Историческое мировоззрение В. О. Ключевского

Историческое мировоззрение В. О. Ключевского

В. О. Ключевский: pro et contra, антология

СПб., НП «Апос­тольский город — Невская перспектива», 2013.

Не подлежит никакому сомнению, что быть историком или быть философом истории — это две совершенно различные вещи. История есть наука по самому существу своему конкретная, и даже более того — индивидуализирующая. Ее предметом является изучение отдельных, неповторяющихся событий, взятых во всей их единичности. Для историка не так важно то, что в различных исторических событиях оказывается сходным или общим, как то именно, что отличает их друг от друга. Вот почему в истории, в отличие от наук обобщающих, требуется от ученого одно особенное свойство: он должен быть немного и художником. Иначе ему не удастся наглядное изображение минувшей жизни в таком виде, чтобы его читатели действительно могли проникнуться ее настоящим характером. В науках обобщающих, имеющих дело не с жизнью, как она есть, но с жизнью, поскольку она укладывается в общие схемы, и потому говорящих не образами, взятыми прямо из жизни, а символами, такая художественность изображения и невозможна, и неуместна.

Напротив, философия истории или теория исторического процесса и познания есть дисциплина по существу абстрактная и систематизирующая. Она не имеет дела с единичными историческими процессами, которые представляют для нее только материал. Ее непосредственной задачей является сооружение на основании этих материалов общих схем, которые бы нам разъясняли, что представляет из себя исторический процесс вообще, где бы и при каких бы условиях он ни разыгрывался, какие в нем действуют силы, в какие сочетания вступают между собой эти силы, как познается историческая действительность и с какими специфическими затруднениями приходится считаться при ее познавании.

В. О. Ключевский в своем «Курсе русской истории» (II, 319) следующим образом характеризует эти два типа изучения действительности. «В каждом из нас есть более или менее напряженная потребность духовного творчества, выражающаяся в наклонности обобщать наблюдаемые явления. Человеческий дух тяготится хаотическим разнообразием воспринимаемых им впечатлений, скучает непрерывно льющимся их потоком; они кажутся нам навязчивыми случайностями и нам хочется уложить их в какое-либо русло, нами самими очерченное, дать им направление, нами указанное. Этого мы достигаем посредством обобщения конкретных явлений. Обобщение бывает двоякое. Кто эти мелочные, разбитые и разрозненный явления объединяет отвлеченной мыслью, сводя их в цельное миросозерцание, про того мы говорим, что он философствует. У кого житейские впечатления охватываются воображением или чувством, складываясь в стройное здание образов или в цельное жизненное настроение, того мы называем поэтом». Конечно, историк — не поэт. Но в его работе в значительной степени участвуют как раз те элементы, из которых строится поэзия. Мы требуем поэтому от историка, чтобы он был если не поэтом, то художником. Отличие историка от поэта состоит лишь в том, что историк более связан в своем творчестве. Поэт в настоящем смысле этого слова вполне свободен в полете своей фантазии. Он может сооружать какие угодно образы. Образы, создаваемые историком, не должны отступать от исторической действительности. Их назначение состоит в том, чтобы дать нам наглядное представление об этой действительности, как она была на самом деле, заставить нас самих до некоторой степени пережить ее.

Часто спорят о том, необходимо ли для историка иметь совершенно определенные соображения по вопросам теории исторического процесса и познания. Одни утверждают, что такие соображения необходимы, так как без всякой теории исторического процесса ни один мыслящий историк все равно не обойдется, и если у него не будет теории, критически проверенной, то все равно будет какая-нибудь теория доморощенная и непроверенная. Другие указывают на то, что теория исторического процесса не располагает пока положениями общепризнанными и не подлежащими сомнению. Поэтому ее построения у разных мыслителей отличаются субъективностью и могут внушить историку предвзятые идеи, которые вредно отразятся на его работе. Если же историк сам примется за разработку этих вопросов, то он вынужден будет оставить исторические занятия, так как эти занятия и исследования в области теории исторического процесса и познания, как мы сейчас констатировали, лежат совершенно в разных плоскостях мысли.

Оставляя пока этот спор в стороне, мы можем сказать лишь одно. Верно, во всяком случае, что если историк и не занимается специально и систематически исследованиями в области философии истории, то, раз он человек, глубоко вдумывающийся в свой исторический материал, без какой-либо философии истории он в конце концов не обойдется. Эта философия истории сама собою у него сложится под влиянием размышлений над теми историческими материалами, которые он будет обрабатывать. Очень возможно, что, не имея привычки к философскому абстрактно-систематизирующему мышлению, историк сам не сумеет, а может быть, и не почувствует потребности в стройной и законченной форме изложить нам свое историко-философское credo. В подобных случаях необходимо считаться с тем, что способности отдельного человека всегда односторонни. Одному дан дар ясно и систематически разбираться в отвлеченных теориях и положениях, другой не имеет этой способности в такой мере, но зато обладает художественной жилкой, помогающей ему наглядно изобразить сложные индивидуальные содержания жизни. В таком случае ученый и возьмет своей специальностью исследование индивидуальных исторических событий, а свою философию истории, которой руководится в исторических изысканиях, изложит не как систематическое учение, а как ряд попутных размышлений над фактами исторической действительности. Это не значит, однако, чтобы подобная философия истории не поддавалась систематизации. Если у самого ее творца нет охоты заняться ее систематизированием, то такая работа может быть выполнена другим лицом.

Я думаю, что полученная таким путем теория исторического процесса может представить большой интерес. После всего сказанного не приходится удивляться, почему в области философии истории обыкновенно работают не историки по специальности, а представители других дисциплин, более питающие склонность к отвлеченной мысли. Но на их работах, в силу этой же причины, может вредно отражаться присущий им схематизм мысли. Занимаясь переработкой действительности в отвлеченно-логические схемы, мы невольно поддаемся стремлению упрощать действительность во имя ее логической стройности. Поэтому системы, построенные отвлеченными мыслителями и представителями обобщающих наук, нередко страдают излишним схематизмом и не дают нам представления о жизни во всей ее сложности. Хорошим противовесом им может послужить философия истории, извлеченная из трудов настоящего историка, накопившаяся без заранее составленного плана при постоянном размышлении над вечно сменяющимися и глубоко разнообразными явлениями живой исторической действительности. Конечно, и этим путем нельзя окончательно разрешить трудных и сложных вопросов философии истории. Но добытый этим путем материал может представлять большую ценность при разработке этой дисциплины.

На той же точке зрения стоит один из самых крупных современных авторитетов в области философии истории — Генрих Риккерт1. «Сами историки, — говорить он, — далеко не всегда сознают, на каких основаниях они это делают (т. е. производят выбор и оценку исторического материала). Да и не могут этого сознавать, ибо часто они совершенно не знакомы с логической структурой своей науки, сплошь и рядом будучи уверены в том, что они далеки от всякого отнесения к ценности. Тем более важным представляется вскрыть и самым явным образом показать, какими именно предпосылками руководились они при обработке своего материала. Мы увидим при этом, что у всякого историка, в особенности если он не ограничивается уже очень специальными исследованиями, имеется своего рода философия истории, на основании которой он одни явления считает важными, другие — нет. Вскрыть подобные философии истории отдельных великих историков представляется, конечно, весьма благодарной задачей».

С такими мыслями принялся я за изучение с указанной специальной точки зрения курса русской истории нашего маститого историка В. О. Ключевского. Я старался извлечь из этого произведения историческое мировоззрение автора, пользуясь для этой цели не только тем общим очерком этого мировоззрения который самим Ключевским предпослан его курсу, но и всем остальным изложением курса. Просмотревши затем те заметки, которые у меня получились при этом чтении, я убедился в том, что их можно свести в довольно полную и, на мой взгляд, представляющую большой интерес систему исторического мировоззрения. Я сознаю, конечно, что не исчерпал того богатого материала, который дают для этого труды Ключевского. Я имею в виду, делая эту оговорку, не только то обстоятельство, что для данного очерка я ограничился только курсом русской истории и почти не привлекал других произведений; но и самый курс я, конечно, использовал не вполне, так как не мог этой работе посвятить слишком много времени. Тем не менее я считаю не бесполезной и ту работу, которую я совершил. Мы не знаем, сколько времени придется нам ждать, пока труды В. О. Ключевского будут обработаны в указанном направлении достойным их образом и с надлежащей полнотою. Пока же такая работа никем не сделана, интерес могут представить и те неполные наблюдения, которые сделаны мною и излагаются ниже, по возможности, всюду словами самого автора. Мне в нижеследующем очерке принадлежит только система расположения материала и немногочисленные критические замечания. Эти замечания могли бы, конечно, быть гораздо полнее. Но в таком случай они разрослись бы в целую систему философии истории, изложение которой в настоящем очерке не входит в мои задачи. Во всяком случае, мне кажется, что нижеследующий очерк дает не лишенный интереса материал к построению таковой системы каждым, кто интересуется относящимися сюда вопросами. Отдельные замечания нашего первоклассного историка, разбросанные по всему его обширному курсу, при таком систематическом их сопоставлении между собою, как мне кажется, очень выигрывают в яркости и поучительности.

В дальнейшем я изложу историческое мировоззрение В. О. Ключевского, поскольку оно может быть выяснено на основании указанного ограниченного материала, по следующим трем рубрикам: 1) история и ее задачи, 2) существо исторического процесса, 3) отдельные факторы исторического процесса. Как я уже сказал, я старался излагать повсюду, по возможности, подлинными словами самого историка. Ссылки на «Курс русской истории» сделаны путем указания на том — римской цифрой — и страницу — арабской. «Курсы русской истории» цитируется по первому изданию, за исключением первого тома, который я взял в третьем издании, привлекая для сравнения и первое. «Боярская дума» цитирована по четвертому изданию.

I. История и ее задачи. «Содержанием истории как отдельной науки, специальной отрасли научного знания, служит исторический процесс, т. е. ход, условия и успехи человеческого общежития или жизнь человечества в ее развитии и результатах. Человеческое общежитие — такой же факт мирового бытия, как и жизнь окружающей нас природы, и научное познание этого факта — такая же неустранимая потребность человеческого ума, как и изучение жизни этой природы» (I, 2). «По условиям своего земного бытия человеческая природа как в отдельных лицах, так и в целых народах раскрывается не вся вдруг, целиком, а частично и прерывисто, подчиняясь обстоятельствам места и времени». «Мы хотим знать по этим сочетаниям и положениям, как раскрывалась внутренняя природа человека в общении с людьми и в борьбе с окружающей природой; хотим видеть, как в явлениях, составляющих содержание исторического процесса, человечество развертывало свои скрытые силы… познать самих себя, свои внутренние свойства и силы, чтобы по ним устроить свою земную жизнь» (I, 7). По условиям места и времени «отдельные народы, принимавшие наиболее видное участие в историческом процессе, особенно ярко проявляли ту или другую силу человеческой природы» (I, 7).

Но на этот процесс можно смотреть с двоякой точки зрения. Можно интересоваться, во-первых, определением степени выработки человека и человеческого общежития; это — предмет истории культуры или цивилизации. Можно, напротив, обращать внимание на природу и действие исторических сил, строящих человеческие общества; это — задача исторической социологии. (I, 3-4). «Из науки о том, как строилось человеческое общежитие, может со временем — и это будет торжеством исторической науки — выработаться и общая социологическая часть ее, — наука об общих законах строения человеческих обществ, приложимых независимо от преходящих местных условий» (I, 9; ср. по 1-му изд. I, 17). История отдельного народа, взятая как самостоятельный предмет изучения, открывает больше приложения второй точке зрения, чем первой, ибо на отдельном народе легко прослеживать силы, строения его истории; что же касается культурных завоеваний, то они составляют дело совместной работы многих народов и их легче проследить при изучении всеобщей истории (I, 4-6).

В этом различие истории как науки, которая дает материал для построения общей социологии, и истории как дисциплины, знакомящей нас с процессом выработки человека, создания культуры, я не могу не отметить мыслей, родственных тем, которые в последнее время защищает Риккерт. История, с одной стороны, интересна для нас как средство для целей другой науки — социологии, принадлежащей к типу наук обобщающих; с другой стороны, та же история важна и сама по себе как наука о единичном индивидуальном процессе выработки культурных ценностей. Местную историю В. О. Ключевский считает наиболее пригодной для изучения с первой из указанных точек зрения. Но следует отметить, что история русского народа не утратила в его изложены и того значения, которое она должна иметь сама по себе, независимо от ее значения для социологии. Курс русской истории нашего автора является крупным вкладом в историю культурных ценностей, поскольку в процесс их выработки и усвоения участвовал русский народ.

II. Существо исторического процесса. Идеи имеют первостепенное значение в историческом процессе. «Я не знаю общества, свободного от идей, как бы мало оно ни было развито. Само общество это уже идея, потому что общество начинает существовать с той минуты, как люди, его составляющее, начинают сознавать, что они — общество» (I, 29). Соответственно с этим, начало истории народа следует искать в памяти самого народа. Первое, что о себе запомнил народ, и должно указать путь к началу его истории… В народной памяти обыкновенно надолго удерживаются события, которые впервые коснулись всего народа, в которых весь он принял участие и через это совокупное участие впервые почувствовал себя единым целым (I, 190—121). Военный союз восточных славян на Карпатах в V веке под предводительством князя дулебов и есть факт, который можно поставить в самом начале русской истории (I, 126).

Но не все идеи составляют достояние истории. Есть идеи, которые удержали характер личного достояния, не получили общественного характера; эти идеи проявляются в памятниках науки и литературы, в произведениях уединенной мастерской художника или в подвигах личной самоотверженной деятельности в пользу ближнего (I, 29). Напротив, другие идеи стали общественным достоянием. Чтобы личная идея получила значение общепризнанного правила или убеждения, нужен целый прибор средств, поддерживающих ее обязательное действие, — общественное мнение, требование закона или приличия, гнет полицейской силы. Только такие идеи становятся историческим фактом, так как история имеет дело не с человеком, а с людьми, ведает людские отношения, предоставляя одиночную деятельность человека другим наукам (I, 30). Не всякая идея попадает в исторический процесс, а попадая, не всегда сохраняет свой чистый первоначальный вид (I, 32). Таким образом, следует различать: 1) идеи необработанные, сырые идеи, не ставшие историческими фактами (I, 31, 33); 2) идеи исторические, среди которых различаются идеи реализовавшиеся, счастливые или деловые, отобранные жизнью (I, 31-2), и идеи, родившееся как выражение протеста против существующего порядка и затем усвоенные обществом (1, 33-34).

Идея, добившаяся общественного признания, становится руководительницей политики, законодательства или хозяйственная оборота (1, 31). Поэтому главнейшим предметом истории являются факты экономические и политические (1, 26). Изучению этих фактов почти целиком посвящен и курс и другие труды В. О. Ключевского (ср. оговорки в т. I, 36-38).

Обыкновенно в истории политические факты вытекают из экономических, как их последствия: господствующий капитал становится источником власти, его операции соединяются с привилегиями, его владельцы образуют правительство, экономические классы превращаются в политические сословия. Но бывает и обратное явление. Например, завоевание может привести к такому положению, когда политическая сила изменяет ход экономической жизни и развития страны (см. «Боярская Дума», стр. 7-9). «Политический порядок в своем окончательном виде всегда отражает в себе совокупность и общий характер частных людских интересов и отношений, которые он поддерживает и на которых сам держится» (I, 432). Из изложенного не следует, однако, что весь ход истории определяется людскими планами. В истории имеют место условия, «действующие помимо сознания людей, захваченных их действием» (I, 45). «В людских делах есть своя внутренняя закономерность, не поддающаяся усмотрению людей, которые их делают, и обыкновенно называемая силою вещей» (III, 164). Существует особая историческая логика, физиология народной жизни (IV, 60). Поэтому сами идеи часто возникают у людей под гнетом независящих от них условий. Это обнаруживается на ряде исторических примеров. Так, «в удельное время центральное управление было собственно дворцовым, ограждало и проводило личные и хозяйственные интересы удельного князя. С половины XV века в Московском государстве оно постепенно выходит из тесной сферы княжеского дворцового хозяйства и приноравливается к потребностям общегосударственным, усваивает задачи общенародного блага. Разумеется, эта перемена не была следствием какого-либо перелома в политических понятиях московского государя и московского правительственного класса. Наоборот, сами эти понятия изменились под влиянием перестройки управления, вынуждавшейся ходом дел, как говорится, силою вещей. Этот процесс, как бы сказать, исторического вымогания новых понятий особенно наглядно отразился на переменах, происшедших в областном управлении Московского государства с половины XV века. Здесь сквозь новые государственные нужды в усложнявшихся правительственных учреждениях и отношениях пробиваются непривычные для тогдашних умов идеи о различии общих и местных интересов, центра и областей, о необходимости надзора за местными властями и о способах регулирования их деятельности. Эти идеи носят еще первичный, элементарный характер, представляются частичными попытками, однако они постепенно складываются в целый план, направленный к стеснению, а потом и к отмене кормления. Так, должности по областному управлению, бывшие удельными средствами содержания служилых людей, преобразовались в местные органы центрального управления» (II, 445—446). Такими же красками изображена и преобразовательная деятельность Петра I. «Мы склонны думать, что Петр I и родился с мыслью о реформе, считал ее своим провиденциальным призванием, своим историческим назначением. Между тем у самого Петра незаметно долго такого взгляда на себя. Его не воспитали в мысли, что ему предстоит править государством никуда негодным, подлежащим полному преобразованию… Он просто делал то, что подсказывала ему минута, не затрудняя себя предварительными соображениями и отдаленными планами, и все, что он делал, он как будто считал своим текущим очередным делом, а не реформой: он и сам не замечал, как этими текущими делами он все изменял вокруг себя, и людей и порядки… Только разве в последнее десятилетие своей 53-летней жизни, когда деятельность его уже достаточно себя показала, у него начинает высказываться сознание, что он сделал кое-что новое и даже очень не мало нового. Но такой взгляд является у него, так сказать, задним числом, как итог сделанного, а не как цель деятельности. Петр стал преобразователем как-то невзначай, как будто нехотя, поневоле. Война привела его и до конца жизни толкала к реформам» (IV, 272—273). Так получаются исторические положения, характеризующиеся тем, что внешние учреждения и формы опережают появление соответствующих понятий, оказываются еще не наполненными содержанием. «Учреждения сами по себе только формы; для успешного их действия необходимо еще содержание, необходимы понятия, помогающая их деятелям уяснять себе их смысл и назначение, необходимы, наконец, нормы и нравы, направляющие их деятельность. Все это не дается сразу в готовом виде, а вырабатывается напряженной мыслью, трудным, подчас болезненным опытом. Московские государственные учреждения были готовы, когда угасала старая династия; но готовы ли были московские государственные умы к тому, чтобы вести в них дела согласно с задачами государства, в целях народного блага?.. В будничном обиходе, в ежедневном обороте понятий и отношений господствовала еще старая удельная норма, служившая реальной, исторически сложившейся основой этой власти и состоявшая в том, что государство московского государя считалось его вотчиной, наследственной собственностью. Новые политические понятия, навязавшиеся ходом событий, неподатливое мышление перегибало в сторону этой привычной нормы… Так основные элементы государственного порядка еще не поддерживались соответственными их природе понятиями. Формы государственного строя, складывавшиеся исторически, силой стихийной закономерности народной жизни, не успели наполниться надлежащим содержанием, оказались выше наличного политического сознания людей, в них действовавших» (III, 15-17). В ту же эпоху «наблюдения над торгово-промышленной оборотливостью и мастеровым умением иноземцев и настойчивые указания своих торговых людей, внушенные такими же наблюдениями, постепенно вовлекали московских финансистов в круг незнакомых им народно-хозяйственных понятий и отношений и против их воли расширяли их правительственный кругозор, навязывали им трудные для их умов мысли, что возвышению налогов должен предшествовать подъем производительности народного труда, а для того он должен быть направлен на новые доходные производства, на открытие и разработку втуне лежащих богатств страны, для чего нужны мастера, знания, навыки, организация дела» (III, 345). Люди XVII века вообще «подготавливали не столько самую реформу, сколько себя самих, свои умы и совести к этой реформе, а это менее видная, но не менее трудная и необходимая работа» (III, 465). По поводу договора, на котором 17 августа 1610 года Москва присягнула Владиславу, делается следующее замечание. «Первостепенные бояре вычеркнули статью о возвышении незнатных людей по заслугам, заменив ее новым условием, чтобы „московских княжеских и боярских родов приезжими иноземцами в отечестве и в чести не теснить и не понижать“. Высшее боярство зачеркнуло и статью о праве московских людей выезжать в чужие христианские государства для науки: московская знать считала это право слишком опасным для заветных домашних порядков. Правящая знать оказалась на низшем уровне понятий сравнительно с средними служилыми классами, своими ближайшими исполнительными органами — участь, обычно постигающая общественные сферы, высоко поднимающиеся над низменной действительностью» (III, 52-3).

Рассуждая о территориальных приобретениях московских князей в XV и начале XVI века, Ключевский изображает процесс трудного и медленного развития в сознании тогдашних деятелей соответственных политических идей. «Указанный факт заметно отразился на политическом самосознании московского государя и великорусского общества. Мы не можем, конечно, ожидать, чтобы новое положение, в каком очутился московский государь, как бы сильно оно ни почувствовалось, тотчас вызвало в московских правительственных умах соответственный ряд новых и отчетливых политических понятий. Ни в одном тогдашнем памятнике мы не найдем прямого и цельного выражения понятий, отлагавшихся в умах под влиянием изменившегося положения. Тогдашние политические дельцы не привыкли в своей деятельности не исходить из отвлеченных теорий, ни быстро переходить от новых фактов к новым идеям. Новая идея развивалась туго, долго оставаясь в фазе смутного помысла или шаткого настроения. Чтобы понять людей в этом состоянии, надобно искать более простых первичных проявлений человеческой души, смотреть на внешние подробности их жизни, на костюм, по которому они строят свою походку, на окружающую их обстановку по которой они подбирают себе осанку: эти признаки выдают их помыслы и ощущения, еще неясные для них самих, не созревшие для более понятного выражения. Почувствовав себя в новом положении, но еще не отдавая себе ясного отчета в своем новом значении, московская государственная власть ощупью искала дома и на стороне форм, которые бы соответствовали этому положению, и, уже облекшись в эти формы, старались с помощью их уяснить себе свое новое значение. С этой стороны получают немаловажный исторический интерес некоторые дипломатические формальности и новые придворные церемонии, появляющиеся в княжение Ивана III» (II, 147-8).

При таких условиях часто действия исторических лиц вызывают последствия, непредвиденные для них самих. Непредвиденным следствием поместной системы, увлекшей из города в деревню массу служилых людей и лишившей городских ремесленников целого класса заказчиков и потребителей, явился медленный, зяблый рост наших городов и городской промышленности в XVI и XVII веках (II, 303). Успехи Богдана Хмельницкого «превзошли его помышления: он вовсе не думал разрывать с Речью Посполитой, хотел только припугнуть зазнавшихся панов, а тут после трех побед почти вся Малороссия очутилась в его руках. Он сам признавался, что ему удалось сделать то, о чем он и не помышлял» (III, 148). В XVII веке «московское правительство и общество почувствовали настоятельную нужду в военной и промышленной технике Западной Европы, даже решимость поучиться той и другой. Может быть, в первое время ничего, кроме этой техники, и не требовалось насущными потребностями государства; но общественное движение, раз возбужденное известным толчком, обыкновенно на самом ходу осложняется новыми мотивами, влекущими его дальше намеченного предела» (III, 346-7). О реформе Петра говорится: «Не достигнув всего, к чему направлялась реформа, она принесла или подготовила много такого, чего не предвидел преобразователь и чему, может быть, он не был бы рад, если бы предвидел» (IV, 294).

Иногда в этом сложном процессе жизнь «целесообразно перерабатывает самые рискованные мероприятия законодателей» (IV, 139). Так введенная Петром I подушная подать привела к расширению площади крестьянской запашки. Так народная жизнь вложила со временем смысл в ту законодательную фикцию, которой представляется ревизская душа (IV, 182). Но тот же процесс приводит и к тому, что известная мера порождает последствия, прямо ей самой противоположные, и таким образом возникают исторические антиномии. Так условия, расстраивающие очередной порядок владения киевских князей, вытекали из его же оснований и были средствами, к которым прибегали князья для его поддержания. «В том и состояло внутреннее противоречие этого порядка, что следствия, вытекавшие из его же оснований и служившие средствами его поддержания, вместе с тем разрушали самые эти основания» (I, 226). Так впоследствии «Орда стала слепым орудием, помощью которого создавалась политическая и народная сила, направившаяся против нее же» (II, 24). Так Петр, создавая регулярную армию и особенно гвардию, не подозревал, какое употребление сделают из них его преемники и преемницы и какое употребление они сделают из его преемников и преемниц (IV, 111).

В результате в истории получаются сложные и запутанные положения, исполненные внутренними противоречиями. Характеризуя правительственные и общественные отношения, сложившиеся в начале нашей новой истории, автор замечает: «Изложенные три процесса, полные таких противоречий и захватывающие все главные явления периода, не были аномалиями, отрицанием исторической закономерности: назовем их лучше историческими антиномиями, исключениями из правил исторической жизни, произведениями своеобразного местного склада условий, который, однако, раз образовавшись, в дальнейшем своем действии повинуется уже общим законам человеческой жизни, как организм с расстроенной нервной системой функционирует по общим нормам органической жизни, только производит соответствующие своему расстройству ненормальные явления» (III, 7-8). Таким образом, исторические противоречия не нарушают общей картины закономерности исторического процесса. «Человеческое общежитие выражается в разнообразных людских союзах, которые могут быть названы историческими телами и которые возникают, растут и размножаются, переходят один в другой и, наконец, разрушаются, — словом, рождаются, живут и умирают подобно органическим телам природы. Возникновение, рост и смена этих союзов со всеми условиями и последствиями их жизни и есть то, что мы называем историческим процессом» (I, 2).

Все эти рассуждения нашего автора представляют собою интересную и подчас блестяще выраженную формулировку того основного закона исторической жизни, который Вундт2 предлагает называть «законом гетерогонии целей». Вообще весь курс В. О. Ключевского очень полезен для тех лиц, которые не вполне уяснили себе мысль об органическом характере общественных процессов и склонны к излишнему их рационализированию.

Закономерность исторического процесса проявляется в том историческом преемстве, которое постоянно может быть обнаружено и которое имеет свою почву в историческом предании, властно господствующем над людским сознанием. Историческое преемство «состоит в том, что достояние одного поколения, материальное и духовное, передается другому. Средствами передачи служат наследование и воспитание. Время закрепляет усвояемое наследие новой нравственной связью, историческим преданием, которое, действуя из поколения в поколение, претворяет наследуемые от отцов и дедов заветы и блага в наследственные свойства и склонности потомков» (I, 13). «Отступая от привычного, затверженного правила под гнетом обстоятельств, люди еще долго донашивают его в своем сознании, которое вообще консервативнее, неповоротливее жизни, ибо есть дело одиночное, индивидуальное, а жизнь изменяется коллективными усилиями и ошибками целых масс» (I, 205). Поэтому часто в общественной жизни учреждения и обряды держатся долго после того, как миновала реальная в них потребность и они утратили жизненную основу под собою. Старые формы жизни накладывают свой отпечаток на новые учреждения. Такой процесс обнаруживается в сложении наших земских соборов (II, 499 ел.). В силу той же причины для народной массы XVII века «выборный царь был такой же несообразностью, как выборный отец, выборная мать» (III, 65). Яркие примеры переживаний такого рода вскрывает нам история языка (I, 138, 141), обряды (I, 140). «Историческое предание действует, как инстинкт, бессознательно, и Петр испытал на себе его силу» (IV, 278). Несмотря на сознание политического характера своей власти, Петр восстановил завещательное распоряжение престолом, т. е. воскресил отжившую вотчинную основу власти государя.

«Когда люди перестают действовать по привычке, выпускают из рук нить предания, они начинают усиленно и суетливо размышлять, а размышление делает их мнительными и колеблющимися, заставляет их пугливо пробовать различные образы действий» (III, 163). Этим объясняются характерные особенности эпох переходных и эпох смутных, революционных. Переходные времена нередко ложатся широкими и темными полосами между двумя периодами. «Такие эпохи перерабатывают развалины погибшего порядка в элементы порядка, после них возникающего. К таким переходным временам, передаточным историческим стадиям, принадлежат и наши удельные века: их значение не в них самих, а в их последствиях, в том, что из них вышло» (I, 439). Смутные времена имеют большое значение, как это ясно из соответствующей эпохи в русской истории XVII века. «Прежде всего из потрясения, пережитого в Смутное время, люди московского государства вынесли обильный запас новых политических понятий, с которыми не были знакомы их отцы, люди XVI века. Это печальная выгода тревожных времен: они отнимают у людей спокойствие и довольство и взамен того дают опыт и идеи. Как в бурю листья на деревьях повертываются изнанкой, так смутные времена в народной жизни, ломая фасады, обнаруживают задворки, и при виде их люди, привыкшие замечать лицевую сторону жизни, невольно задумываются и начинают думать, что они доселе видели далеко не все. Это и есть начало политического размышления. Его лучшая, хотя и тяжелая школа — народные перевороты. Этим объясняется обычное явление — усиленная работа политической мысли во время и тотчас после общественных потрясений. Понятия, которыми обогатились московские умы в продолжение смуты, глубоко изменили старый привычный взгляд на государя и государство» (III, 83). «Недовольство становится и до конца века остается господствующей нотой в настроении народных масс. Из бурь Смутного времени народ вышел гораздо впечатлительнее и раздражительнее, чем был прежде, утратил ту политическую выносливость, какой удивлялись в нем иноземные наблюдатели XVII века, был уже далеко не прежним безропотным и послушным орудием в руках правительства. Эта перемена выразилась в явлении, какого мы не замечали прежде в жизни московского государства: XVII век был в нашей истории временем народных мятежей. Это явление тем неожиданнее, что обнаруживается при царях, которые своими личными качествами и образом действий, по-видимому, всего менее его оправдывали» (III, 112; ср. 170, 309, 337). «Но крутые переломы в умах и порядках всегда несут с собой одну опасность: сумеют ли люди воспользоваться ими как следует, не создадут ли из новых средств новых для себя затруднений? Следствия смуты обнаруживали произведенный насильственный перерыв старого политического предания, разрушение государственного обычая, а люди, даже овладевшие значительным запасом соответствующих перелому понятий, ступают шатко, пока эти понятия, оторвавшие их от старого обычая, сами не переработаются в твердые навыки» (III, 108).

III. Отдельные факторы исторического процесса. «Человеческая личность, людское общество и природа страны — вот те три основные исторические силы, которые строят людское общежитие. Каждая из этих сил вносит в состав общежития свой запас элементов или связей, в которых проявляется ее деятельность и которыми завязываются и держатся людские союзы. Элементы общежития — это либо свойства и потребности нашей природы, физической и духовной, либо стремления и цели, какие рождаются из этих свойств и потребностей при участии внешней природы и других людей, т. е. общества, либо, наконец, отношения, какие возникают между людьми из их целей и стремлений. Сообразно с таким или иным происхождением одни из этих элементов могут быть названы простыми или первичными, другие — производными, вторичными и дальнейшие образованы из совместного действия простых. По основным свойствам и потребностям человека эти элементы можно разделить на физиологические — пол, возраст, кровное родство; экономические — труд, капитал, кредит; юридические и политические — власть, закон, право, обязанности; духовные — религия, наука, искусство, нравственное чувство» (I, 11-12).

Значение внешней природы в истории очень велико, в особенности на ранних ступенях развития. «Внешняя природа нигде и никогда не действует на человечество одинаково, всей совокупностью своих средств и влияний. Ее действие подчинено многообразным географическим изменениям: разным частям человечества по его размещению на земном шаре она отпускает неодинаковое количество света, тепла, воды, миазмов, болезней, — даров и бедствий, а от этой неравномерности зависят местные особенности людей. Я говорю не об известных антропологических расах, белой, темно-желтой, коричневой и проч., происхождение которых во всяком случае нельзя объяснить только местными физическими влияниями; я разумею те преимущественно бытовые условия и духовные особенности, какие вырабатываются в людских массах под очевидным влиянием окружающей природы и совокупность которых составляет то, что мы называем народным темпераментом. Так и внешняя природа наблюдается в исторической жизни, как природа страны, где живет известное людское общество, и наблюдается как сила, поскольку она влияет на быт и духовный склад людей» (I, 11).