Тяжелый хлеб

I.

Наступил сквернейший осенний вечер, когда наши злополучные странники подъехали к уездному городишку, от которого ждали поживы.

Все время с неба сыпался мелкий частый дождь, перемешанный со снегом, и дул холодный ветер. Когда он налетал внезапным шквалом, то словно из ведра выплескивал на бедных путников массу ледяной воды и обдавал их таким холодом, что от него дрожала даже несчастная кляча, с трудом волочившая телегу по грязи.

Ольга совершенно закоченела и ее холодные руки уже не грели тела замерзшей кошки, равно как и оно не могло согреть холодных рук Ольга. Михаил Сусликов, сидевший рядом с нею на доске, положенной в виде скамьи на края телеги, тоже не мог согреть ее объятиями своих насквозь промокших рукавов и лязгал от холода зубами не хуже голодного волка.

Что же касается Антона, приютившегося на дне телеги у их ног, то он совершенно превратился в намокшую губку, несмотря на то, что прикрылся двумя флагами и даже, в отчаянии, обручами, обмотанными красным сукном.

— Вот он и город! — заявил мужичонка, балансируя на тонкой жерди передка телеги и опираясь, словно кавалерист в стремена, растопыренными ногами в жидкие оглобли.

— Куда ехать-то?

— К постоялому! — ответил Сусликов: — где он?

— Подхлестни лошадь-то! — взмолился Антон.

— Дойдет! — успокоил его мужичонка и зачмокал губами. Лошадь снова зашлепала по грязи, с трудом волоча телегу. Справа и слева среди непроглядной тьмы мелькнули бледные огоньки, раздался охрипший собачий лай и телега въехала в город.

Прошлепав добрых десять минут по грязи, лошаденка, наконец, дотащилась до постоялого двора, приветливо выставившего, наподобие маяка, фонарь, который в непроглядной темноте ненастной ночи казался висящей в воздухе звездою, и только жалобный визг его ржавой петли о ржавый шест разрушал эту иллюзию.

Михаил Сусликов быстро соскочил с телеги и забарабанил в ворота. Через минуту из калитки вышел сгорбленный старик.

— Помещение нам, да самоварчик! — торопливо заявил Сусликов.

— А кто такие будете? — кутаясь в зипун, спросил старик.

— Артисты, представления давать! — нетерпеливо ответил Сусликов. Его ответ произвел на старика магическое действие. Он моментально бросился назад в калитку, захлопнул ее и стал криком ругаться:

— Шаромыжники! Впусти их? Вон — от ворот, не то собак спущу! Дьяволы! Тальянцы куцые!..

Сусликов побледнел и грустно взглянул на телегу.

— Поедем дальше! — молящим голосом произнесла Ольга.

Сусликов молча уселся на прежнее место, а тем временем старик надрывался за калиткою от крика.

— Я вас, оглашенные! — Узнаете собачьи зубы! Арапка, Вертун! — звал он откуда-то собак.

— Не любит! — заметил мужичонка, перебирая веревки, заменявшие вожжи; — потому, что артист, что жулик — все единственно!

— Вези, братец, к следующему! — ласково сказал Сусликов.

— Этто можно! Только все один толк: по шее! Н-нну! — крикнул он на лошадь.

— И невдомек мне этто, — рассуждал он по дороге: — теперя что я с вами сделаю, а? Теперя и меня из-за вас не пустят. Черти, право, черти…

А холодный осенний ветер все свирепее обдавал их брызгами ледяного дождя и с яростным воем метался вокруг них.

Телега снова остановилась у фонаря.

Высокий с глупой рожею парень распахнул ворота, и Сусликов облегченно вздохнул.

— Самоварчик! — сказал он, входя в просторную горницу: — да отведи, тетка, комнату!

— Сейчас, кормилец! — ласково ответила толстая баба и взялась было уже за огромный самовар, как на пороге показались: Антон с красными обручами в руках и Ольга с кошкою. Баба вдруг встрепенулась.

— Никак — фокусники будете? — спросила она, ставя самовар на место.

У Сусликова дрогнуло сердце.

— Фокусники, тетка! — сказал он и прибавил: — пусти, Христа ради! Мы тебе зла не сделаем! Смотри, какая погода!

Но баба не слушала его и, вся красная от досады, кричала:

— Вон! Сей секунд вон! Степка! Паршивец! Нешто не видел ты, что за народ? Гони их в зашей!

Высокий парень вбежал в горницу. Ольга заплакала. Сусликов торопливо повернулся к сеням.

Мужик покорно влез снова на передок телеги.

— Ишь, ведь, горемычные, словно псы какие? Везде в зашей! Вот горе-то! — говорил он и в голосе его уже слышалось сочувствие.

Ольга плакала. Ей казалось, что внутри ее все сотрясается от мучительного холода. Михаил Сусликов с тоскою думал: прогонят или нет? А Антон в мрачном отчаянии старался спрятать мокрые флаги под пальто и предлагал выбросит кошку.

— Последний, значит! Тпруу… — остановил возница лошаденку у третьего фонаря.

— Стучи! — сказал он Михаилу Сусликову: — Аверьян крут, а все же…

Сусликов дрожащей рукою стукнул в окошко. Окошко растворилось и в нем показалось суровое лицо, обрамленное седыми волосами.

— Кто будете?

— Пусти, дедушка, замерзли! Дай комнату и самовар! — взмолился Сусликов.

— Кто будете? Из каких? — сурово повторил старик.

Сусликов похолодел.

— Артисты, фокусники!

— Тальянцы, басурмане?

— Православные, дедушка, ей Богу!

— С фокусами? — спрашивал старик, грозно глядя на Сусликова.

— Известно, артисты…

— Глаза отводить умеешь?

— Не умею! Ей Богу! Мы так больше…

— Пожди! — сказал старик и отошел от окна. Сусликов замер в тоскливом ожидании, Старик вернулся.

— Православный, говоришь?

— Православный!

— А ну перекрестись.

Сусликов спал шапку и торопливо стал креститься, приговаривая:

— Пресвятая Троица, помилуй нас! Господи, очисти грехи наши! свят, свят, свят! Отче наш, иже еси на…

— Ладно! — перебил его старик: — сколько вас?

— Трое, да мужик вот!

— Тварь есть?

— Кошка!

— Пожди! — сказал старик в отошел снова, на этот раз захлопнув окошко.

— Пустит, пустит! — радостно сказал Сусликов, подходя к телеге. Ворота со скрипом распахнулись. Мужичонка задергал веревками и телега закачалась. Сусликов шел рядом.

У входа в избу стоял старик, а подле него здоровенный парень. У обоих в руках были толстые палки и, кроме того, парень держал за ошейник огромного пса, который рычал и скалил зубы.

— Забирайте вещи и прямо наверх! — распорядился старик.

Сусликов, Ольга и Антон торопливо взяли свои вещи и пошли мимо хозяев наверх по узенькой скрипучей лестнице. Старик показал им крошечную каморку в мезонине и ушел, проговорив:

— А самовар сейчас!

В крошечной каморке стояли: широкая лавка, два табурета и сосновый стол, на котором горела жестяная лампа с разбитым стеклом. Сусликов радостно вздохнул. Он торопливо устроил на лавке постель для Ольги, которая тотчас и легла на нее.

Минут через десять здоровенный парень внес самовар и грязную посуду. Сусликов занялся чаем. Ольга в полузабытье лежала на лавке, дрожа от лихорадочного озноба, Антон развязывал чемодан и доставал оттуда сухое белье, а кошка приткнулась на лавке к ногам Ольги и спала мертвым сном.

II.

Ночью с Ольгою сделался бред. Она лежала, разметавшись на лавке и, слабо отмахиваясь рукою, жалобно просила, чтобы от нее отогнали большую собаку; потом она вскрикивала и снова начинала стонать и плакать. Время от времени она раскрывала глаза и просила пить.

Когда Михаил Сусликов подавал ей питье, ему казалось, что с Ольгою сделалась горячка.

Он разбудил Антона, улегшегося на полу, зажег лампу и стал согревать водку, чтобы натереть ею Ольгу.

В дверь крепко стукнули.

— Если вы, как оглашенные, — прости Господи, — всю ночь возиться будете сейчас выгоню! — раздался сердитый голос старика.

Они замерли в страхе. В тишине громко заскрипели ступени лестницы, потом хлопнула дверь и все стихло,

Они сняли сапоги и молча, едва дыша, двигались и суетились, словно мыши.

Ольга, наконец, перестала бредить. В комнату закрался уже мутный свет серого осеннего утра. Внизу захлопали дверью и послышались голоса. Шум перешел на двор, заскрипели ворота.

Ольга крепко спала; Антон улегся на полу и захрапел; кошка, сбитая Ольгой, перешла к Антону, приткнулась головой к его лицу и снова заснула.

Сусликов разостлал на полу мокрое пальто и лег, чтобы отдохнуть; но тяжелые мысли тучей поднимались в его голове и мешали ему заснуть.

Надо непременно позвать доктора. Это — рубль. Вероятно, лекарства нужно. Надо мужичонке, который их вез, отдать два рубля; у него же всех денег четыре рубля, которые он сэкономил дорогою.

Хорошо, если Кусков сказал правду и здесь будет нажива, а если соврал?..

У Сусликова прошли мурашки по телу.

В их жизни все случается. Бывает, что один другому нарочно наврет, чтобы подвести, а потом посмеяться. Положим, Кусков приятель. Сусликов не раз выручал его из беды… а, впрочем, кто знает!..

Сусликову стадо страшно. Он быстро встал и заглянул в окно. Городишко уже проснулся. В серой мгле ненастного утра, по густой грязи широкой улицы, проходили деревенские женщины и бабы; растрепанная девчонка гнала через улицу свинью; тощая клячонка тащила бочку, едва выволакивая ее из грязи. Серенькие домики, неровным рядом протянувшиеся вдоль улицы, раскрыли ставни и дымили трубами.

Сусликов осторожно отворил дверь, спустился с лестницы и вошел хозяйскую горницу.

Это была общая комната постоялого двора.

У огромной русской печи рядком стояло шесть самоваров, покрытых зеленой грязью, и тут же подле них сидел рослый парень, поджав свои длинные ноги. Наполняя комнату треском, в огромной печи ярко горел целый костер. У края стола, видимо, хозяйка в большой квашне замешивала тесто, а на другом концом стола сидели старик-хозяин с мужичонкой и пили чай.

— Чай да сахар! — бодро сказал Сусликов, переступая порог горницы: — мир честной компании!

Никто не ответил на его приветствие; старик недружелюбно посмотрел на него и спросил:

— Чего ночью возились?

— Жена заболела! Шутка ли по такой погоде двадцать пять верст проехали!

— И то еще меня встретили, — вставил мужичонка: — не то ходом пришлось бы!

— Откудова? — спросил старик.

— Со станции! — ответил тот, взмахивая рукою: — я, значит, здеся Селиванову на станцию сундук возил, акцизному…

— Знаю! — кивнул головою старик: — для чего же приехали? — спросил он снова.

Сусликов сел на лавку и нерешительно ответил:

— Хочу здесь представления давать! С недельку поживем — да и дальше!

— Это у нас-то?

— Ты не говори, Аверьян, — вмешалась хозяйка: — у нас не хуже, чем у других! Тоже, и господа есть; опять, купечество! — говоря это, она вытащила из квашни руки и сбрасывала с растопыренных пальцев тесто, словно стряхала в квашню и господ, и купечество. Ее слова ободрили Сусликова. Он встал.

— А скажите мне, как тут доктора сыскать? Есть он здесь?

— Доктор-то? Доктор есть! — ответила хозяйка: — сейчас из ворот как выйдешь и — налево; третий дом; такой зеленый, с балкончиком; тут и доктор! А на што тебе?

— Говорил я, жена больна!..

Сусликов рассчитался с мужичонком и поспешно вышел из горницы.

Пройдя по двору, он оглянулся и с изумлением увидал позади себя рослого парня с палкою.

— Тебе чего?

— А, ничего, так, значит, приказано! — ответил парень и глупо ухмыльнулся. Доведя Сусликова до ворот, он пошел опять в избу.

— Ишь, ведь, тоже хворает! — с недоумением произнесла хозяйка, когда Сусликов вышел.

— А другой-то тальянец дома?

— Спит! — ответил парень и, присев на лавку, стал обуваться.

III.

Семен Антонович Харитонов был рожден с натурою антрепренера и артиста, — но судьба сделала из него медика, а потом устроила ему место земского уездного врача. Все же большую часть времени Семен Антонович отдавал своему истинному призванию. Среди уездной интеллигенции он устраивал концерты и спектакли, успел основать подобие клуба, прослыл весельчаком, танцором, анекдотистом и везде, где показывалась его юркая, маленькая фигура с квадратной головой, втиснутой в плечи, тотчас слышался его резкий пронзительный голос и визгливый смех.

Сусликова он приветствовал с восторженною радостью.

— Душечка, фокусник! — воскликнул он, когда узнал о профессии Сусликова: — милушка, акробат! Да я тебе такие сборы дам!.. Пойдем, пойдем!..

Его восторженный голос звенел, скрипел и свистел. Он ввел Сусликова в столовую.

— Садись чай пять! — хлопотал он: — Фроська! Подай водку и закусить!.. Да мы тут тебя! Да я тут! Ведь здесь от скуки околеешь! Грязь, дождь! Милушка ты мой! Что же ты умеешь?..

Сусликов не ожидал такого приема и немножко сбился.

— Все умеем: эквилибр знаем, огонь ем, шпаги глотаем, партер, воздушную гимнастику, кошка есть дрессированная, фокусы, анти-спирит… Доктор! — вдруг спохватился он: — я за вами: у меня жена заболела.

В это время в комнату вошла рослая баба с веселым лицом, изрытым оспою. Она внесла поднос с бутылкою водки и банкою килек. Харитонов засуетился.

— Сюда, сюда! — поманил он ее: — вот так! Теперь выпьем! Так эквилибр знаешь? Люблю! Ну, за успех! Пей!.. — он налил рюмки, чокнулся и опрокинул свою в рот. — По второй закусывать! Ну! Чеки-чок! Чеки-чок! — он чокнулся я выпил вторую. Его лицо сияло счастьем. Сусликов исправно пил, жевал скверные кильки и думал: «хороший человек! Кусков правду сказал: поживимся», потом он вспоминал про больную Ольгу и начинал звать доктора, но доктор перебивал его увлеченный своею артистическою натурою:

— Афишу вместе составим! Репетицию сделаем. Я тебе залу клубную — даром! За-жа-ри-вай!! Ну, еще по рюмочке! А что ты сейчас можешь? Покажи!

Сусликов встал, сбросил пальто, засучил рукава и, взяв со стола две вилки и нож, начал играть ими. Они плавно друг за другом поднимались на воздух и ловко падали в его руки. Слышался только равномерный лязг железа.

— Ай, ловко! Ай, молодец! — вскрикивал доктор: — а, ну-ка я?

Нож и вилка плавно упали в руку Сусликова и он передал их доктору. Доктор попробовал их бросить. Нож со звоном полетел на пол, а вилка, падая, уколола ему руку.

— Э, черт, да это трудно! — удивился он, высасывая кровь из царапины.

Сусликов опять вспомнил про Ольгу. Она лежит и стонет; скотина Антон, наверное, храпит и не слышит.

— Пошли бы со мною, господин доктор, у меня жена больна!

— А? Что с нею?

— Простудилась. Ночью жар, бредила!

— Ах ты, щучья голова! — встрепенулся доктор: — да что ж ты раньше-то не сказал! Идем, идем! Я вот сюртук надену. Афроська! — закричал он.

Афросинья внесла сюртук.

— А она что же умеет? — спросил доктор, стараясь застегнуть воротник, отчего лицо его налилось кровью.

— Все умеет. Шпаги глотает! — ответил Сусликов и подумал: «ничего не заплачу ему».

— Шпаги глотает! Интересно, интересно! Ну, пойдем! Ты где?

— На постоялом. У Аверьяна.

— У Аверьяна. Хороший мужик! Шельма только. Я лечил его бабу, а он хоть бы что… Ну идем. Афроська, дверь! — закричал он и вышел с Сусликовым на улицу.

IV.

Но поручению Аверьяна рослый парень, Никита, поджидал у ворот с палкою в руке возвращение Сусликова, но, увидев, идущего с ним доктора, спрятал палку за спину и хотел улизнуть в ворота.

— Стой, стой, каналья! — закричал на него доктор: — ты чего бежишь, за хозяина совестно? Скажи ты ему, что ежели не пришлет мне за лечение, — умирать будет, — не приду! Я только для бедных даром!

Никита молча скользнул в дверь избы.

— А ты не плати мне, — сказал доктор Сусликову, поднимаясь по лестнице: — теперь денег, чай, нет?

— Весь издержался, — сказал Сусликов.

— Ну вот, я уж потом за все разы из твоего сбора вычту! Сюда что ли?

— Сюда, сюда, — сказал Сусликов. Он распахнул дверь и пропустил вперед доктора.

Антон разбуженный шумом, сел на полу, протирая припухшие глаза. Увидев доктора, он вскочил, завернулся в свою подстилку и молча отошел в сторону. Черная кошка прыгнула в угол. Ольга повернула свое побледневшее, осунувшееся лицо к двери и слабо простонала. Маленькая каморка в миг огласилась крикливым голосом доктора.

— А вот и больная! Шпагоглотательница! Ха-ха-ха! Ну что с тобой? Простудилась, да?

Он подошел к Ольге, взял табурет и сел подле нее.

— Ну, давай пульс. Покажи язык. Так! Голова болит?

Ольга слабо простонала в ответ. Доктор придвинулся ближе.

— Ну, вы теперь уберитесь, — обратился он к Антону и Сусликову: — на двор, что ли.

Антон быстро захватил свой костюм и скрылся за дверью. Сусликов нерешительно прошел за ним. Они остановились тут же, подле двери, на площадке лестницы.

Антон сбросил с себя ковер и стал одеваться. Одеваясь, он дрожал и стучал зубами от холода. Сусликов сел на верхнюю ступеньку лестницы, и терзался тоскливым предчувствием беды. Неясный шум, раздававшийся за дверью, пугал его и заставлял вздрагивать каждую минуту; оттуда слышался голос Ольги, треск лавки, шуршание; потом раздавался резкий голос доктора, слабый голос больной — и вдруг наступала тишина. В такие мгновения Сусликову казалось, что Ольга умерла. Его сердце замирало и он холодел от страха.

Наконец дверь отворилась и из щели высунулась четырехугольная голова доктора.

— Ну, вот и все! — сказал он. Сусликов вскочил на ноги.

— Что с нею? — спросил он, входя в комнату. Антон крадучись прошел за ним.

— Простудилась и ничего больше.

— Не опасно?

— Шпаги, говоришь, глотает и то ничего, я это пустяк! — ответил доктор и засмеялся своим визгливым смехом.

Сусликов с тревогою посмотрел на Ольгу и осторожно сел подле нее. Ей видимо было лучше. Она ласково улыбнулась и сделала попытку подвинуться, чтобы дать ему больше места. Антон уселся в угол и замер в смущении; кошка прыгнула к нему на колени и свернулась комочком.

V.

Один доктор чувствовал себя превосходно. Он уселся верхом на табурете посреди комнаты, закурил папиросу и стал с жадным любопытством расспрашивать Сусликова: откуда они, что делали раньше, где были и как сошлись. Сусликов отвечал неохотно. Этот доктор только отнимал у него дорогое время; но он — человек надобный и Сусликов поневоле говорил с ним, стараясь быть любезным.

Где были? Вернее, где не были! Были они и в Петербурге, и в Москве, ездили по Волге, бывали на всех ярмарках, изъездили Литву и Царство Польское. Везде были, всего натерпелись. Вот и теперь в городе N служили в цирке у жида Хаими Буцеля. Дела шли скверно. Жид всем задолжал и задал дерка от них. Впору было умирать с голоду, да вот, слава Богу, припомнили про это местечко. Теперь, что будет?

— Вся и надежда, что на вас, доктор, — окончил заискивающим голосом Сусликов; — вы и Ольгу полечите и нам дайте кусок хлеба заработать!

Доктор почувствовал себя польщенным. Лицо его просияло.

— Уж вы будьте покойны. Залу даром дам в клубе! Афишу вместе составим! Билеты сам развезу. Три, четыре, пять сборов сделаем! Уж будьте покойны! — От его резкого голоса Ольга почувствовала нестерпимую головную боль и застонала, но ее бледные губы продолжали улыбаться. Антон улыбнулся в своем углу, а Сусликов словно ожил.

— Теперь ты только у исправника разрешение достань и — баста! — окончил весело доктор.

— Я и то хотел, сегодня же.

— Да, вот теперь враз и пойдем. Я домой: твоей Ольге лекарства сделаю, а ты к нему пойдешь, назад — ко мне зайди и лекарство возьмешь, и о деле потолкуем!

Сусликов встал.

— Иди, Антон, самовар устрой, пока без меня! Да еды добудь; я скоро.

— А что он умеет? — спросил доктор, кивнув на Антона. Антон съежился и покраснел.

— Каучук!

— Это что же?

Антон успел оправиться и ответил сам.

— С детства кости изломаны и могу гнуться во все стороны. В некоторых местах змеей зовусь, опять, человек пружина. Извольте посмотреть! — с этими словами Антон сбросил кошку, встал и подошел к доктору.

— Извольте положить руку! — предложил он ему.

Доктор с любопытством положил руку ему на бедро. Антон двинул два раза ногою. Под рукою доктора щелкнуло, и он почувствовал, как вертлуг вышел из своего гнезда и потом снова занял прежнее место.

Тем временем Сусликов наклонился к Ольге и тихо говорил ей:

— Ты поправься только, а я уж один поработаю, за всех поработаю!..

Ольга слабо улыбалась ему. Хороший он, добрый!

— Видели? — хвастливо сказал Антон.

— Удивительно! — воскликнул доктор: — ну, я для вас постараюсь! Идем теперь!

Сусликов поцеловал Ольгу в лоб и двинулся к двери.

— До свиданья! — приветливо кивал доктор: — я зайду еще! Сегодня зайду, может!

Доктор и Сусликов снова вышли на улицу. Доктор говорил без умолку.

— Теперь исправник непременно дома. Он живо позволит. Сам, собака, соскучился. Паспорта в порядке? Да? Ну и отлично. От него ко мне зайди! Я дам лекарства. О ней не думай. Лихорадка — и все. Поваляется и здорова!..

Он дошел до своего домика, показал Сусликову дорогу к исправнику и, кивнув ему головою, вошел на крылечко.

Сусликов быстро зашагал по грязной улице к дому исправника. Через десять минут он входил в открытую дверь присутствия. В темных сенях сидел сторож. В следующей комнате за длинным столом, обтянутым черною клеенкою, в мечтательной позе сидел низенького роста молодой человек с лохматою огромною головою. При входе Сусликова он повернул к нему свое лицо, напоминавшее зачумленную овцу, и уныло спросил:

— Чего?

— Господина исправника повидать, — ласково кивая головою, сказал Сусликов.

— По какому делу?

— Фокусы хочу показывать, разрешение спросить!..

Лицо молодого человека оживилось.

— Фокусы? Это весело! — сказал он, быстро вставая: — сейчас скажу! — и он шмыгнул в грязную низенькую дверь, ведущую в покои исправника.

Сусликов ждал недолго: почти тотчас маленькая дверь раскрылась снова и из нее, нагнув голову, вышел исправник. Молодой человек почтительно, осторожно шел за ним следом.

Исправник представлял собою огромного, толстого мужчину с широким обрюзглым лицом, толстым красным носом и соловыми глазами. В сюртуке нараспашку, под которым пестрела грязная ситцевая рубашка, он вошел тяжелою поступью, заложив руки за спину и сердито насупив седые брови.

Сусликов низко поклонился ему и сделал шаг вперед. Исправник окинул его своим тяжелым тусклым взглядом и грузно опустился на стул, что стоял подле длинного стола.

Молодой человек юркнул на свое место.

— Кто будешь? — спросил Сусликова исправник.

Сусликов униженно поклонился и ответил:

— Фокусник… акробат…

— Фокусник, акробат, а по-моему: жулик… угрюмо перебил его исправник. Сусликов заискивающе улыбнулся.

— Помилуйте! За что же!

— Все вы такие! С чем приехал?

— Хочу здесь несколько представлений дать. Жена больна, денег ни гроша, выехать не с чем, — проговорил Сусликов и, еще раз низко поклонившись прибавил: — ваше благородие! Смилуйтесь!

Исправник мрачно молчал, барабаня короткими пальцами по столу.

— Бумага есть?

— Все в исправности, — встрепенулся Сусликов и полез в карман за бумагами.

Исправник взял от него засаленные бумаги, развернул их и, далеко отставив от себя, стал читать их вполголоса.

— Какие же вы фокусники, черти? — проговорил он хмуро, откладывая бумаги: — коли один вот — Михаил Сусликов — слесарный подмастерье; Антон Громыхалов — маляр, а эта девка — крестьянка Крапивина? А? Какие же такие фокусники? — повторил он.

Сусликов поклонился.

— Помилуйте, Бога ради, ведь никогда нет этого, чтобы в паспорте был фокусник прописан! Завсегда так…

— Ты меня не учи! — крикнул на него исправник: — молод! Ты кто же будешь?

— Михаил Сусликов!

— Так ты выходишь слесарный подмастерье вот тебе и все! Никаких фокусов не позволю. Обман!

У Сусликова упало сердце.

— Ваше благородие! — крикнул он дрожащим голосом: — за что же? Бога ради! Жена больна, ни гроша денег. Вот у вас же Кусков…

— А ты знаешь Кускова? — перебил его исправник.

Сусликов не расслышал зловещей ноты, прозвучавшей в вопросе. Надежда оживила его.

— Как же, ваше благородие! Вместе ездили, хлеб-соль делили! Вместе…

— Воровали! — как исступленный заревел вдруг исправник и, вскочив, затопал ногами: — ага! Ты мне за него поплатишься! Он у меня, мошенник, волчью шубу из прихожей сволок, да новые валенки! Ты поплатишься! Куда он их девал, а? Куда? Не знаешь! Вот и посиди у меня в холодной. Авдюхин! — заорал он во весь голос.

Из сеней быстро выскочил, сторож, стараясь спрятать за спиною дымящуюся трубку.

— Авдюхин! — налившись кровью и сверкая глазами, кричал исправник: — сейчас этого каналью в холодную, да всю их шайку воровскую сюда! Живо! Я вам покажу!

На теле Сусликова выступил пот и облил его, словно холодною водою. Он понял, что попался, что его подвел Кусков и, бледный, испуганный, стоял перед исправником, тараща бессмысленно глаза. Но, услышав его последнее приказание, он вдруг опомнился и с криком повалился в ноги исправнику.

— Ваше благородие! Помилуйте! Пощадите! Господи, за что ж? Жена больная, денег ни гроша! Ваше благородие!! — вскрикивал он со слезами и тянулся за исправником, стараясь обнять его ноги.

— А, теперь завыл! А где Кусков?

— Да разве я знаю. Я всех знаю и его знаю, а где он? Мы все бродим! Разве я знал, что он вор, что он у вас…

— Все вы воры! Вон от меня! А к вечеру — из города! Не то перевяжу вас всех и с урядником! Вон!! — швыряя бумаги Сусликова, крикнул исправник. Сусликов не поднимался.

— Ваше благородие! — продолжал молить он: — разрешите одно представление, только одно! Господин доктор дают залу…

При слове «доктор» исправник пришел в окончательную ярость.

— Доктор! — заревел он: — и лети к своему доктору! А от меня вон! Из города вон! К вечеру, слышь! Авдюхин, черт! Да что же ты, ирод, не вытолкаешь его? Гони его в шею!

Сусликов вскочил на ноги и в тот же миг почувствовал на своем вороте руку Авдюхина.

— В шею! Вон! Чтобы к вечеру! — орал вслед исправник, топая ногами.

VI.

Сусликов очутился на грязной улице с бумагами в руках, и мужество сразу покинуло его. По лицу его потекли слезы, жгучая тоскливая боль сжала его сердце.

Господи, что теперь делать! Исправник словно сбесился. Он наверное прогонит его из города, а куда деться? Да еще с больной Ольгою… Он взмахнул в отчаянье руками и поплелся к доктору.

Доктор завтракал. Он подвязал себе под шею салфетку, нагнул голову над тарелкой и громко чавкал, когда в комнату вошел Сусликов.

Увидев его, доктор что-то промычал, тряся головою и махая руками, и начал усиленно жевать, стараясь освободить набитый рот. От этих усилий у него выступил на лице пот, а на лбу налились жилы. Наконец, он проглотил кусок и заговорил:

— Пришел? Ну, и отлично! Я тебе лекарства приготовил: будешь жене давать! Красивая шельма! — его глаза на миг прищурились: — чего стоишь, садись! Будем завтракать, выпьем. Да что с тобою? — вдруг спросил он, перебивая свою речь.

Сусликов безнадежно махнул рукою.

— Шабаш! — проговорил он.

— Что шабаш? Хуже жене? Дома был что ли?

— Крышка! — сказал Сусликов.

Доктор отложил ножик с вилкою и устремил на него недоумевающий взгляд.

— Скажешь ты, наконец, в чем дело, или нет?

Сусликов поднял голову и с отчаянием произнес:

— А то, что исправник затопал на меня, облаял всячески, а когда я про вас сказал — велел в шею вытолкать, да вместо представления сегодня же город оставить! Вот что! Крышка теперь. Жена, я, Антон, кошка — всем издыхать!

Доктор откинулся и хлопнул себя рукою по лбу.

— Ах, я телятина! — воскликнул он: — да ведь это так и должно было быть, голубчик! Он тебя сам-то не съездил? Удивительно! Ведь он мог избить тебя, как каналью; ах, я телятина!

Он встал и прошелся по комнате.

— С чего же вы не сказали, что он дерется? — произнес обидчиво Сусликов.

— Ах, ты! Да про что же я-то? Я все время это в голове имел. А тут ты, да жена твоя, да болезнь, ну — и забыл! — доктор развел руками.

— Видишь, этот боров злится на меня, обругал я его как-то. Он и свирепеет. Имени моего слышать не может. А я и забыл сказать тебе. Так-то. Да ты не бойся! Я поправлю. Я тебе устрою.

Сусликов стоял у двери, прислонясь спиною к притолоке, и охватившее его уныние сменялось злобою… Мелет этот доктор, мелет, а о деле — ничего. Так, пустой какой-то!..

— Доктор, — сказал он дрогнувшим голосом; — будьте милостивы! Помогите!

— Помогу, друг любезный, не хлопочи, а теперь выпей! Выпей для храбрости. Ну, садись…

Сусликов сел и подставил рюмку.

Доктор налил водки, чокнулся и сказал:

— Что тебя не вышлет он — это, как Бог свят! Не посмеет! Я на него казначейшу натравлю, да Селиванову. Не бойся!

Сусликов слушал его молча и пил. Долгий опыт горькой бродячей жизни показал ему, как дешевы ласковые слова и дорога ласка. Все мысли его теперь сосредоточивались на больной Ольге.

Как он увезет ее, больную, непокрытую, в такую погоду?..

— Пей, я тебе все устрою!

Доктор наливал и чокался с ним. Он был рад, что нашел развлечение в своей монотонной жизни и не отпускал Сусликова. Сусликов сидел и томился. Время шло. Наконец, он решительно поднялся со стула.

— Лекарства-то сделали?

— Вот тебе и лекарство, — уже заплетающимся языком говорил доктор, давая ему порошки и пузырек с микстурою: — порошки эти дашь и микстуру тоже, а через час снова. Она, брат встанет: не бойся! Я тебе это верно. И дело поправим! Ты не робей! — он засмеялся своим хихикающим смехом и хлопнул Сусликова по плечу.

Сусликов поспешно пошел домой и на дворе опять встретил Никиту с толстой палкою в руке. Его глупое лицо на этот раз приветливо улыбалось.

— Чего это ты за мною, словно за вором, с дубиною? — угрюмо спросил его Сусликов. Никита улыбнулся во весь рот.

— Не бойся! Этто я для блезиру только: хозяин велит. А я вам — вот! — и Никита восторженно ударил себя ладонью в грудь. На Сусликова пахнуло водкою. «Пьян, верно; и Антон тоже», — подумал он и торопливо поднялся по скрипучей лестнице. Его предположение оказалось верным.

Еще за дверью он услышал громкий, бессмысленный смех Антона, а когда вошел в комнату, то увидел, как он, связав кошке две лапы, дразнил ее куском мяса. Пьяный смех его раздавался на всю комнату; кошка билась и, волоча свои связанные ноги, громко мяукала, а Ольга лежала совершенно обессиленная, с крупными каплями пота на изнеможенном лице и при входе Сусликова, застонала.

Сусликов быстро подошел к кошке, развязал ее лапы и резко оттолкнул в сторону пьяного Антона. Антон отшатнулся, потом выпрямился и с мрачным лицом отошел в угол и сел на табурет.

Сусликов снял пальто и подошел к Ольге. Она приветливо улыбнулась ему.

— Ну, как тебе? Лучше? — спросил он, нежно кладя на ее лоб свою грубую руку.

— Лучше! — ответила она слабым голосом: — голову, разламывает только: — смерть. А тут они! Пьянство!

— Ну, вот тебе доктор лекарства дал; я сейчас. Чай не пила? Нет! Хочешь? Я мигом справлю. А что же он-то? — кивнул он на Антона.

— Да с этим… Никитою… пили, пели. Я прошу, они смеются.

Сусликов нахмурился и посмотрел на Антона.

— Что же… я тоже хочу выпить… ты, небось, с доктором-то клюнул… — пробормотал Антон, смущаясь под взглядом Сусликова. Тот махнул рукою и снова обратился к Ольге.

— Ну, я тебе лекарства дам, не робей: все поправится! Ты выздоровеешь, я тут заработаю — и мы вон отсюда! Нелегкая нас занесла сюда!

Ольга улыбнулась.

— Давай лекарство-то! — сказала она. Сусликов ожил. Ей, видимо, было лучше. У нее не было палящего жара; она улыбалась и говорила. Он вынул из кармана пальто лекарство, достал воды и помог ей принять порошок и микстуру.

— Теперь лежи, а я насчет самовара! — сказал он, укладывая Ольгу и бережно оправляя под ее головою подушку.

— А ты смотри! — обернулся он, уходя, к Антону: — не дыши, а не то — вышибу!..

Антон съежился.

Сусликов вышел на лестницу. И едва он оставил Ольгу как его снова охватила тревога. Его беспокоили и Антон, и болезнь Ольги, и положение дел, и на минуту ему показалось, что исправник сейчас пришлет к нему урядника и велит тотчас же уезжать из города. Бледный, испуганный, он сошел с лестницы и робко вошел в избу Аверьяна. Тот сидел в обществе четырех осанистых мужиков, которые в торжественном молчании чинно по очереди опускали свои ложки в огромную деревянную чашку с дымящимися щами. Хозяйка хлопотала у печки.