным болотом нужны были средства хирургические, вплоть до разрыва с опутывавшей его, как кандалы, семьей. Но на это у Майера решительности не хватало. В натуре у него было чересчур много мягкости — это его погубило. Он был слишком силен духом и слишком высоко парил, чтобы стать подлинным рабом мещанства, но все же был недостаточно силен для того, чтобы разорвать решительно с этим мещанством. А с другой стороны — жена его была особа с характером по-мужски твердым и деспотическим, с миросозерцанием цельно-гейльброннским, без единой трещинки. Так же, как и для врагов Майера в другом, ученом лагере, — для фрау Майер в мире существовали только две категории: белое и черное, ее тупо-непогрешимые истины — и все остальное. Сомнений для нее не было никаких: это «все остальное» — заблуждения, и как таковое должно быть исправлено и подогнано под ранжир ее непогрешимых истин. Обычная судьба пророка в своем отечестве, обычная судьба романтика — быть побежденным грубой, практичной и трезвой жизнью. Такова была судьба Дон-Кихота; такова была и судьба Роберта Майера. Жена его и тесть сыграли роль бакалавра Карраска, во время шутовского турнира выбившего рыцаря ламанчского из седла, чтобы тем вернуть его в среду «нормальных» людей. Бакалавр Карраска несомненно желал Дон-Кихоту добра — того, что по его понятиям было «добром». Жена Майера и ее родственники, вероятно, тоже желали ему добра, своего «добра».

После того как Майер оправился от воспаления мозга — жена и ее родственники стали его уговаривать: «Ты болен. Тебе надо поехать посоветоваться с врачами, полечиться. Ты сам понимаешь…»

Майер — сам врач — конечно понимал, что нервы у него издерганы вконец, что ему хоть на время нужен покой, и понимал, что условия домашней жизни этого покоя ему ни в какой мере не могут обеспечить. И Майер сам добровольно (как он потом рассказывал одному из своих немногочисленных друзей — Дюрингу) отправился в Гэппинген.

Здесь была санатория и водолечебница для нервнобольных. Но врачи в Гэппингене были уже основательно подготовлены женой Майера и его тестем: врачам был приведен целый рад убедительнейших доказательств, что Майер страдает тяжелой формой мании величия и по временам буйными припадками. Заправилы гэппингенской лечебницы очень ловко убедили Майера съездить в местечко Винненталь для совета с заведующим тамошней лечебницей доктором фон Целлером. Ничего не подозревая, Майер отправился в Винненталь. Но Винненталь был для него западней: немедленно же по прибытии сюда Майера доктор фон Целлер посадил его в одиночную камеру, в отделение для сумасшедших.

Доктор фон Целлер был человек образованный, он читал статью Майера «Органическое движение в связи с обменом веществ». И потому доктор фон Целлер начал с расспросов: настаивает ли пациент на своем нелепом утверждении, что теплоту можно измерять какими-то килограммометрами? Майер, конечно, настаивал и, конечно, продолжал горячо утверждать, что именно он, Майер, открыл этот великий закон физики. Для фон Целлера это было явным доказательством, что пациент страдает манией величия и что пациент — несомненно сумасшедший: ведь то, о чем говорит Майер — «бессмысленно, как квадратура круга», так определил это ученый-психиатр. И дверь камеры прочно захлопнулась за упрямым еретиком.

Майеру все это представлялось странным недоразумением; он стал настаивать, чтобы к нему вызвали кого-нибудь из Гейльбронна, кто бы мог разъяснить, что он, Майер, вовсе не сумасшедший, — ну вот, хотя бы его жену. Но — странно — жена не приезжала, никто из Гейльбронна не приезжал. Майер вызывал к себе кого-нибудь из администрации лечебницы: никто не являлся, в коридоре тихо, только шаги служителей. В припадке отчаяния Майер стал колотить сапогом в дверь. Для фон Целлера этого было довольно, чтобы решить: пациент из камеры номер такой-то — буйный сумасшедший. Надеть на номер такой-то сумасшедшую рубаху и привязать его к «смирительному стулу». И номер такой-то скрутили и привязали.

Неизвестно, сколько времени держали Майера в сумасшедшей рубашке на этом самом «смирительном стуле». Вероятно, долго, потому что сам он впоследствии рассказывал Дюрингу, что после этой процедуры у него жестоко болела спина и во многих местах на теле были ссадины и раны от веревок. Так просвещенный психиатр лечил одного из величайших ученых 19-го века от его «заблуждений» и мании величия. Лечение это продолжалось целый год. Целый год Майер высидел в одиночной камере сумасшедшего дома. Кто-то из посетителей лечебницы заинтересовался этим пациентом и попросил разрешения взглянуть на него. Разрешение было получено, и любопытный посетитель увидел человека, физически совершенно измученного, умирающего. Прошел слух, что Роберт Майер умер; об этом появилась заметка все в той же «Allgemeine Zeitung». Майера похоронили…