Письма Х. Н. Бялику

1

Fasanenstrasse 41. Pension Fasaneneck Берлин 5 Июля 1922

Дорогой друг! Наконец могу послать Вам обещанную статью «Нивы»,1 которую, конечно, и сейчас посылаю зря — но посылаю, чтобы Вы не заподозрили с моей стороны какой-нибудь «тени» и т. д. Я ее насилу отобрал и только об одном попрошу Вас, дорогой мой, не затерять ее, потому я не имею под рукой другой, и она мне нужна. Посылаю только этот сжатый текст — остальных листов с репродукциями, котор<ые> были у Вас и знакомы Вам, да громоздко сильно — не посылаю и у себя оставляю. Вам ведь только для справки — текст нужен. Как поживаете, здоровье Ваше, как супруга? Слухи были, что Вы прилетали в Берлин, планировали над Берлином и на аэроплане обратно вернулись… Мы все — слава Богу, вся семья моя и пр. Я лихорадочно и много работаю и вот второй-третий день заканчиваю срочные дела, чтобы вырваться и мне на свободу, в природу — и не так-то легко!.. Привожу и корреспонденцию в порядок и потому «чередом» — Вам рапортую: Во-первых — пустил полным ходом, в печать для альбома будущего,2 и в первую очередь сейчас — два отдельных стенных в красках, по исполнению и репродукции исключительных (надеюсь) портрета — Ваш и Мазе.3 Да! Я прикончил фон на Вашем портрете. Пожертвовал «бычком»4 и польстил Вам эстетизмом и романтикой, т. е. вместо «грешных мыслей», какие бывают у современных поэтов… я намекнул на Вашы помыслы о Палестине, которой Вы отдаете пламенное цветение Вашей души (поэзии)… Не правда ли, как в словах это выходит… «размазисто», вычурно и заманчиво, «литературно-болтливо»… И как много можно размазать в статье на эту тему — а мы, «скромные, лаконические реалисты», выражаем это иначе — просто, — хочешь — поймешь, — а не разобрал — тоже неплохо. «Ну, ну… как Вы это изобразили?» — Не скажу, помучаю — все равно немного отдохнули верно, поправились? Есть силы, значит — потерпеть. Ах да! Ведь я уж хотел Вам писать и пожаловаться на Вашего издателя Зальцмана.5 Помните, я отрицал возможность той репродукции, которую он расхваливал? Я ждал, ждал (обещал он — «завтра-послезавтра принесу образец») дни, недели — ни слуху ни духу. А тут, памятуя Бяликов-ские нажимы: «давайте, действуйте же, пустите в ход машину, все это Шапировские журавли в небе», и т. д., а тут зудит Миренбург,6 а тут Шапиро в Палестину едет7 — и я бросил текущую работу (хотел сказать даму-красавицу — но, по благовоспитанности моей, — спохватился), засел за Бялика, чтобы прикончить фон и сдать в работу. И сдал. И прошли недели и месяцы. И шли переговоры и «калькуляции». И наконец Господь сказал «да будет». И когда Бог сказал, прошло еще не мало. Тогда явился Иудей «соленый муж»8 и сказал, вот я пришел…

Так как, дорогой мой, это не библия, а трагико-комедия, то я брошу этот стиль и перейду «к делу». И чудак же Ваш синьор Зальцман. «Что же Вы не приходили?» и т. д. Он будто приходил как-то, но ему внизу сказали, что меня нет дома… Это у христиан называется «фауле гедилис…»,9 ибо к несчастью я почти всегда (по утрам обязательно всегда) дома, а уж кто-нибудь всегда дома из моих, и внизу — кто же может говорить подобное. Я думаю, что это просто поэтическая фантазия. И теперь, когда портрет сдан в работу и каждый день дорог (забастовки, ежедневно изменяющиеся цены и «калькуляции»), и когда в типографии заикнуться нельзя, чтобы взять оттуда портрет, — является Зальцман! И что хуже: — тут не Зальцман — а замешан Бялик, которому я не хотел бы и т. д. и т. д. А вот пришлось временно отказать. Через недели 3 в типографии обещали его освободить, и Зальцман на том согласился. Конечно, для Вашего издания портрет этот 20 раз поспеет10 — ведь это не в красках — где нужно делать несколько клише и сложная процедура. Он будет у Вас напечатан — черным. Так я ведь и тогда говорил, когда Вы были с Зальцманом, но он говорил о красочной репродукции. Я находил для книги это неподходящим. Итак, возвращаюсь к «рапорту» — во-1) портреты — пущены в ход (и сейчас у меня занято время ими, то надо их привести в должный вид, то ездить и разговаривать с типографией и пр.) — во-2) Рембрандт, по словам Миренбурга, переводом кончен, и я собираю матер<иал> для репродукций и сдаю в печать; и 3) песни и обложка красочная (Вы ее видели у меня) тоже печатается; 4) отдельные стенные портреты тоже печатаются — словом «лик гневного пророка»… Бялика, его гневные стрелы — «действуйте, действуйте же — пусть видно будет хоть что-нибудь», «начато»… все это жжет, жжет помимо июльск<ого> солнца!

Не «что-нибудь», милостивый государь, будет, а нечто исключительное! — и прославлений будет много, «пророк дней наших», и детская улыбка радости будет сиять на устах его, ибо слово его и песнь отданы земле святой и народу израильскому.

Так как я не такой скверный, как Вы, и не такой злой и всякое прочее — то, так и быть, — на простом языке скажу и открою Вам секрет, чтобы Вас дольше не мучить. Я заполнил левую часть фона, изобразил на стене этюд палестинский (пейзажный), а на столе, за книгами вазочку с розами, и одна, ярко-пылающая, обратилась и приникла к палестинск<ому> пейзажу… Хорошо? Эта роза — Ваша поэзия, скверный Вы человек!!!

Ах — что это я хотел Вам еще написать — не помню — не помню — ну, и слава Богу, а то я разболтался, а мне мешают, уж зовут и т. д. Ах, ах, — о нашем друге Фришмане" я уж и не пишу — он очень очень болен и плох! Ах, я бываю часто у него. Господи — дай ему силы оправиться — он страшно страдает, и меня стал за него страх брать. Но Бог милостив — может, поможет… Бедный, бедный!

Ах — только здоровье — это одно и благо, и счастье, и радость. Будьте же благополучны и здоровы. Сердечный привет от моих всех Вашей супруге и Вам.

Обнимаю Вас. Ваш Л. Пастернак.

Сноски:

1. Н. Тарасов, «Л. О. Пастернак», Нива, 1917, № 48, с. 731—732.

2. Видимо, для альбома портретов кисти Л. Пастернака с пояснительным текстом Г. Штрука (см. в предисловии публикатора и в след. письме).

3. Яков Исаевич Мазе (1859, Могилев, — 1924, Москва), московский раввин (с 1893), видный общественный деятель. Его портрет, выполненный Л. Пастернаком, принадлежал Ф. М. Шапиро, был вывезен в Палестину и экспонировался там в 1932 г. На иврите были изданы воспоминания Я. И. Мазе Zikhronoth, тт. 1-4 (Тель-Авив, 1936).

4. «Бычком» Л. Пастернак ласково называл Бялика, видимо из-за чуть угрюмого взгляда из-под крутого лба. Речь идет о портрете Бялика, выполненном в 1921 по заказу Ф. М. Шапиро.

5.Зальцман вел дела, связанные с изданием юбилейного 4-томного собрания сочинений Бялика; вышло в 1924 г.

6.Давид Миренбург (7—1940) — управляющий делами издательства «Йивне», принадлежавшего Ф. М. Шапиро; в то время готовил к выпуску работу Л. Пастернака о Рембрандте в переводе на иврит (см. прим. 1 к след. письму).

7.Летом 1922 Шапиро пробыл в Палестине около шести недель по делам своих предприятий, работавших там со времен 1-й мировой войны («Раанания» и «Боне»).

8.Пастернак обыгрывает составленную из немецких корней фамилию Зальцман.

9."Чепуха" (идиш).

10.Из письма следует, что в юбилейном собрании сочинений Бялика предполагалось поместить портрет поэта работы Л. Пастернака, однако издание вышло лишь с одним графическим портретом работы Макса Либермана, открывающим т. 1 (см. ниже). Портрет этот современники считали неудачным.

11.Давид Фришман умер 4 августа 1922 г.

2.

Fasanenstr 41. Pension Fasaneneck Берлин 30/8 — 22

Дорогой друг! Я бы, собственно, Вам не стал писать после неоднократных неудачных попыток, ибо Вы, мой милый друг, сего не стоите, но дело к тому вынуждает! Дело в том, что текст о Рембрандте уже печатается, и дело за Вашим предисловием, которое Вы так любезно обещали издателю. Книжка выйдет на славу с отличными 28 отпечатанными иллюстрациями (вместо 5-6 раньше предполагавшихся) из его произведений (кроме обсуждаемых библейских «благословения Якова», «Давид и Саул», «блудный сын» и т. д., также многими портретами раввинов, еврейских мужск<их> и женских голов — помните, как мы с Вами ими восторгались!). Книжка выйдет на славу!1 Конечно, я за всем «имею глаз». Я теперь вновь перечитал русский мой текст и откровенно могу сказать, что попал, кажется, в точку. Я не только дал исчерпывающую характеристику Рембрандта — с близкой еврейскому сердцу точки зрения (для большой еврейской публики), но также, что особенно занятно и важно, — незаметно набрасываю картину идеальной физиономии еврейства, каким оно создалось и живет в моей душе на основании библии, прошлой всей историч<еской> жизни, и для чего я умышленно, дабы не заподозрили меня «гои»2 в пристрастии и подобострастии — бросаю им «в соответст<вующем> стиле» маленькую кость из Киссингенских «современных представи-т<елей>», составляющ<их> контраст с Рембрандтовским и библейским еврейством. Нужно еврейским массам давать лучшее, идеальное и красивое из его нутра в виде утешения: какое богатство имеется в его возможностях, психике и т. п. перед лицом малоутешительных киссингеновских современных самодовольных «гвирем».4 И Рембрандт как раз с лучшей стороны почерпнул из еврейской психики и сокровищницы — на радость будущ<ему> еврейству, котор<ое> его узнает и полюбит. — Между прочим, какая вышла штука, представьте себе. Штрук написал маленькую статейку обо мне к готовящемуся нашему альбому, 8 портретов5 (ах, какой Ваш и Мазе пока выходит — прямо не стоите Вы, сделавшие из меня Абрумку,6 который когда-нибудь в канаве спьяна будет кричать: «о, жиды — проклятые, зря… и т. д.» Это все Вы, дорогой Бялик!!) да, так Штрук, чтобы подойти ко мне, заговорил о еврейском «чувствовании» (Empfinden) в искусстве, котор<ое> он знает у Израель-са7 в «Старьевщике» его и в Рембрандте, и почти повторяет меня в «Давиде и Сауле», котор<ых> он берет как образец!.. Точно он у меня прочитал о Давиде и т. д. (об этом еврей-ск<ом> юноше) и т. д. Несомненно, что у каждого является вопрос, как и у него, как мог нееврей так по-еврейски чувствовать и передавать, а возможно, что я в разговорах с ним о Рембрандте и моей работе передавал ему, и оно в нем срослось, как это бывает, как свое. Вот когда придете, покажу Вам. Да! Так пожалуйста предисловьице Ваше — поскорее (конечно, гонорированное — как полагается).

Все. Ваш Пастернак.

Голубчик, пришлите за одно и статью из «Нивы» обо мне. Да! Сегодня у меня был от Мазе молодой человек с письмом от Яков<а> Ис<аевича>, а также и к Вам есть. Я дал Ваш адрес.

Сердечный привет Вашей супруге и Вам от моих дам. Да! Приехал Боря с женой!8

1.Книга Л. Пастернака о Рембрандте на иврите (переводчиком был поэт и критик Я. Копелевич, впоследствии Иешурун Кешет, 1893—1977; ср. его воспоминания: Yashurun Keshet. Kedtnahve-yamah(Tel-Aviv, 1980), pp. 146—147): A.-L. Pasternak. Rembrandt: yelsiralove-arkhole -yahadut (Л. Пастернак. Рембрандт — его творчество и значение для еврейства. С предисловием Х. Н. Бялика. Содержит 30 репродукций. Издательство «Йивне», Иерусалим-Берлин. 1922) открывала новое направление издательства «Йивне» — выпуск книг об искусстве. Предисловия Бялика, однако не было: вместо него имелось редакционное предисловие, которое почти полностью состояло из фрагментов письма Х. Н. Бялика в издательство. Поздравляя «Йивне» с почином, Бялик начертал целую программу приобщения евреев к изобразительному искусству, а затем отметил достоинства Л. Пастернака как художника и особенно как педагога, человека исключительно подходящего для выполнения вышеозначенной задачи. Бялик с гордостью заявлял: «…большая удача выпала вашему издательству и еврейской публике, но вдвое радуюсь я, видя его рядом с вами после того, как именно я склонил его сердце к еврейской работе и привлек его к нашей учебе. Я в нем уверен…». Вот об этом-то бяликовском письме в издательство, волнуется Л. Пастернак в публикуемых здесь письмах.

2. «Гои» (иврит, идиш) — неевреи.

3, О пребывании Л. О. Пастернака в курортном городке Киссинген см., напр., в его работе о Рембрандте.

4, Знатные господа (идиш).

5. «Альбом портретов» 1923 г. содержал восемь репродукций с портретами: Х. Н. Бялика, Ш. Ан-ского, Н. Соколова, Ю. Энгеля, Д. Фришмана, М. Гершен-зона, Я. Мазе, Л. Пастернака. (Название издательства на русском языке «Явне» не соответствует его названию на иврите «Йивне» («Построит»), английском и немецком.) См.: Prof. L. Pasternak. Portrait-Album. Mit einem Begleitworte von Hermann Struck (Berlin: Jibneh-Verlag, 1923).

6.…Вы, сделавшие из меня Абрумку — каламбур: с одной стороны, мужчину, перешедшего в иудаизм, традиционно нарекают именем Авраам, с другой стороны, одно из еврейских имен Л. Пастернака, данных ему при рождении, вернее, при обрезании, было Авраам (Аврум) — см. следующее письмо. Бялик, которому чрезвычайно важно было акцентировать возвращение художника к еврейству, озаглавил свою публикацию о нем в журнале Га-олам, № 4 (7.02.1923): «Авраам Лейб бен Йосеф Пастернак».

7. Йосеф Израэльс (1824—1911), голландский художник, прославившийся изображением бедняков, еврейских типов, картинами на библейские сюжеты. Один из своих автопортретов, сделанных в преклонном возрасте, подарил академии художеств «Бецалель» в Иерусалиме.

8.Борис Леонидович Пастернак и его жена Евгения Владимировна Лурье отплыли из Петрограда, направляясь в Берлин, 17 августа 1922 г.

3.

Лукау 20/IX—22

Hotel zur Goldenen Krone

Дорогой друг! Наконец и мне с большим трудом удалось выбраться из Берлина, и вот я две недели уже отдыхаю здесь в медвежьем тишайшем углу в стороне от большой европейской дороги, в деревенской почти обстановке крошечного старинного немецкого города — с церковью-мамонтом среди крошечных домиков, начатой постройкой еще в 1230 году в готич<ческом> стиле, в городке со старинными домиками чистого стиля барок семнадц<атого> столетия, городке, утопающем в фруктов<ых> садах, огородах, окруженном богатыми имениями, т. е. «аграриями», и если бы здесь не было Eisenmoorbдder,1 куда послали Розалию Исидоровну2 и котор<ые> она не принимает из-за холодной погоды, — мы бы, конечно, сюда никогда не попали. Но отдыхать здесь, среди деревенской почти обстановки — отлично. Милый городок, мужики — цветут, работяги честные, хорошие; яблоки, яблоки, яблоки, груши, сливы без конца, по шоссе без присмотру, никто не крадет, нет ярославских мужичков и ребятишек, которые все разворовывают, всюду чистенько, порядок, работают даже столетние старички, старухи, нет нищих — «подайте убогому, погорелому, Христа ради» — ни, ни, ни, нигде никогда вероятно не слыхал Лукау. А сегодня я, гуляя, попал в один большой сад. Какая красота — яблоки, — ведь это мне напоминает мои «мандрагоровы яблоки»,3 и вспомнил Палестину и Вас, когда попал вдруг в царство гроздей царственного винограда!! Что это за красота, что за «эманация» обилия, сочности, сладости, истока опьянения, полета фантазии — просто слов нет для этого роскошнейшего дара и благодати Божьей!! Но, увы… не на свободе горы Кармель… а в Бельгийской системе, Treibhaus’ax, т. е. в больших стеклянных оранжереях, со стен и потолков которых струятся золотые и розовые грозди!

Но что я пишу Вам? Разве Вы стоите? Господи, до скольких раз прощать обидевшему тебя, до семи ли раз? Истинно говорю Вам, Леонид Осипович, до семидежды, семидесяти…

Как же Вы поживаете, самый худший из моих друзей, которого считаю лучшим из хороших? А послали ли Вы уже предисловие г-ну Миренбургу для моего Рембрандта?4 Я просил его мне ничего не писать во время моего отсутствия, и вот я не знаю — может Вы и исполнили свое обещание? Ведь Вы сами вызвались и сознали его необходимую уместность; что для меня ужаснее всего — что он Рембрандтоман — вот-вот выйдет, и я как слепой не могу судить, что я дал еврейству, которому хотел отдать лучшее от себя — чуждый, не понимаемый мною перевод!! И Вы, душегубец мой, втянули меня!! А теперь — не вижу, не слышу Вас!.. О, жиды проклятые, зря испортили… Вашего Абрумку. Какое, однако, странное случайное совпадение: по еврейскому «крещению» я: Аврум Ицхок-Лейб… На днях думаю с Бож<ьей> пом<ощью> быть в Берлине, чтобы увидать, что за мое отсутствие сделано по части репродукций и готов ли Ваш портрет, котор<ый> должен выйти на славу. Сердечный привет от наших Вам и Вашей супруге.

1. Грязевые железистые ванны.

2. Розалия Исидоровна Пастернак, урожд. Кауфман (1867—1939).

3. См.: Бытие, 30:14-16.

4. См. прим. 1 к письму от 30.08.1922.

4.

Берлин 30/9 — 22

Дорогой друг!

Я уже несколько дней, как вернулся в Берлин, вызванный неотложными надобностями изданий и т. п. и снова вынужден обстоятельствами, хотя это мне и крайне неприятно — писать Вам. Я Вам писал из Лукау, где я был. Вы, вероятно, мое письмо получили. Когда я сюда приехал, то от г. Миренбурга узнал, что Вы были в Берлине, с ним говорили и обещали во что бы то ни стало прислать предисловие. А я думал, что оно Вами уже отдано — ведь дело идет о небольшом предисловьице, ибо едва ли Вы (!) при таких условиях можно ожидать от Вас какой-либо «обстоятельной» статьи, какую Вам было бы желательно. Я пишу Вам теперь — потому что книга готова, уже напечатана, на обложке, которая мною изготовляется, имеется в тексте Ваше имя, и Вы прекрасно знаете, что значит, когда типография ждет. Вопрос идет о том, чтобы Вы сообщили (если Вы от писем открещиваетесь — можно телеграммой), когда можно рассчитывать или когда Вы думаете прислать это вступительное слово, чтобы в соответствии с этим распорядиться ожиданием.

Повторяю Вам, дорогой мой друг, что мне Вам столько и вообще тщетно писать и «не к лицу», и крайне неприятно, ибо я зря бы Вас никогда не беспокоил бы, но Вы сами к жизни вызвали «этот злой дух», Вы и никто другой способствовали уклону моей деятельности за последние несколько лет, Вам я дал слово, что все положу «на алтарь отечества» «не жалея живота»… — немалую роль эта деятельность сыграла и в решении моем сюда переехать для художественно культурной работы на пользу еврейских масс и т. д. и т. д., и не кто иной, как Вы, еще прошлой зимой подбивали: «ну, надо начать уже», «пора хоть что-нибудь», «действуйте» и т. д. Помните? И верите ли — я все, что можно было, пустил в ход с весны, ибо Вы — как и само собою разумеется, были правы, пустил в ход машину — все отложил в сторону — и вот уже имеются не только хорошие, но исключительные результаты в этом роде для альбома и для отдельных стенных картин (а среди них — Мазе и Ваш — небывалые и в Европе даже; Струк,1 когда я ему на днях показал оттиски, — ахал, ахал, ахал, поздравлял и пр.), а Рембрандт (Струк поражен) вышел на редкость по красоте и изяществу — я ведь о каждом пустяке сам все хлопочу, даю в типографии специалистам «уроки», как воспроизводить, печатать и т. д., и они благодарят. И вот Вы и сами вызвались — ведь Вы меня бранить не можете, что из дружбы или пр. Я слишком для этого горд… а Вы поняли, что это нужно для того самого дела, на которое Вы находили необходимым мой и Ваш труд, и на что Вы меня вызывали. Конечно, тут не г. Шапиро или кто другой, и Вы сами же мне это говорили. Дело и важное значение предпринятого и сделанного — на первом плане, и я не хочу думать ни на минуту, что это у Вас счеты с Шапиро2 или какие-либо другие соображения…

Конечно — Ваше вступительное слово — ибо Вы — заслуженный автор в еврействе — было бы исключительно важно для начатого приобщения еврейства к искусству (или приближения) — и Вы это сами поняли, когда уверяли меня в важности моего очерка, вызвавшись предпослать к нему несколько Ваших слов.

Но… на нет и суда нет…

Вопрос, значит, — можно ли ждать Ваше предисловие (или вступительное слово), и тогда телеграфируйте, когда приблизительно можно рассчитывать — или же Вы отказываетесь, и тогда придется вычеркнуть на обложке Ваше имя и т. д.

Приблизительно анекдот с «Абрумкой», т. е. со мною, начинает перевоплощаться в жизнь.

И тем не менее, несмотря на мучительные «операции», каким я подвергаюсь в зрелом моем возрасте… Я перед лицом наступающего великого «Йойм Кипура»3 — обнимаю Вас и желаю Вам счастливого года и «а гит квит л».

Все еще Ваш Л. Пастернак. Берлин Fasanenstr 41.

1. Струк — Штрук.

2. Как уже указывалось, книга Л. Пастернака о Рембрандте была издана почти одновременно по-русски у Зальцмана, с которым Бялик вел общие издательские дела, и на иврите у Шапиро, что создавало конкуренцию, т. к. большая часть потенциальных покупателей читала на обоих языках.

3. Судный день, осенний еврейский праздник на десятый день после еврейского Нового года. Традиция связывает эти десять дней с идеей Божьего Суда над людьми, приговор выносится в первый день нового года, а окончательно утверждается в десятый, что в простонародном представлении связалось с «выдачей расписки» («квитл» на идише). Поэтому в дни между Новым годом и Судным днем евреи желают друг другу «хорошей расписки» («а гит квитл»).

5.

Открытка: (штемпель — 10.10.22)

Her. Ch. N. Bialik Absender: Prof. L.Pasternak

Bad Homburg, v. d. Hцhe, Fasanenstr 41.

Promenadenstr 67 Pens. Fasaneneck

Дорогой мой друг!

Господь Бог больше радуется возвращению заблудшей овцы «на путь праведный», чем ста праведникам и т. д. или что-то в этом роде. Так я несказанно порадовался Вашему письмецу, которое вернуло мне в лоно моего сердца единственно любимого друга моего… Но шутки — в сторону. Очень, очень обрадовали меня Ваши строки и огорчило Ваше нездоровье и проч. Как смеет веселящий глаз бычок мой хворать, как хилые людишки?! Сейчас слыхал, что Вы на днях ожидаетесь здесь — а я хотел Вам кое-что прислать — поэтому подожду Вашего приезда. Конечно, задержим ради Вас типографию и подождем Вашего введения. Приедете и убедитесь в правде всего, что я Вам сообщал. Обнимаю Вас. И не переставал Вас любить! Будьте здоровы и невредимы.

Целую Вас. Ваш Пастернак.

1. Открытка с почтовым штемпелем 10.10.1922.

6

Берлин 3/XI — 22 Fasanenstr 41. Pension Fasaneneck

Дорогой мой друг!

Ну?!..___________________ …

Этого одного слова, кажется, достаточно, чтобы Вы поняли, в чем дело, дорогой мой, и всего письма не надо было бы, а просто по-еврейски интонировать: «ну»??.. — ну?..

Все ждем. Когда? Когда же?

Всячески щадил Вас до сих пор, хотел Вам Миренбург «напомнить» — я говорил: дайте пару дней вздохнуть, еще подождем. Помнится — под конец Вы обещали сделать для Рембрандта моего извлечение в 1-2 стран<ицы> хотя бы из Вашей статьи,1 что вполне было бы достаточно, указав, что ли, что это вот Абрумка делает первый шаг, пока еще никем не сделанный, чтобы еврейским массам хоть чуточку нюхнуть от заповедного цветка, называемого живописью (искусством), и еще от какого! — дорогого и «пахучего» и почти родного — Рембрандта! — и т. д. и т. д. И мало ли что про Абрумку можно сказать! Или если не про Абрумку, то Вам ли еще раздумывать — раз, как мне говорили, ахали и охали от восторга, кто читал Вашу статью обо мне!! Говорят, говорят — а я-то, кому скорее всего хотелось бы послушать… — должен пока запастись терпением…2 и что еще хуже, являться в роли, столь неприятной для меня, — «напоминателя». А между тем мне хотелось вовсе с Вами порадоваться искреннейшим образом и от всего сердца поздравить Вас с успехом и окончанием трудного дела! Я слышал и больше, быть может, всех радовался за Вас, за ту независимость и свободу, которая Вами этим актом отныне завоевана! Господи! Кто больше меня понимает это, и как часто мы с Вами об этом говорили! Было время, когда я был близок к этому моменту «независимости», но большевикам угодно было отбросить меня к «началу» деятельности… Богу угодно было «омолодить» меня… Ну, слава Богу, за Вас — и от души все мы за Вас порадовались! Выпьем с Вами, когда увидимся, по рюмочке! Не хочется мне портить хорошего настроения на душе при мысле о достигнутом Вами «освобождении», и потому кончаю — в добрый, добрый и счастливый час — мазел-тоф3 — Вам и Вашей милой супруге! И чтобы Вы были здоровы, спокойны душой и могли бы отдаться своей музе!!

Ах, черт побери, напортил!.. Тут — жена, а кончил музой… Ради Бога, не читайте жене.

Обнимаю, обнимаю и целую Вас крепко крепко.

Ваш Пастернак.

P.S. А какой сидит у меня Соколов!4 Конечно, на портрете, ибо другой в Лондоне с неделю. В 6 сеанс<ов> накатал. Все — ахают!

Да! Насчет Вашего портрета к Вашему изданию5 — Вы ведь знаете — Зальцман Вам передавал. У Вас будет великолепный портрет, как я Вам говорил, и для книги более подходящий. Я за этим посмотрю. Это более подходящий и гармонирующий!

Добавление! Суббота 5/XI Только что собирался отправить Вам это письмо, как зашел г. Миренбург ко мне и просил добавить его предложение: в случае, если у Вас не готово предисловие, то просто ограничьтесь извлечением из статьи Вашей в 1,2,3 стран<ицы> «о Пастернаке», и это они поместят от издателя что ли, как «извлечение», «фрагмент» из Вашей статьи обо мне, которая «скоро появится в печати» отдельной монографией или т. под. — словом, это комбинация, которая облегчит Вам возможность — касаетесь ли Вы моего Рембрандта или нет — сделать или дать пару страниц уже из готового у Вас написанного (это почти то, что я Вам вначале тут писал сегодня — но, правда, — несколько иная форма, не связывающая Вас с данным случаем, с Рембрандтом). И тогда, голубчик, вышлите эти странички тотчас же мне или Миренбургу, пожалуйста! Ну — еще раз всего Вам лучшего. Целую Вас.

Ваш Пастернак.

1.Речь идет о журнальной (7.02.1923; см. прим. 7 к письму от 30.8.1922) статье Бялика о Л. Пастернаке или о ее расширенном варианте, включенном в альбом-монографию 1924 г. В печатном варианте статья Бялика датирована 13 ноября 1922.

2.Намек на незнание Л. Пастернаком иврита и вынужденное ожидание перевода статьи.

3.Мазел-тоф (вернее, мазел-тов!; иврит, идиш) — пожелание счастья.

4.Нахум (Наум) Соколов (1859, Вышегрод, близ Плоцка, Польша, — 1936, Лондон) — сионистский деятель, один из зачинателей журналистики на иврите.

5.См. прим. 9 к письму от 5.07.1922.

7.

6.19/XI — 22. Берлин Fasanenstr 41.

Дорогой друг мой!

Спасибо большое за письмо и за прекрасное разрешение во проса насчет «вводного слова Вашего» обращением к издатель ству «Jibne». Я передал содержание Вашего решения г. Мирен бургу, и он нашел этот вопрос и «способ» удовлетворяющим: «он уж что-нибудь напишет такое — будет великолепно». Те- перь ждем обещанного «обращения», котор<ого> я еще не получил до сегодняшн<его> дня, а может быть его получит г. Миренбург, если Вы его адресовали ему (вчера он мне говорил, что его еще не получал).

Очень, очень интригует меня Ваша статья, как никогда меня ничто так не интриговало! Но то, что Вы меня «предупреждаете», что «ругаетесь» немного — меня прямо начинает тревожить… За что? Про что? Ах, Вы недобрый, злой! Вот бы пример с другого моего друга взять — со Струка — он «во мне души не чает», все «wunderbar», «ausgezeichnet», «fabelhaft»1 и т. д.

Оставляя шутливый тон, расскажу Вам про некую радость, какую мне доставил Струк своим отношением ко мне. Вы, кажется, видели как Струк меня нарисовал на новой своей Radierung.2 Я должен был реванжироваться и сделал с него также офорт-портрет. Мне все некогда было. Наконец он уж должен был уезжать в Палестину. Делать нечего — назначаю день для сеанса и приноровил так, чтобы принести ему для прочтения моего Рембрандта на древ<не>еврейском, отпечатанным («свеженьким»), ибо на русском он ведь не может, а мне крайне важно было, чтобы от него, художника и знающего Рембрандта еврея и на древн<е>евр<ейском> — узнать его мнения.

«Читайте, вот Вам, — а я с Вас буду царапать на медной дощечке». Надо Вам знать, что я этого рода гравюры (kalte Nadel3) совсем никогда не делал и вообще только Толстого попробовал в 1905 г. еще и с тех пор медной доски не брал в руки. Но Струк все время, весь год меня подговаривал: «aber Sie mьssen radieren, Sie sind ein ausgesprochener Radierer, bei Ihrer Zeichnung!»4 и т. д. И вот он сидел, стал читать, а я рисовал его и на непривычной блестящей медной дощечке что-то чиркал иглой и ничего не видел, кроме блеска меди и будущего своего «скандала»… А он, читая, — «Sehr, sehr gut! Ach, ausgezeichnet, herrlich; Wie schцn Sie ьber Jacob’s Segen schreiben, ach, dies ist schцn ьber die jьd Mьtter!..»5 и т. д. (о моем Рембрандте, конечно). Словом, около часа времени продолжалось. Выносили из Atelier6 к упаковке вещи, чемоданы; мешали; звали его к телефону. Я ему не верил. Через несколько дней звонит мне, что дощечка отпечатана, великолепные пробные оттиски!! Я не верил и в душе радовался, как дитя. Через 20 м<инут> опять к телефону: «У меня сейчас мой Verleger7 — он в восторге, я ему продал за 100 тыс. марок — вы довольны?»

«Вы шутите, издеваетесь?! — Nein, nein — Ernes, Ernes!»8 Через минуту со мною уж говорил Verleger, и я и виду не подал… (Струк просил меня «держать себя без радости», не подавать виду перед ним), а как настоящий Radier9 подтвердил согласие свое на отпечатание 100—150 оттисков за моей подписью, после чего дощечка отшлифовывается, стирается. Не дурно? Это первый раз в моей жизни «коллега» мой так устроил мне, так хорошо отнесся — оттого я радовался, как дитя, хотя я получал и больш<ие> суммы.

Еще 2 слова. Как видите, никак кончить не могу. Итак, Стру-ку — Рембрандт очень и очень понравился — а его мнение как специалиста мне интересно было. «Es ist fast gedichtet, ich hatte keine Ahnung dass Sie so schreiben»10 и т. д. Он очень в истории с его портретом (и вышел же он у меня действительно сверх моих ожиданий!) очень милый и добрый друг. Он уехал уже. Кланялся и Вам. Ну-с, обнимаю Вас и крепко целую. Цетлин11 очень Вас целует. Не смейте хворать.

Весь Ваш Л. Пастернак.

1. «чудесно», «превосходно», «колоссально» (нем.).

2. Гравюра (нем.).

3. Холодной иглой (нем.).

4."но Вы должны гравировать на меди, по всему видно, что Вы гравер, по Вашим рисункам видно!" (нем.).

5. «Очень, очень хорошо! Ах, превосходно, великолепно; как прекрасно Вы написали о благословении Иакова, ах, как замечательно об еврейских матерях».

6. Мастерская (нем.).

7. Издатель (нем.).

8. «Нет, нет (нем.) — правда, правда!» (идиш). Данное письмо показывает, что датировка портрета Штрука(1906) в кн.: Л. О. Пастернак, Записи разных лет (М.: Советский художник, 1975), с. 70 ошибочна.

9. Гравер (нем.).

10."Это почти поэзия, я и понятия не имел, что Вы так пишете" (нем.). 11. И. О. Цетлин, отец мецената и поэта М. О. Цетлина, был компаньоном Д. Высоцкого. Двойной портрет О. Цетлина и Д. Высоцкого репродуцирован в альбоме-монографии о Л. Пастернаке, илл. 69.

8.

4 марта 1923

Дорогой друг!

Сколько воды утекло с последней нашей встречи, Вы так и уехали, не будучи в состоянии проститься и т. д. Я хотел Вам не раз писать, но не прибегал к этому способу, зная, что Вы неохотно отвечаете, и если я в свое время против желания бомбардировал Вас письмами, то это по необходимости издания. Когда миновала «деловая» причина — я перестал тревожить Вас. Между прочим, хотел уведомить Вас в свое время, что я для репродукции Вашего портрета для издания Вашего сделал необходим<ые> ретуши, чтобы вышла прекрасная гелиогравюра, как я обещал Вам и Зальцману, и что я хотел сам быть в той Anstalt Kupferdruckerei,1 где это должно было печататься — но Зальцман как-то раз пришел, вернул назад образцы и проч. и сказал, что он отказался вести Ваше издание,2 и что Вы сообщите о Ваших желаниях и т. д., что с изданием не выяснено, что он всячески просил Вас от издания этого освободить его и т. д. Так я до сих пор жду или от Вас или от него распоряжений. — И до сих пор от Вас нет никаких сведений. Вы знаете, как я хотел бы доставить Вам радость и всячески быть Вам полезным. С последнего снимка, над которым я работал, можно было бы иметь превосходнейшую гелиогравюру под моим наблюдением, а для других томов, как, помните, я говорил Вам, можно было бы сделать еще пару набросков с Вас — «за работой» и т. д., как это бывает — в разных томах разные моменты. Когда приедете — обсудим. Вообще, как здоровье Ваше — сколько лет, сколько зим — не виделись, не беседовали. Думал, к юбилею приедете. Да! Как нашли Вы мои строки в «Haolam» — меня возмутили эти пустословия,3 «parole, parole e parole»,4 как в Гамлете. Надо, чтобы стали относиться иначе к евр<ейскому> писателю. Но об этом поговорим в другой раз — а я от души желал бы Вас увидеть в этой идеальной обстановке. Это ужасно — двадцать раз обещал мне Миренбург принести «Рембрандта» в переп<лете> и альбом мой, чтобы Вам отослать «от автора», и все ждет «оказии», так к<а>к альбом такой величины, что как «Drucksache»5 нельзя, а нужно посылкой. Что же. И до сих пор еще не готовы переплеты! Ах, я во многом стал пессимистом… Да! Монография с репродукциями моими идет черепашьим шагом — видно, это обычный ход всего!..