Общественные и политические взгляды Н. И. Тургенева в Александровскую эпоху (Шебунин) — ДО

Общественные и политическіе взгляды Н. И. Тургенева въ Александровскую эпоху.

(По неизданнымъ матеріаламъ) 1).

1) Авторъ для своей статьи пользовался неизданными матеріалами Тургеневскаго архива, хранящагося въ Академіи Наукъ. Дневники Ник. Ив. появились въ свѣтъ только въ апрѣлѣ мѣсяцѣ 1913 года.

I.

Н. И. Тургеневъ въ послѣдніе годы обратилъ на себя серьезное вниманіе нашихъ изслѣдователей и историковъ. Немило статей и замѣтокъ посвящали анализу его дневниковъ, статей и знаменитой его работы «La Russie et les Russes». Громадный Тургеневскій архивъ, изданіе котораго только начато Академіей Наукъ, привлекаетъ вниманіе не одного изслѣдователя. Но до сихъ поръ нельзя считать выясненнымъ вопросъ, какое именно мѣсто занимаетъ Н. И. Тургеневъ въ исторіи нашей политической мысли, и какихъ именно теченій ея онъ оказался предшественникомъ и піонеромъ. Довольно распространенъ взглядъ на Н. И. Тургенева, какъ на «благороднаго борща противъ крѣпостного права», піонера освобожденія крестьянъ и т. д. Это, дѣйствительно, такъ. Но тутъ еще нѣтъ никакого объективнаго выясненія. Обычное содержаніе статей объ И. И. Тургеневѣ: изложеніе его взглядовъ, восхищеніе передъ его "благородствомъ, сожалѣніе объ его умѣренности въ вопросѣ о надѣленіи крестьянъ землей, объясненія этой умѣренности «духомъ времени», который будто бы не давалъ возможности предвидѣть всѣхъ ужасовъ обезземеленія, и въ заключеніе новые восхищенія и восторги.

Слова «Н. И. Тургеневъ — благородный борецъ противъ крѣпостного права» не даютъ яснаго представленія объ этомъ дѣятелѣ. Къ противникамъ крѣпостного права можно отнести и императора Александра I-го, и графовъ Канкрана и Киселева, и Н. Тургенева, и Пестеля, и Герцена; но неужели же одинъ фактъ отрицательнаго отношенія къ крѣпостному праву можетъ объединить всѣхъ этихъ людей въ одну группу «благородныхъ борцовъ», независимо отъ уясненія вопроса объ общихъ системахъ ихъ политическаго міросозерцанія и въ частности о мотивахъ, заставлявшихъ ихъ отрицательно относиться къ крѣпостничеству? Оправданіе умѣренности Тургенева въ вопросѣ о надѣленіи крестьянъ землей «духомъ времени» не служитъ объясненіемъ, такъ какъ и тогда Пестель выдвигалъ вопросъ о радикальномъ пересмотрѣ земельныхъ, отношеній, и тогда крестьяне Якушкина предпочли крѣпостное состояніе свободѣ умирать съ голоду, которую предложилъ имъ ихъ господинъ. Да и вообще взгляды Н. И. Тургенева, какъ и всякаго другого политическаго дѣятеля, врядъ ли нуждаются въ оправданіи или обвиненіи, а требуютъ лишь объясненія и объективной оцѣнки сообразно той или иной ихъ связи съ общественными отношеніями. Мы полагали, что только подобное выясненіе всей системы политическихъ взглядовъ Н. И. Тургенева, чуждое предвзятыхъ мнѣній, можетъ способствовать пониманію дѣйствительной роли и заслуги нашего публициста въ исторіи русской политической мысли вообще и въ исторіи крестьянскаго вопроса — въ частности.

Мы ограничиваемъ свою работу рамками Александровской эпохи, такъ какъ работы Н. И. Тургенева позднѣйшаго времени («La Russie et les Russes» и публицистика «'эпохи великихъ реформъ») неоднократно уже разбирались въ нашей исторической литературѣ, да и намъ пришлось бы неоднократно повторяться. Громадный же неизданный матеріалъ дневниковъ и писемъ Александровской эпохи дастъ намъ возможность прослѣдить постепенное формированіе политическаго міросозерцанія Н. И. Тургенева и поможетъ намъ опредѣлить направленіе его мысли въ эпоху ея наиболѣе интенсивной работы.

Николай Иванычъ — сынъ знаменитаго масона и директора московскаго университета Ивана Петровича Тургенева — провелъ свою юность въ Москвѣ, гдѣ окончилъ университетскій пансіонъ въ 1806 году и университетъ, и въ Гёттингенѣ, гдѣ слушалъ университетскія лекціи въ 1808—1811 г.

Обращаясь къ этому періоду, мы не много найдемъ матеріаловъ о политическихъ взглядахъ молодого Тургенева. Сюда относятся дневники и письма, опубликованные въ 1-мъ выпускѣ издаваемаго Академіей Наукъ «Архива братьевъ Тургеневыхъ». Повидимому, въ ранней юности Н. И. Тургеневъ не особенно интересовался политикой; но въ этотъ періодъ онъ учился и мыслилъ и такимъ образомъ проходилъ первыя начала политическаго воспитанія. Поэтому мы не имѣли права проходить мимо этого періода.

Всякій, знающій Н. И. Тургенева по его работамъ «Опытъ теоріи налоговъ» и «La Russie et les Russes», удивится, узнавъ, что будущій финансистъ и экономистъ немало занимался въ юности поэзіей и не былъ чуждъ моднаго тогда сентиментально-пессимистическаго настроенія. вотъ, напримѣръ, образецъ его поэтическихъ опытовъ:

«Доверши, Судьба, мученье

Надъ несчастной головой,

Ускори ты золъ стремленье,

Перестань играть ты мной!

Коль на то, Природа злая,

Ты меня произвела,

Чтобъ, въ несчастьяхъ утопая,

Проклиналъ всегда себя,

Коль на то ты сотворила,

Чтобъ влачить мнѣ жизнь стеня,

Горе скуку довершило,

Нѣтъ несчастнѣе меня» и т. д. 1).

1) Архивъ братьевъ Тургеневыхъ. Вып. I-й. Дневники и письма Н. И. Тургенева за 1806—1811 годы (I томъ), подъ ред. и съ примѣч. Е. И. Тарасова. Изд. Отд. Рус. яз. и слов. Имп. Акад. Наукъ. СПБ., 1911 г., стр. 8.

Мы напрасно бы думали, что молодой Тургеневъ лишь въ минуты поэтическаго вдохновенія пессимистически относился къ жизни. Дневникъ его доказываетъ, что и въ другіе моменты онъ смотрѣлъ мрачно на жизнь вообще и на свою судьбу въ частности; мы сейчасъ въ этомъ убѣдимся. Теперь же пока остановимся на его занятіяхъ этого времени.

Въ этотъ моментъ онъ въ гораздо большей степени интересуется философіей, чѣмъ другими науками. На страницахъ его дневника мы находимъ замѣтки о стоикахъ, скептикахъ и др. школахъ, но не замѣчаемъ стремленія выработать философское міросозерцаніе. Замѣтки о философскихъ школахъ лишь конспекты прилежнаго ученика, критической работы ума тутъ не замѣтно. Зато молодого Тургенева живо интересуетъ вопросъ о Богѣ и о загробной жизни. Минутами овладѣваетъ имъ сомнѣніе въ существованіи Бога. Такъ въ дневникѣ отъ 14 января 1807 года онъ сообщаетъ, что «мысли атеистическія» отравляли его молитву, «бесѣдованіе съ Творцомъ Природы. Я рыдалъ, просилъ Всемогущаго, чтобъ научилъ меня вѣрить. Я говорилъ въ величайшемъ волненіи духа: Тебѣ ли, о слабый смертный, испытывать неисповѣдимое?» И далѣе вопросъ о существованіи Бога волнуетъ и смущаетъ юношу. Съ радостью ухватившись за Вольтера, котораго, кстати сказать, тупые невѣжды того времени считали атеистомъ, молодой Тургеневъ выдвигаетъ одно за другимъ возраженія противъ атеизма, смущавшаго его душу. 20-го апрѣля того же года онъ записываетъ въ дневникѣ: «Во всемъ, что существуетъ, есть выборъ. Для чего есть извѣстное число родовъ, для чего не болѣе и не менѣе? Для чего, говорить справедливый Кларкъ, планеты обращаются такимъ, а не инымъ образомъ? Я признаюсь, что между прочими доказательствами слѣдующее меня болѣе поражаетъ: Есть выборъ; слѣдственное есть существо, управляющее по Своей волѣ? (Вольтеръ изъ Homelie sur, Pateisme). Вотъ доказательство наисильнѣйшее всѣмъ безбожникамъ, и Дидеротъ не могъ бы опровергнуть его». Но чтеніе же Вольтера направляетъ религіозныя убѣжденія молодого Тургенева въ сторону деизма и заставляетъ его относиться безразлично къ офиціальнымъ церквамъ и отрицательно къ религіозному фанатизму. Онъ находить, что довольно того, что «всѣ вѣрятъ въ Единаго Бога», и объясняетъ возникновеніе религіознаго разномыслія тѣмъ, что «одни люди заставляли другихъ вѣрить еще ихъ выдумкамъ, которыя они почитали справедливыми, и думали, что всѣ, невѣрящіе тому, чему они сами вѣрятъ, — всѣ будутъ послѣ смерти осуждены; гнали ихъ» «Несчастные!» обращается Тургеневъ къ религіознымъ фанатикамъ: «вспомните, что вѣрите всѣ одному и тому же Богу, Творцу вашему и всей вселенной! Что же нужды, что одинъ поклоняется и благодаритъ его такъ, другой иначе? Наружность ничего не значитъ; лишь бы внутренность была чиста. Вы всѣ почитаете его Творцомъ своимъ и Природы, почитайте и щадите кровь вашихъ несчастныхъ собратій. Эти разсужденія довольно наивны, но какъ нельзя болѣе характерны для раціоналистическаго деизма. Единственное религіозное убѣжденіе юноши заключается, какъ видимъ, въ признаніи существованія Бога и, какъ увидимъ далѣе, загробной жизни. Всякое отрицаніе въ этой области, а равно и разработка вопросовъ культа и далѣе — отъ лукаваго, т. е. принадлежитъ къ числу человѣческихъ заблужденій. Въ другомъ мѣстѣ онъ разражается проклятіями по адресу монаховъ, называя ихъ „глупыми и злыми тунеядцами“ (хотя неожиданно заключаетъ: „Но въ Россіи монахи полезны, по причинѣ семинарій“. Изъ всѣхъ этихъ разсужденій было бы ошибочно, однако, заключать о какомъ-то особомъ религіозномъ свободомысліи Тургенева, такъ какъ въ эпоху, нами изучаемую, высшее общество въ Россіи, включая и наиболѣе консервативные его круги, было сплошь исполнено равнодушія къ господствующей церкви, и наиболѣе популярной религіи былъ деизмъ. Свои религіозные взгляды, такимъ образомъ, молодой Тургеневъ получилъ въ готовомъ видѣ изъ окружающей среды.

Мы упомянули выше, что другой стороной религіозныхъ убѣжденій Тургенева было признаніе имъ загробной жизни. Въ дневникѣ отъ 13 февраля 1807 года онъ говоритъ: „Брошенный неумолимымъ рокомъ въ безконечное пространство міра, человѣкъ вездѣ встрѣчаетъ скуку (въ самомъ обширномъ смыслѣ); для того развѣ не надобно жениться, чтобы не производить на свѣтъ себѣ подобныхъ несчастныхъ, бѣдныхъ смертныхъ. Скажи, философъ, гдѣ счастіе, гдѣ спокойствіе? Для того надобно думать, что будетъ другой свѣтъ, другая жизнь, для того, говорю, что этотъ свѣта, столь… но что скажу? нѣтъ словъ для выраженія всей скуки, всѣхъ ужасовъ, испытываемыхъ человѣками, несчастными произведеніями для сего міра“. Мы видимъ, что молодой Тургеневъ тяготится несовершенствомъ окружающей жизни и именно потому вѣритъ въ жизнь за гробомъ. Юноша вполнѣ зараженъ модной тогда сентиментально-романтической тоской по „небесной отчизнѣ“ и убѣжденіемъ въ современной безцѣльности человѣческаго существованія. Но мы бы ошиблись, если бы думали, что только слѣдованіе за модой опредѣляетъ это пессимистическое настроеніе молодого Тургенева. Нѣкоторыя мѣста изъ юношескихъ дневниковъ показываютъ, что Николай Ивановичъ прежде всего тяготился безцѣльностью личнаго своего существованія, а сопоставленіе этихъ мѣстъ съ аналогичными мѣстами изъ дневниковъ послѣдующихъ лѣтъ, когда отъ юношескаго сентиментализма не было и слѣда, показываетъ, что въ продолженіе многихъ и многихъ лѣта, основой личныхъ переживаній Тургенева была тоска по полной и дѣятельной жизни и неудовлетворенность сѣрымъ обыденнымъ существованіемъ. Въ дневникѣ 5 ноября 1806 года онъ спрашиваетъ: „Что дѣлать отъ скуки? Философствовать? наскучило. — Надѣяться? не на что. — Стрѣляться? — слишкомъ много, но самое вѣрное лекарство отъ скуки. Желать же нечего, да и нельзя. Скучно!“.

Итакъ, въ общемъ и цѣломъ міросозерцаніе юнаго Тургенева складывалось подъ непосредственнымъ вліяніемъ окружающей среды. Деизмъ, вѣра въ загробную жизнь, мрачный взглядъ на „юдоль плача“ — были восприняты отъ окружающей среды. Но, вмѣстѣ съ тѣмъ, отсутствіе сколько-нибудь дѣятельнаго стремленія къ выработкѣ цѣльнаго философскаго міровоззрѣнія навсегда наложило печать на Тургенева: онъ всю жизнь остался чуждъ склонности къ такъ называемому „отвлеченному умозрѣнію“. Воспринялъ молодой Тургеневъ нѣкоторыя другія модныя тогда воззрѣнія. Таково ходячее мнѣніе о жизни, сотласной съ природой. Въ дневникѣ отъ 1 апр. 1807 г. читаемъ: „Мнѣ кажется, что люди до тѣхъ поръ но могутъ быть счастливы (я разумѣю вообще, а не въ особенности, т. е. родъ человѣческій), пока они не придутъ въ натуральное существованіе, т. е. ножа всѣ ихъ поступки, дѣла важныя и мелкія, однимъ словомъ, все не будетъ согласоваться съ Природой“. Не остался чуждъ молодой Тургеневъ и обычному въ то время въ средней дворянской средѣ отношенію къ французской революціи. Въ тотъ же день, къ которому относится только что приведенная цитата, онъ пишетъ въ дневникѣ: „Философъ, какъ мнѣ случалось замѣчать изъ книгъ, никогда не былъ вреденъ ни обществу, ни вообще роду человѣческому“, и тутъ же приписываетъ на поляхъ: „Я не разумѣю здѣсь философовъ Французской Революціи. Это особенный родъ философовъ“. Даже годы пребыванія въ Гёттингенскомъ университетѣ не измѣнили этого отношенія. 25 дек. 1808 года послѣ лекцій проф. Герена о французской революціи ему приходятъ въ голову слѣдующія мысли: „Какъ подумаешь о людяхъ, что за звѣри! Если-бъ было теперь на свѣтѣ какое-нибудь другое существо съ разсудкомъ, непричастное всѣмъ людскимъ порокамъ; и если бы разсказать ему различныя подобныя дѣла человѣковъ, — что бы оно подумало о существахъ, которыя имѣютъ такую душу, какъ люди?“. Итакъ, размышленія о великомъ движеніи XVIII вѣка лишь наводятъ Николая Ивановича на мысли о „звѣрствѣ“ человѣческаго рода, сущность же движенія остается совершенно отъ него скрытой.

Но дневники этихъ лѣтъ свидѣтельствуютъ намъ уже о сложившемся отрицательномъ отношеніи молодого Тургенева къ крѣпостному праву. Дневникъ 1808 года полонъ замѣтокъ и конспектовъ по исторіи. И вотъ, 8 мая, говоря о положеніи невольниковъ въ древней Греціи, онъ невольно сравниваетъ его съ положеніемъ русскихъ крѣпостныхъ крестьянъ. Такъ, говоря о томъ, что рабы, нашедшіе убѣжище въ храмѣ Тезея, могли мѣнять господъ, онъ въ скобкахъ замѣчаетъ: „У насъ и этого нѣтъ!“; далѣе, касаясь запрещенія бить чужихъ невольниковъ, восклицаетъ: „Также и этого у насъ нѣтъ!“. По позднѣйшему свидѣтельству самого Н. И. Тургенева, геттингенскіе годы только укрѣпили въ немъ сложившееся у него уже съ дѣтства отрицательное отношеніе къ крѣпостничеству. У насъ нѣтъ основаній отрицать правдоподобность этого сообщенія. Умный и чуткій юноша могъ уже въ домѣ своего отца, масона и друга Новикова, почерпнуть отрицательное отношеніе къ рабству: несомнѣнно, повліяло и чтеніе Радищева, слѣды котораго находимъ уже въ раннихъ дневникахъ. Но мы рѣшительно утверждаемъ, что ни въ дневникахъ, ни въ письмахъ этого періода нѣтъ и слѣдовъ того, чтобы эта идея уже тогда стала доминирующей въ его настроеніи и занимала бы все его воображеніе. Слѣдовъ не только увлеченія, но и сколько-нибудь замѣтнаго интереса къ конституціоннымъ вѣяніямъ первыхъ лѣтъ царствованія Александра I-го также рѣшительно никакихъ нѣтъ. Да оно и неудивительно: „вѣянія“ эти задѣвали лишь верхніе слои аристократіи и, такъ сказать, скользили по поверхности жизни. Среднее же дворянство, къ которому принадлежалъ и Н. И. Тургеневъ, было имъ совершенно чуждо.

Не касаясь здѣсь подробно вопроса о занятіяхъ молодого Тургенева въ Гёттингенскомъ университетѣ, отмѣтимъ лишь, что къ этимъ годамъ относятся занятія политическими и экономическими вопросами. Въ дневникахъ мы находимъ указаніе на увлеченіе Адамомъ Смятомъ и принятіе, такимъ образомъ, взглядовъ классической политической экономіи. Въ этомъ отношеніи — надо это здѣсь отмѣтить — Гёттингенъ оказался хорошей школой для молодого Тургенева. Экономическихъ взглядовъ его мы коснемся далѣе, теперь же отмѣтимъ лишь, что именно либеральная политическая экономія съ ея лозунгами «Laissez faire, laissez passer», углубила отрицательное отношеніе Николая Ивановича ко всякаго рода принужденію въ производительной дѣятельности и зародила въ немъ симпатію къ экономическимъ реформамъ.

Заканчивая обзоръ этого періода жизни Н. И. Тургенева, повторяемъ, что первые зачатки міровоззрѣнія были имъ всецѣло восприняты отъ окружающей среды. Таковы его деизмъ, взгляды на загробную жизнь, отношеніе къ французской революціи и отрицательное отношеніе къ рабству. (Это послѣднее уже, конечно, не было тогда сильно распространено и усвоено Н. И. Тургеневымъ отъ наиболѣе близкихъ ему людей). Жившая же въ немъ потребность осмысленной жизни и занятія экономическими вопросами предохранили его отъ тупого консерватизма и зародили въ немъ симпатію, хотя пока очень неясную, къ экономическимъ реформамъ. Вмѣстѣ съ тѣмъ и характеръ ума молодого Тургенева окончательно формируется именно въ гёттингенскій періодъ: подъ вліяніемъ занятій политической экономіей онъ освобождается отъ моднаго сентиментализма, теряетъ интересъ къ религіознымъ размышленіямъ и сосредоточивается на земныхъ интересахъ, хотя и продолжаетъ тяготиться своимъ личнымъ существованіемъ.

II.

Окончивъ Гёттингенскій университетъ, Н. И. Тургеневъ появляется въ Россіи и назначается въ 1812 году членомъ ученаго бюро министерства финансовъ и комиссіи составленія законовъ. Его финансовыя и экономическія познанія уже тогда обращаютъ на себя вниманіе. Но въ концѣ 1813 года онъ получаетъ назначеніе русскимъ комиссаромъ въ центральный административный департаментъ, учрежденный союзными правительствами послѣ лейпцигской битвы, мѣстопребываніе котораго было въ главной квартирѣ. Предсѣдателемъ департамента былъ бывшій прусскій министръ и государственный дѣятель баронъ Штейнъ. Н.. И. Тургеневъ все время состоялъ при немъ и имѣлъ съ нимъ такимъ образомъ непосредственное общеніе.

Мы не имѣемъ возможности удѣлить здѣсь много мѣста изложенію государственныхъ идей Штейна, но въ виду необходимости прослѣдить вліяніе его на Н. И. Тургенева, скажемъ о немъ нѣсколько словъ.

Въ лицѣ Штейна мы видимъ государственнаго дѣятеля — попреимуществу практика. Принадлежа къ классу имперскихъ рыцарей, Штейнъ съ дѣтства унаслѣдовалъ отъ своей семьи религіозное чувство, уваженіе къ правамъ и привилегіямъ аристократіи и благоговѣніе передъ императорской властью. Изученіе англійскихъ порядковъ сдѣлало Штейна сторонникомъ идеи мѣстнаго самоуправленія, сначала въ формѣ нѣмецкихъ «историческихъ основъ»: имперскихъ рыцарей, городовъ и, въ особенности, русскихъ чиновъ; англійскій же парламентаризмъ остался имъ совершенно не замѣченъ. Какъ практикъ по-преимуществу, Штейнъ принялъ и ученіе Ад. Смита, лишь съ извѣстной оговоркой о необходимости считаться съ особенностями отдѣльныхъ странъ при проведеніи въ жизнь либеральной экономической политики, и, въ частности, — не одобрялъ полнаго уничтоженія цеховъ. Тяжелое положеніе Пруссіи, вызванное войнами, вынуждаетъ Штейна выступитъ на путь реформъ въ духѣ просвѣщеннаго абсолютизма. Теперь предпринимается реформа земскаго самоуправленія уже въ духѣ безсословности (допущеніе собственниковъ), а эдиктомъ 9 октября 1807 года устанавливается а) свободный переходъ земель и уничтоженіе различія между дворянскими и не дворянскими землями, б) уничтоженіе личной зависимости крестьянъ отъ помѣщиковъ. Тяжелое же положеніе Пруссіи въ 1808—1809 гг. дѣлало Штейна сторонникомъ идеи подоходнаго налога, уравненія въ правахъ и національнаго представительства. Объ аристократическихъ симпатіяхъ Штейна и своеобразномъ сочетаніи ихъ съ идеей безсословности Н. И. Тургеневъ впослѣдствіи писалъ: «Человѣкъ въ высшей степени образованный, въ совершенствѣ знакомый съ интересами -своей страны, г. Штейнъ могъ думать, что аристократическій принципъ съ успѣхомъ подошелъ бы къ учрежденіямъ нѣмецкаго народа. Онъ сохранилъ, безъ сомнѣнія, воспоминанія о древнихъ привилегіяхъ сословія, къ которому принадлежалъ; онъ вспоминалъ положеніе дворянъ въ имперіи тогда, когда они зависѣли лишь непосредственно отъ императора, онъ не пренебрегалъ, быть можетъ, древностью рода и владѣнія; онъ могъ гордиться подвигами предковъ, этихъ древнихъ рыцарей, которые представляются воображенію въ столь поэтическомъ видѣ». Но надо замѣтить, что никогда г. Штейнъ не былъ исключительнымъ поборникомъ аристократизма. Всѣ его идеи имѣли цѣлью общее благо всей страны, всего нѣмецкаго народа. Въ концѣ концовъ, всѣ совершенныя имъ реформы были реформы демократическія, т. е. благопріятствовали интересамъ огромнаго числа людей, и это лучшій отвѣтъ, на дѣлаемые ему упреки.

Такъ вотъ съ какимъ человѣкомъ судьба столкнула Н. И. Тургенева, вотъ какого рода дѣятель оказалъ на него, по общепринятому воззрѣнію, вліяніе. По дневникамъ Николая Ивановича мы можемъ прослѣдить, что Штейнъ произвелъ на него большое впечатлѣніе; онъ тамъ и сямъ именуетъ его «очень умнымъ человѣкомъ» и считаетъ его однимъ изъ наиболѣе полезныхъ людей того времени. Это же мнѣніе онъ сохранялъ о Штейнѣ и впослѣдствіи. Уже 31 октября 1819 года онъ писалъ брату Сергѣю Ивановичу о Штейнѣ: «увидѣвъ его, скажи ему отъ меня сердечный поклонъ и то, что я чѣмъ болѣе живу, тѣмъ болѣе увеличивается къ нему моя любовь и почтеніе. Долго будешь жить, а другого Штейна не найдешь». Такого же рода отзывы находятся и въ «La Russie et les Russes». Но чѣмъ же именно Штейнъ оказалъ вліяніе на Тургенева?

Прежде всего, мы думаемъ, что не Штейнъ способствовалъ оживленію политическихъ интересовъ Тургенева, а наступившая бурная эпоха войнъ. Война 1812 года, заставившая весь русскій народъ взяться за оружіе, имѣла сильное вліяніе на средніе слои дворянства. Тотъ фактъ, что правительство для борьбы съ внѣшнимъ врагомъ вынуждено было обратиться къ населенію, не могъ не произвести впечатлѣнія на современниковъ. Вотъ что, напримѣръ, впослѣдствіи писалъ къ императору Николаю Павловичу декабристъ Ал. Ал. Бестужевъ: «Наполеонъ вторгся въ Москву, и тогда-то народъ русскій впервые ощутилъ свою силу; тогда-то пробудилось во всѣхъ сердцахъ чувство независимости, сперва политической, а потомъ и народной. Вотъ начало свободомыслія въ Россіи. Правительство само произнесло слова: свобода, освобожденіе». Войны 1813—15 г.г., поставившія Россію лицомъ къ лицу съ Европой, имѣли также большое вліяніе на умы русской молодежи. Пребываніе заграницей, обиліе впечатлѣній и серьезная работа по политической экономіи (онъ именно въ это время работалъ надъ своей книгой «Опытъ теоріи налоговъ») — вотъ что прежде всего углубило и расширило политическій горизонтъ Н. И. Тургенева. Но ошибочно было бы предполагать, что у него теперь образовались радикальныя убѣжденія. Обратившись къ дневникамъ, увидимъ прежде всего лишь ростъ интереса къ политикѣ и затѣмъ, подъ вліяніемъ политическихъ событій, размышленія надъ вопросомъ о реформахъ. Обилію впечатлѣній, конечно, способствовали и бесѣды съ Штейномъ (вопросъ объ его идейномъ вліяніи мы пока оставляемъ въ сторонѣ) и съ другими интересными людьми. Вотъ, напримѣръ, 21 дек. 1813 г. у Н. И. со Штейномъ происходитъ первый серьезный разговоръ. «Штейнъ весьма умный человѣкъ», — записываетъ Николай Ивановичъ: — «и я съ любопытствомъ слышалъ, какъ такой человѣкъ разсуждаетъ о Россіи, хотя онъ и самъ говоритъ, что, не зная языка, онъ не можетъ имѣть яснато понятія о Россіи. Онъ говоритъ, что надобно удержать или возстановить все національное — даже русскіе кафтаны и бороды; и что надобно отвращать вліяніе иностраннаго (иностранной литературы) и проч., что по-французски русскимъ совсѣмъ не надобно учиться, развѣ только по-англійски и по-нѣмецки по причинѣ торговыхъ сношеній съ Англіей и сосѣдства съ Германіей». Далѣе разговоръ коснулся сперанскаго. Штейнъ отмѣтилъ его финансовыя заслуги: умноженіе доходовъ государства и прекращеніе выпуска ассигнацій. «Я, отдавая справедливость Сперанскому относительно его доброй воли, утверждалъ, что Сперанскій невѣдѣніемъ своимъ финансовъ и охотою къ перемѣнамъ сдѣлалъ много вреда, и что удаленіе его полезно для Россіи. Онъ-утверждалъ сему противное, говоря, что теперь для теченія дѣлъ но внутренней части Сперанскій былъ бы полезенъ въ главной квартирѣ. Какъ трудно судить о Россіи, думалъ я, даже и умнымъ людямъ». Изъ этого разговора видно, что въ началѣ пребыванія заграницей настроеніе Тургенева не было не только радикальнымъ, но даже и либеральнымъ. Н. И. раздѣлялъ общедворянское убѣжденіе о вредномъ направленіи дѣятельности Сперанскаго и ставилъ ему въ вину именно его «охоту къ перемѣнамъ». Но рядомъ съ этимъ Тургеневъ испытываетъ старую тоску по дѣятельной жизни, такъ какъ, очевидно, служба его не удовлетворяетъ, и продолжаетъ интересоваться вопросомъ о крѣпостномъ правѣ, благодаря чему его настроеніе также, какъ мы сказали выше, далеко отъ тупого консерватизма. 2 марта 1814 г. онъ обѣдаетъ у Штейна вмѣстѣ съ знаменитымъ сподвижникомъ первыхъ лѣтъ царствованія императора Александра, княземъ Адамомъ Чарторижскимъ. За столомъ происходитъ бесѣда о процессѣ ір. Орлова съ мужиками гр. Салтыкова, и, по впечатлѣнію Тургенева, собесѣдники сошлись на томъ, что врядъ ли "угнетеніе одного класса гражданъ другимъ можетъ когда-либо быть залогомъ благосостоянія великаго и нравственнаго добраго государства. 3 марта онъ встрѣчается у Штейна съ Лагарпомъ. Этотъ послѣдній заинтересовываетъ его, какъ воспитатель государя. 21-го апрѣля въ Парижѣ Тургеневъ обѣдаетъ у Лагарпа, и тотъ показываетъ ему письма къ нему императора Александра и заражаетъ это вѣрой въ реформаторскія намѣренія послѣдняго. Такимъ образомъ общеніе съ такими людьми, каковы были прусскій министръ, польскій аристократъ и швейцарскій «республиканецъ», воспитавшій русскаго самодержца, поддерживаетъ въ Тургеневѣ его стремленія къ реформамъ.

Невидимому, просвѣщенный абсолютизмъ вначалѣ наиболѣе симпатиченъ Н. И. Тургеневу. Въ дневникѣ отъ 7 янв. 1814 г. онъ заявляетъ, что государь долженъ управлять по извѣстной системѣ, что система его должна быть извѣстна народу, и тогда общественное мнѣніе можетъ оказать ему поддержку. «Бапр., пусть правительство серьезно примется за исправленіе нашихъ чиновниковъ, за отученіе ихъ отъ взятокъ. — Пусть оно примется за возвышеніе званія простого солдата и земледѣльца. Сначала мало. будетъ партизановъ, но послѣ нѣсколькихъ сильныхъ и, можетъ быть, крупныхъ поступковъ, доказывающихъ твердую волю правительства, общее мнѣніе обратится къ мнѣнію правительства, и сіе послѣднее найдетъ дѣятельнѣйшаго сотрудника въ томъ народѣ, котораго благо оно созидать желаетъ».

Но центромъ политическихъ вопросовъ момента былъ вопросъ о новомъ устройствѣ Франціи, и Тургеневъ тоже къ нему обращается. Онъ раздѣляетъ общее мнѣніе пострадавшихъ отъ континентальной блокады русскихъ помѣщиковъ о необходимости обузданія этой страны, раздѣляетъ ненависть къ Наполеону и вначалѣ ни на волосъ не подвигается! впередъ въ пониманіи французской революціи. Еще въ дневникѣ отъ 17 дек. 1913 г. онъ чертитъ планъ «обезопасенія Европы отъ Франціи». "Какое вліяніе имѣла Франція на судьбу Европы не только въ политическомъ, но и въ нравственномъ отношеніи! Итакъ, надобно, такъ сказать, обложить Францію, сколь возможно, болѣе непреодолимыми границами. Такая граница всего нужнѣе со стороны Германіи. Для этого на берегахъ Рейна должна быть создана германская держава 1-го класса подъ властью династіи, связанной родственными узами съ русскимъ царствующимъ домомъ. Такая же держава подъ управленіемъ императора австрійскаго должна быть создана въ, Италіи. Голландія тоже должна управляться родственной Россіи династіей. 5-го апрѣля въ Дилконѣ Тургеневъ записываетъ: «Vive le Roi!»

Этотъ крикъ раздался вчера, 4, апрѣля, первый разъ въ Дижонѣ, въ первый разъ послѣ 25 лѣтъ-. Я, иностранецъ, не могъ хладнокровно видѣть и слышатъ французовъ, ходящихъ съ радостными лицами по улицамъ и восклицающихъ: «Vive le Roi!», въ особенности нѣсколько даже тронулъ меня одинъ французъ, который, какъ ни(дно отъ радости, выпилъ лишній стаканъ за здоровье своего короля, пришелъ въ театръ съ пляскою, крича: «Vive le Roi! Vivent les alliés!» Итакъ, возвращеніе Бурбоновъ ничего другого не возбуждаетъ въ Тургеневѣ, кромѣ восторга передъ криками роялистовъ и умиленія передъ подвыпившими вѣрноподданными. Въ Парижѣ въ апрѣлѣ того же года парадъ русской гвардіи на мѣстѣ казни Людовика XVI вызываетъ у него слѣдующую тираду негодованія по адресу революціи и умилительный гимнъ союзникамъ: «За 25 лѣтъ народъ, пренебрегшій религію, святость нравовъ и законовъ, казнилъ тутъ невиннаго короля своего. Теперь сильнѣйшій Государь въ свѣтѣ, болѣе всѣхъ прочихъ почитающій религію, на той же самой площади, окруженный своимъ воинствомъ, благодаритъ Творца вселенной за ниспосланіе силы и крѣпости оружію его; и на мѣстѣ казни курится ѳиміамъ благодарности; и дымъ, возлетающій къ небесамъ, примиряя, наконецъ, небо съ землею, показуетъ знакъ совершеннаго избавленія и свободы свѣта. Религія и свобода восторжествовали». Итакъ, по адресу совершившаго революцію народа ничего, кромѣ словъ, о пренебреженіи религіею, нравами и законами; ни капли пониманія исторической сущности революціи; ни шага впередъ отъ. старыхъ разсужденій о «звѣрствѣ!» И въ томъ же году часто повторяющіеся моменты тоски при мысли о своей будущности и мечты о реформахъ въ Россіи. Еще 31 декабря 1813 года онъ жалуется на скуку вслѣдствіе того, что у Штейна для него мало работы, и съ тоской думаетъ «о будущей безцвѣтной жизни». 5-го же марта 1814 г. онъ приходить въ отчаяніе при мысли о Петербургѣ. онъ спрашиваетъ себя: что его тамъ ожидаетъ; и отвѣчаетъ: «холодная зима, болѣе еще холодные люди, прямыя улицы, рабство! Вотъ, гдѣ надоѣло жить мнѣ безъ радости, безъ Природы! Это не пустыя слова. Сердце обливается кровью, слезы навертываются на глазахъ при одной мысли о Петербургѣ…» Итакъ, теперь мы уже ясно видимъ, какъ мрачное настроеніе Тургенева, освободившись отъ сентиментализма, принимаетъ опредѣленную общественную окраску. Это — знакомая тоска «умной ненужности», которая впослѣдствіи такъ ярко была выражена Чаадаевымъ въ его 1-мъ «философическомъ письмѣ», и Герценомъ въ его дневникѣ. И рядомъ съ этимъ растетъ интересъ Н. И. къ внутреннимъ дѣламъ Россіи. Слава русскаго оружія обязываетъ, по его мнѣнію, правительство въ вступленію на путь реформъ. 25-го апрѣля, какъ разъ въ то самое время, когда онъ въ Парижѣ умилялся возвращенію Бурбоновъ и не находилъ ни одного слова оправданія для революціи, онъ подчеркиваетъ освободительную миссію русскаго самодержавія и ждетъ отъ него, разрѣшенія крестьянскаго вопроса. онъ предвидитъ испугъ дворянства передъ возможными безпорядками, но онъ въ нихъ не вѣритъ. «Послѣ того, что русскій народъ сдѣлалъ, что сдѣлалъ Государь, что случилось въ Европѣ, освобожденіе крестьянъ, мнѣ кажется весьма легкимъ^ и я поручился бы за успѣхъ даже скораго переворота. Духъ разума, которымъ русскій народъ стынетъ вмѣстѣ съ атмосферою, предупредитъ безпорядки. Вотъ вѣнецъ, которымъ русскій императоръ можетъ увѣнчать всѣ дѣла свои. Если онъ этого не сдѣлаетъ, то нельзя и надѣяться на такую перемѣну. Надо быть одушевленну тѣмъ духомъ, которымъ Привидѣніе одарило Александра».

Но обиліе впечатлѣній, условія возвращенія Бурбоновъ, которыхъ союзники должны были ограничить конституціонной хартіей, чтобы подсластить пилюлю, быстро двигали политическое развитіе Тургенева. Въ началѣ 1815 года, находясь въ Вѣнѣ, онъ склоненъ уже нѣсколько иначе объяснять самую побѣду надъ Франціей. 25-го февраля онъ пишетъ въ своемъ дневникѣ: «Цари восторжествовали надъ народомъ: но неблагодарность будетъ пятномъ ихъ, если они, вступая въ прежнія права свои, принесутъ съ собою и прежніе предразсудки, и прежнія несправедливости. Если народъ отдался на произволъ ихъ., то они не должны мстить такому добродушію утѣшеніемъ и хитростью…» Теперь уже Тургеневъ понимаетъ, что революціи родятся не отъ забвенія, «религіи и святости нравовъ», а отъ болѣе глубокихъ причинъ. Въ тотъ же день онъ пишетъ: «Боятся свободы книгопечатанія! Но сколько человѣкъ въ государствѣ читаютъ? Достаточно ли число ихъ для бунта? Нѣтъ. А народъ можетъ взбунтоваться не отъ брошюръ, а отъ долговременнаго угнетенія, которое онъ чувствуетъ сильнѣе, чѣмъ доводы писателей». Но онъ еще болѣе теперь превозносить русскаго царя, какъ иниціатора ограниченія власти Бурбоновъ, и думаетъ, что добрая воля монарха можетъ предупредить революцію. «Александръ утвердилъ эту свободу Франціи и сіе прежде, нежели онъ возвратилъ ей Бурбоновъ. Сіи вступили вслѣдствіе сего на французскую- землю, уже очищенные отъ всѣхъ желаній и порывовъ деспотизма, бывшаго, такъ сказать, наслѣдственнымъ достояніемъ ихъ праотцевъ. О, славная эпоха для Россіи и для русскаго царя»! Итакъ, добрая воля монарха можетъ предупредить революцію, которая родится отъ угнетенія и реакціонной политики. Въ маѣ Тургеневъ записываетъ: «Я замѣчаю, что глупыя постановленія дѣлаютъ людей глупыми. Несправедливыя и варварскія постановленія и обыкновенія бываютъ причиной бунтовъ. Тѣ лжецы или невѣжды, которые думаютъ, что, дѣлая народу добро, напр., дѣлая его свободнымъ, — можно подвинуть это къ возмущенію. Благодѣянія -со стороны правительствъ никогда не возмущаютъ народы противъ нихъ». Мы легко можемъ убѣдиться, что политическое міросозерцаніе Н. И. Тургенева насквозь раціоналистично. Реакціонную политику онъ склоненъ считать просто «глупой» и такой же «глупостью» считаетъ революцію, но полагаетъ, что вторая есть слѣдствіе первой, и что для того, чтобы избѣжать этой второй «глупости», надо не дѣлать первой, а вести себя «умно», т. е. либерально. Александръ I, воспитанникъ Лагарда, другъ Чарторижскаго, — центръ надеждъ Н. И. Тургенева. И, однако, несмотря на блестящія надежды, подаваемыя Александромъ., червь сомнѣнія гложетъ Тургенева, и 8-го апрѣля у него вырывается слѣдующее признаніе: «Печально думать объ отечествѣ! Ужасная мысль! — Что дѣлать? До чего доживемъ мы? Что мы увидимъ? Неизвѣстно! Но предчувствую мало хорошаго». Но, несмотря на это предчувствіе, все же ожиданіе безъ конца. Абсолютизмъ, вступающій на путь реформъ, — таково нынѣшнее политическое credo Тургенева. Мы видѣли, что, несмотря на болѣе глубокое, чѣмъ прежде, пониманіе революціи, она все же кажется Тургеневу «глупостью», хотя и вытекающей изъ «глупыхъ постановленій». революція продолжаетъ его путать, и когда онъ чувствуетъ непрочность Бурбоновъ на французскомъ тронѣ, онъ даетъ имъ совѣтъ «править роялистами и строгостью», такъ какъ «много безпокойныхъ умовъ, мало приверженцевъ къ Бурбонамъ». Г. Вишницеръ, приводя эти слова, находитъ ихъ «не лишенными интереса», повидимому, потому, что Н. И. «замѣчаетъ слабую привязанность къ Бурбонамъ». Но почему г. Вишницеръ, "столь аккуратно отмѣчающій все характерное для «истиннаго либерала», не увидѣлъ въ этомъ мѣстѣ не менѣе характерной боязни революціи, въ виду которой рекомендуется Бурбонамъ править «роялистами и строгостью», т. е. именно вести «глупую» политику? Не потому ли, что г. Вишницеръ зараженъ предвзятымъ отношеніемъ ко всему либеральному?

Итакъ, въ общемъ, несмотря на нѣкоторыя сомнѣнія, всѣ надежды на самодержавную власть. И далѣе почти всѣ страницы дневника 1815 и 1816 г.г. посвящаются Россіи и возможнымъ въ ней реформамъ. Въ дневникѣ 26 мая Тургеневъ говорить о своемъ намѣреніи написать что-нибудь о положеніи Россіи и средствахъ къ его улучшенію. Въ введеніи къ этой работѣ онъ хочетъ сказать объ обиліи у насъ предразсудковъ, которыми полны часто даже почтенные и хорошіе люди, благодаря чему у насъ весьма трудно исповѣдывать либеральныя идеи. Планъ работы слѣдующій: «1. Прежде можно говорить о теперешнемъ состояніи Россіи. 2. Готовъ ли народъ къ перемѣнамъ. Здѣсь надобно въ лоскъ убѣдить неимущихъ вѣры. Говорить о достоинствѣ человѣка. 3. О средствахъ улучшить состояніе гражданскаго образованія и народа. 4. О слѣдствіяхъ, отъ того произойти долженствующихъ». Вопросъ о реформахъ въ Россіи такъ интересуетъ Тургенева, что 19 октября, находясь въ Нанси, онъ уже записываетъ въ дневникѣ цѣлый планъ реформъ. «Начать должно введеніемъ законовъ, оставляя неопредѣленными состояніе крѣпостныхъ людей и предоставивъ правительству право опредѣлить отношенія крѣпостныхъ людей тогда, когда они будутъ вольными. Послѣ сего должно слѣдовать образованіе внутренняго и, въ особенности, земскаго управленія. Когда вслѣдствіе сего должности губернаторовъ и капитанъ-исправниковъ будутъ заняты порядочными людьми, тогда предоставить богатымъ дворянамъ пріобрѣтать права перовъ освобожденіемъ своихъ крестьянъ. Какую прекрасную славу русскіе вельможи симъ заслужить могутъ! Чрезъ то богатые люди соединяются съ правительствомъ для достиженія великой цѣли освобожденія. Все это надлежитъ дѣлать постепенно и такъ, чтобы предпріятіе не казалось неотмѣнно влекущимъ за собою другое. Въ особенности, не нужно терять ни мало силы державной власти прежде уничтоженія рабства. Перы не ограничатъ ея, но усилятъ». Первое, что бросается здѣсь въ глаза, это — страхъ Н. И. Тургенева передъ рѣзкой и внезапной реформой: все должно вводиться такъ, чтобы никто не замѣчалъ происходящихъ перемѣнъ. (Сравн. съ этимъ намѣреніе «негласнато комитета» 1801—1804 г.г. также вести дѣло въ темную). Николай Ивановичъ, какъ будто, забылъ, что онъ самъ только что увѣрялъ, что нововведенія никогда не бываютъ причиной бунтовъ. Постепенность реформъ такъ и бьетъ въ глаза. Освобожденіе крестьянъ, которое въ минуту увлеченія казалось Тургеневу чѣмъ-то весьма мягкимъ, теперь отодвигается вдаль. Первое мѣсто занимаетъ «образованіе внутренняго и въ особенности земскаго управленія»; совершенно неясно, въ чемъ заключается эта реформа. Ужъ не въ томѣ ли только, что «должности губернаторовъ и капитанъ-исправниковъ будутъ заняты порядочными людьми», т. е. въ вѣдомственной чисткѣ? Мысль о перахъ тоже совершенно не ясна. Первое предположеніе, приходящее въ голову, заключается въ томъ, что дворяне, освобождающіе своихъ крестьянъ, получатъ въ награду политическія права перовъ, т. е. ограничатъ самодержавную власть монарха. Но это предположеніе разбивается категорическимъ утвержденіемъ Тургенева, что самодержавіе должно остаться неограниченнымъ. Но тогда вопросъ: въ чемъ же права сословія перовъ, какъ такового? Оно призывается для содѣйствія дѣлу освобожденія крестьянъ; но какъ и въ какой мѣрѣ можетъ оно ему содѣйствовать? Въ этомъ планѣ ясно только слѣдующее: а) реформы должны производиться постепенно, б) дѣло освобожденія крестьянъ принадлежитъ правительству и дворянству въ лицѣ перовъ, в) самодержавіе остается неограниченнымъ, по крайней мѣрѣ, до уничтоженія крѣпостного права. Крестьянскій вопросъ все болѣе занимаетъ Тургенева. Въ дневникѣ отъ 30-го декабря онъ чертитъ фантастическій планъ учрежденія заемныхъ банковъ, ссужающихъ крестьянъ деньгами на выкупъ, а 31-го декабря ему приходитъ въ голову возможность другихъ средствъ. «Не помню, писалъ ли я уже въ сей книгѣ о негативныхъ средствахъ освобожденія крестьянъ. Онѣ часто представляются и легки въ исполненіи. Напримѣръ: отдѣленіе крестьянина отъ земли дѣлаетъ его свободнымъ. (Это средство еще самое строгое изъ прочихъ). Такимъ образомъ, помѣщики или совсѣмъ не будутъ брать крестьянъ къ себѣ во дворъ, или будутъ брать людей, которымъ будутъ за службу ихъ платить».