Карамзин - историк (Иконников) — ДО

Front matter

ОСТАФЬЕВСКІЙ АРХИВЪ

КНЯЗЕЙ

ВЯЗЕМСКИХЪ.

I.

Потребность въ исторіи Россіи была созвана одновременно съ завершеніемъ лѣтописанія. Попытки подобнаго рода при Петрѣ В. не имѣли успѣха, но уже одинъ изъ его «птенцовъ» — Татищевъ рѣшается выполнить эту задачу; но и онъ не пошелъ дальше вступительныхъ статей, свода лѣтописей и примѣчаній къ нимъ. Тогда думали, что такой трудъ можетъ легко совершить ученый, одушевленный лишь добрымъ желаніемъ и патріотизмомъ, который притомъ считалъ это дѣло своимъ правомъ: Ломоносовъ добросовѣстно ознакомился съ источниками, тѣмъ не менѣе примѣненіе ложно-классической теоріи о геройствѣ славянъ и дѣйствующихъ лицъ, не уступающемъ древнимъ грекамъ и римлянамъ, не принесло пользы, а въ трудахъ послѣдователей этого направленія (Эминъ и Елагинъ) было доведено до полнаго искаженія фактовъ 1).

Но въ это время въ Россіи дѣйствовала уже плеяда ученыхъ, вышедшихъ изъ нѣмецкихъ университетовъ, которые внесли въ изученіе источниковъ русской исторіи пріемы нѣмецкой науки и положили основаніе дальнѣйшей ея разработкѣ въ Россіи (Байеръ, Миллеръ, Шлецеръ, Стриттеръ — «Memoriae populorum»). Послѣдующіе историки (Щербатовъ, Болтинъ) должны были считаться съ новыми требованіями. Кн. Щербатовъ, хорошо знакомый съ исторической литературой другихъ народовъ, обставляетъ свой трудъ, задуманный имъ въ обширныхъ размѣрахъ (16 томовъ до ц. Михаила Ѳед.), богатымъ собраніемъ лѣтописей и документовъ, впервые извлеченныхъ изъ архивовъ, и старается опереться въ своихъ положеніяхъ на выводы современныхъ политическихъ писателей Западной Европы (Бэйль, Монтескье, Юмъ и др.). Болтинъ, слѣдуя тѣмъ же авторитетамъ, привлекаетъ еще большій запасъ историческихъ данныхъ и широко пользуется аналогіей, но систематической исторіи онъ не написалъ. Между тѣмъ какъ русскіе писатели все еще ломали копья изъ-за этнографическихъ вопросовъ и толкованія первыхъ страницъ лѣтописи, въ Парижѣ одновременно появилось два труда — французовъ, служившихъ прежде въ Россіи (Левека и Леклерка), доведенные до позднѣйшаго времени и снабженные планами, картами и портретами (во 2-мъ), одинъ изъ которыхъ (Левека) даже требовательною критикою (Шлецеръ, Карамзинъ), несмотря на существенные недостатки, былъ признанъ лучшимъ произведеніемъ въ этой области.

Еще Татищевъ настаивалъ на необходимости явнаго изложенія и красоты слога для историка, но признавалъ, что необработанность русскаго языка не позволяетъ пока выполнить это требованіе (I, с. IX). Не могли удовлетворить позднѣйшаго читателя и другіе труды. Въ то время даже среди образованныхъ людей, воспитавшихся на латинскихъ писателяхъ (какъ напр. П. В. Завадовскій), существовалъ взглядъ, что русская исторія до Петра В. совсѣмъ не интересна. «По моему мнѣнію, писалъ онъ, исторія та только пріятна и полезна, которую или философы, или политики писали. Но еще наши науки и нашъ языкъ не достигнули до того: то лучше пользоваться чужимъ хлѣбомъ, чѣмъ грызть свои сухари» (1800 г.) 2).

Этой назрѣвшей потребности рѣшился удовлетворитъ Карамзинъ. «Могу и хочу писать исторію», говорить онъ въ извѣстномъ письмѣ къ попечителю Московскаго университета М. Н. Муравьеву въ 1803 г., и въ томъ же году онъ былъ назначенъ исторіографомъ, чтобы имѣть возможность посвятить труды свои «полной исторіи отечества нашего», какъ выражено въ указѣ. Въ это время Карамзинъ уже былъ «извѣстный писатель», авторъ «писемъ русскаго путешественника», лично знакомый многимъ знаменитостямъ ученаго и литературнаго міра Европы, почетный членъ Московскаго университета, притомъ отказавшійся отъ двухъ предложенныхъ ему профессуръ — въ Дерптѣ и Харьковѣ, «находя эту должность неблагопріятной для таланта» и «предпочитая заниматься и работать свободно, безъ всякаго принужденія». Вслѣдъ затѣмъ Карамзинъ писалъ тому же Муравьеву: «Я могу умереть, не дописавъ исторіи; но Россія должна всегда имѣть исторіографа. Десять обществъ не сдѣлаютъ того, что сдѣлаетъ одинъ человѣкъ, совершенно посвятившій себя историческимъ предметамъ» 3). Завѣтъ Карамзина не былъ исполненъ: мы не почтили этимъ званіемъ Соловьева, подобно Карамзину, всецѣло отдавшагося «Исторіи Россіи». Но Карамзинъ относился отрицательно къ ученымъ званіямъ, не оправдываемымъ дѣйствительными заслугами. «Спрашивается, говоритъ онъ, для чего Лафонтенъ, Мольеръ, Жанъ-Батистъ, И. И. Руссо, Дидротъ, Доратъ и многіе другіе достойные писатели не были членами Академіи? Отпѣтъ: гдѣ люди, тамъ пристрастіе и зависть; иногда славнѣе не быть, нежели быть академикомъ. Истинныя дарованія не остаются безъ награды: есть публика, есть потомство. Главное дѣло не получать, а заслуживать. Не писатели, а маратели всего болѣе сердятся за то, что имъ не даютъ патентовъ» 4). И въ 1816 г. онъ снова пишетъ: «до конца моей жизни не назовусь членомъ никакой Академіи, и не буду ни въ какомъ такъ называемомъ ученомъ обществѣ» 5). Однако позже (1818 г.) ему пришлось подчиниться настояніямъ другихъ.

Въ то время, когда Карамзинъ принимался за исторію, значеніе его понималось уже, какъ творца новаго слога. Близкій къ нему И. И. Дмитріевъ говоритъ: «Карамзинъ началъ писать языкомъ, подходящимъ къ разговорному языку образованнаго общества 70-хъ годовъ; въ составленіи періода началъ употреблять извѣстную сжатость, притомъ онъ воздерживается отъ частыхъ союзовъ и мѣстоименій; наконецъ соблюдаетъ естественный порядокъ бъ словорасноложеніи» 6). Онъ допускалъ и заимствованія изъ иностранныхъ языковъ, но не противныя духу языка, къ которымъ, однако, слѣдуетъ прибѣгать лишь въ крайнихъ случаяхъ 7). Приступивъ (въ 1797 г.) ко второму изданію своихъ «Писемъ», Карамзггнъ цѣлыми десятками исключаетъ въ нихъ архаизмы («сей», «оный», замѣняя словами: этотъ) и варваризмы (діалогъ, вояжъ, интересный, національный, натуральный, эрудиція и пр.) 8), а въ 1811 г. онъ считалъ уже безполезнымъ вступать въ споры о достоинствѣ русскаго языка 9).

Татищевъ изучалъ языки польскій, нѣмецкій, французскій, отчасти шведскій, но долженъ былъ прибѣгать къ переводчикамъ 10). Щербатовъ зналъ французскій и итальянскій языки 11). Карамзинъ былъ счастливѣе ихъ въ этомъ отношеніи. Онъ хорошо зналъ нѣмецкій, англійскій и итальянскій языки, позже усвоилъ французскій, а это содѣйствовало тому, что онъ ближе былъ знакомъ съ нѣмецкой и англійской идеалистической литературой и избѣжалъ ранняго вліянія легкихъ французскихъ произведеній, и въ его манерѣ описывать мелочи можно видѣть вліяніе усвоенныхъ имъ пріемовъ англійскихъ писателей 12). Впослѣдствіи онъ изучилъ и латинскій языкъ настолько, что могъ свободно пользоваться его текстами въ своей исторіи. Влеченія къ древнимъ писателямъ соединялись у него съ теоретическимъ увлеченіемъ политической свободой и республиканскимъ правленіемъ. Онъ самъ признается, что тогда онъ «обманывался призраками революціи», «мечтами о платоновской республикѣ», готовъ былъ кровію пожертвовать для счастья людей; упоминаетъ о «надеждахъ и замыслахъ», увлекавшихъ его; о надеждахъ, что въ концѣ вѣка послѣдуетъ общее соединеніе теоріи съ практикой, умозрѣнія съ дѣятельностью 13). То было время, когда онъ переводилъ Платона, Цицерона, Тацита, трагедію «Юлій Цезарь» Шекспира, республиканскія идеи въ которой были сильно выражены и переводъ которой былъ даже запрещенъ 14); когда онъ зачитывался надъ сочиненіями республиканца Шиллера (въ Парижѣ), находя мечты его «привлекательными» и преклонялся передъ Виландомъ — нѣмецкимъ Вольтеромъ, съ которымъ, какъ и съ этимъ послѣднимъ, онъ познакомился еще въ юности. Но онъ цѣнилъ въ Вольтерѣ преимущественно борца противъ религіозной нетерпимости 15). Въ Лондонѣ онъ «съ великимъ вниманіемъ» читалъ соч. Делольма: «Конституція Англіи сравнительно съ другими образами правленія» и съ любопытствомъ разсматривалъ англ. хартію 16).

Воспитаніе въ пансіонѣ Шадена, гдѣ онъ научился цѣнить «наставленія Гелдерта», лекціи Шварца въ университетѣ и участіе въ масонскомъ кружкѣ Новикова, изъ котораго онъ впрочемъ скоро вышелъ, не найдя въ немъ цѣли для себя 17), заставили Карамзина ознакомиться съ корифеями нравственно-мистической литературы отъ Юнга и Штурма до Геспера, Бонне и Лафатера включительно и, хотя въ натурѣ Карамзина не оказалось сочувственныхъ потъ чистому мистицизму, по идеи чувствительности и добра, развитыя въ современной романической литературѣ, нашли въ нихъ прочную подготовку къ усвоенію началъ нравственной философіи въ ученіи лорда Шефтсбери, поэта Попа, романиста Ричардсона и ихъ послѣдователей въ Германіи 18). Карамзинъ никогда не былъ строгимъ ортодоксальнымъ писателемъ, и деизмъ, проявленный имъ въ раннихъ произведеніяхъ (Деревня 1792; Цвѣтокъ на гробъ моего Агатона 1793 и др.), настолько укрѣпился въ немъ, что далъ право одному изъ церковныхъ писателей впослѣдствіи (Иннокентій Борисовъ, архіеп. таврич.) назвать Карамзина «хорошимъ деистомъ», а другому (архим. Гавріилъ) — «кантистомъ» 19). По собственному признанію Карамзина, онъ интересовался «практическою философіей» (мораль, эстетика, психологія) и онъ самъ говоритъ, что въ философскія книги заглядывалъ тогда только «изъ любопытства», предпочитая Канту — Виланда, Гердера, Попа, Галлера и т. н. поэтовъ-философовъ 20). Но вѣнцомъ его литературныхъ влеченій и увлеченій былъ несомнѣнно Руссо. Не забудемъ, что онъ не былъ собственно французскимъ писателемъ. Онъ вышелъ изъ протестанской Швейцаріи и былъ сначала протестантомъ и снова потомъ сталъ протестантомъ. Провозвѣстникъ «природы» и «чувства» съ одной стороны, а съ другой врагъ «энциклопедизма» въ лицѣ своихъ «бывшихъ друзей», онъ долженъ былъ вдвойнѣ прійтись но душѣ Карамзину. Руссо ставитъ Ричардсона рядомъ съ Гомеромъ и дѣлаетъ его своимъ образцомъ въ «Новой Элоизѣ», котораго такъ превозносилъ и Карамзинъ 21). Послѣдній признаетъ Руссо «величайшимъ изъ писателей осьмаго-надесять вѣка, человѣкомъ рѣдкимъ, авторомъ единственнымъ», «пылкимъ въ страстяхъ и слогѣ, убѣдительнымъ въ самыхъ заблужденіяхъ, любезнымъ въ самыхъ слабостяхъ» 22). Во время путешествія онъ старается переживать настроенія Руссо 23). Его «Новая Элоиза» была настольной книгой Карамзина. Если Карамзинъ не соглашался съ Руссо относительно пользы наукъ и искусствъ, то необходимо имѣть въ виду и его оговорку: «Чувство выше разума, писалъ Карамзинъ Батюшкову: оно есть душа души, свѣтитъ и грѣетъ въ самую глубокую осень жизни» 24).

Карамзинъ не измѣнялъ Руссо и впослѣдствіи. Уже въ ноябрѣ 1811 г. онъ составилъ «Альбомъ» для вел. княг. Екатерины Павловны во дню ея тезоименитства, въ который онъ старался внести избранныя изреченія и мнѣнія, подходящія къ настоящему торжественному случаю, важному но личнымъ отношеніямъ автора. Въ составъ этого «Альбома» вошли статьи на излюбленныя Карамзинымъ темы. Не говоря о религіозныхъ мотивахъ, взятыхъ изъ Іис. Сирахова, Іова, Боссюэта, Цицерона, Державина, Попа, Гете и его собственныхъ, почти всѣ статьи, касающіяся «любви къ отечеству», размышленій о Богѣ, монархіи и самодержавіи, о добродѣтели, супружествѣ и дружбѣ заимствованы изъ Руссо и отчасти изъ Монтэня, котораго чтилъ какъ Руссо, такъ и Карамзинъ25). Для послѣдняго у Руссо были весьма близкія точки соприкосновенія. Руссо высоко ставилъ книги Новаго Завѣта и выражался, что никто на свѣтѣ не уважаетъ столько Евангелія, какъ онъ, называя его самой возвышенной изъ книгъ; онъ преклонялся передъ личностью Христа («Если Сократъ умеръ какъ мудрецъ, то Христосъ умеръ какъ Богъ»). Руссо съ самой страстной ревностью возстаетъ и противъ новаго атеизма, и противъ матеріализма, и возвращается въ вѣрѣ, которая основывается у него не только на доказательствѣ разума, какъ у Вольтера и англійскихъ деистовъ, по и на глубочайшихъ потребностяхъ сердца. Онъ заявляетъ, что питаетъ самое глубокое уваженіе къ закону и существующимъ учрежденіямъ и глубочайшее отвращеніе къ революціи и раздорамъ партій. Руссо отказался составить конституцію для Корсики и Польши, такъ какъ не зналъ обычаевъ этихъ странъ. Если бы былъ народъ боговъ, онъ управлялся бы демократически; но такая совершенная форма нейдетъ для людей, и, перебравши всѣ формы правленія, онъ считаетъ этотъ вопросъ довольно безполезнымъ, но замѣчаетъ, что «монархія, имѣя одну главу, поэтому во всѣхъ вещахъ обнаруживаетъ всего больше силъ и твердости». Далѣе онъ требуетъ установленія государственной религіи, потому что религія нужна, чтобы граждане любили свои обязанности 26).

II.

Подъ тѣми же литературными вліяніями и влеченіями сложились историческіе взгляды Карамзина. Во время своего путешествія Карамзинъ писалъ: «Примѣчанія достойно, что одна земля произвела и лучшихъ романистовъ, и лучшихъ историковъ. Ричардсонъ и Фильдингъ выучили французовъ и нѣмцевъ писать романы какъ исторію жизни, а Робертсонъ, Юмъ, Гиббонъ вліяли въ исторію привлекательность романа умнымъ расположеніемъ дѣйствій, живостью приключеній и характеровъ, мыслями и слогомъ. Послѣ Ѳукидида и Тацита ничто не можетъ сравниться съ историческимъ тріумвиратомъ Британіи» 27). Необходимо прибавить, что впослѣдствіи Карамзинъ является такимъ же поклонникомъ и романовъ Вальтеръ Скота, съ которымъ не разставался до конца 28).

Уже въ половинѣ 1797 г. Карамзинъ замѣтилъ: «Если Провидѣніе пощадитъ меня, если не случится того, что для меня ужаснѣе смерти.... займусь исторіею. Начну съ Джиллиса; послѣ буду читать Фергусона, Гиббона, Робертсона — читать со вниманіемъ, дѣлать выписки; а тамъ примусь за древнихъ авторовъ, особливо за Плутарха. 29.) Къ это время онъ предпринялъ изданіе „Пантеона иностранной словесности“, чтобы познакомить читателей съ произведеніями древнихъ. „Героизмъ“ грековъ и римлянъ все еще манилъ къ себѣ художественное перо русскаго бытописателя. Тутъ не лишнее припомнить и указанное предпочтеніе Карамзинымъ Плутарха, обширная галерея героевъ котораго должна была имѣть внушительное вліяніе на Карамзина, признававшаго, вслѣдъ за Екатериной II, культъ великихъ людей или героевъ, возникшій у нея также на основаніи увлеченія древними писателями и въ особенности Плутархомъ, впрочемъ общаго XVIII вѣку.

Будучи въ Лондонѣ, Карамзинъ записалъ свои мысли, по поводу чтенія одного изъ выдающихся историковъ Англіи — Юма, страницы котораго навели его на размышленія, ставшія его убѣжденіями, о печальныхъ послѣдствіяхъ политическихъ переворотовъ: „здѣсь была не одна французская революція, сколько добродѣтельныхъ патріотовъ положило свою голову на эшафотѣ“ и далѣе слѣдуютъ суровые приговоры о Кромвелѣ 30). Къ это время (1792—93 гг.), преклоняясь передъ Петромъ В., онъ замѣчаетъ (въ 1-мъ изд. „Писемъ“): „Доживемъ ли мы до того, чтобы какой-нибудь Философъ и Риторъ, какой-нибудь второй Робертсонъ описалъ жизнь и дѣла Петра Великаго“ 31)? Д. Юмъ, какъ и др. современные англійскіе историки (Робертсонъ, Гиббонъ), находился подъ сильнымъ вліяніемъ французскихъ историко-политичеекихъ писателей. Онъ долго жилъ въ Парижѣ, велъ переписку съ Монтескьё и издалъ переводъ его „Духа законовъ“, вліяніе котораго, какъ и идей Вольтера, отразилось на его исторіи и философскихъ трактатахъ. Карамзину могъ правиться Юмъ, какъ противникъ религіознаго фанатизма. Въ своей исторіи Карамзинъ пользуется Юмомъ для сравненія одинаковыхъ явленій у славянъ и англосаксовъ. Въ Юмѣ его могла привлекать и драматическая сторона изложенія. Частыя настоянія Карамзина на необходимости „красокъ“ и слѣдованія образцамъ древнихъ вытекали изъ его литературной школы и взгляда на исторію въ нач. XIX в., когда, слѣдуя греческой и римской традиціи, исторію считали искусствомъ по крайней мѣрѣ на столько же, какъ и наукой, и даже въ германскихъ университетахъ она долго не имѣла самостоятельнаго значенія и присоединялась то къ каѳедрѣ краснорѣчія, то (съ XVIII в.) къ государственному праву.

Съ писателями французской литературы Карамзинъ былъ близко знакомъ и пользуется ими въ исторіи. Вольтера онъ называетъ остроумнѣйшимъ писателемъ XVIII вѣка. Онъ обращается къ Монтескьё, для объясненія быта германцевъ сравнительно съ славянами и вліянія климата. Въ Парижѣ Карамзинъ съ удовольствіемъ читалъ соч. Мабли „объ исторіи Франціи“ (Observations sur l’histoire de France, 1791), — чтобы найти въ ней предсказаніе будущаго», — посвященную главнымъ образомъ «исторіи правленія», по его выраженію. Сочиненіе Мабли оканчивается временемъ Людовика XIV, но въ немъ вездѣ ясно указывается на причины предстоящей революціи, которая теперь такъ интересовала Карамзина. Французская критика отмѣтила въ этомъ произведеніи патріотическіе взгляды, вѣрныя мысли, опредѣленные принципы, своего рода національный трудъ, достойный имени Тита Ливія. Карамзинъ могъ почерпнуть въ немъ взгляды на исторію, какъ «скрижаль откровеній и правилъ», «изъясненіе настоящаго и примѣръ будущаго». Но въ «предисловіи къ исторіи», вѣроятно, имѣетъ онъ въ виду другое сочиненіе Мабли "De lа manière d'écrire l’histoire " (P. 1783), въ которой авторъ требуетъ, чтобы исторія была интересна и съ этой цѣлью можно отбрасывать и сокращать все мало занимательное, какъ эти битвы, войны, сухіе факты, относящіеся къ древности, чтобы по утомлять читателей однообразными событіями и умѣть выбрать среди этихъ мелочей наиболѣе достовѣрное и пріятное для чтенія, говорить больше о характерѣ и обычаяхъ страны; обращать особенное вниманіе на важнѣйшія эпохи, выдающіяся націи и великихъ людей. Есть еще указаніе, что Карамзинъ совѣтовалъ 32) Пушкину читать Гиббона, Монтескье, Вико и Веккарію. Въ предисловіи къ исторіи Макіавелли онъ называетъ «глубокомысленнымъ 33)» и въ «Запискѣ», когда онъ говоритъ, что «измѣняя число и власть сановниковъ, удержите хотя имя ихъ для народа», то опять ссылается на «умнаго Макіавелли».

Возражая противъ мнѣнія Вольтера о происхожденіи расъ, Карамзинъ вслѣдъ за Монтескье приписываетъ важнѣйшее вліяніе на особенности славянскаго племени — климату, какъ главному фактору въ племенныхъ отличіяхъ человѣческаго рода (I, 31, 43), и такое же значеніе отводилъ климату Гердеръ, произведенія котораго Urkunde des münschlichen Geschlechts и «Богъ» онъ читалъ и находилъ прекрасными, восторгаясь въ нихъ «восточнымъ великолѣпіемъ», 34) но безъ сомнѣнія Карамзинъ былъ знакомъ и съ его «Идеями». Гердеръ, стоявшій на почвѣ постепеннаго историческаго процесса и слѣдившій за развитіемъ гуманности въ человѣческихъ обществахъ, не могъ не понравиться нашему автору. Подобно Монтескьё, признающему весьма важными факторами народные обычаи и нравы, Гердеръ придавалъ большое значеніе традиціи, преданію. И Карамзинъ въ своей исторіи говоритъ: «Древній обычай сильнѣе убѣжденій духовенства, церковныхъ казней и требованій разума. Люди охотнѣе подвергаются волнамъ и бурямъ, нежели беззаконному насилію правительствъ. Истинный правитель умѣетъ уважать народные обычаи и никогда не дѣйствуетъ вопреки его нравамъ и навыку»35). Въ поэтическихъ очеркахъ Гердеръ представляетъ постепенное развитіе міроваго организма отъ самыхъ простыхъ формъ до человѣка, который въ свою очередь представляется ему посредникомъ двухъ міровъ — физическаго и духовнаго, въ которомъ продолжается дальнѣйшее совершенствованіе. Для развитія общества необходима гражданственность, а она не мыслима среди хаоса и безпорядка, какими представляются ему народныя волненія и особенно средніе вѣка.

Съ другой стороны, Карамзинъ, удивлявшійся Юму въ изъясненіи причинъ и слѣдствій, вполнѣ пошелъ за нимъ въ признаніи за привычкою — основнаго фактора историческаго развитія. Привычки, говоритъ Юмъ, образуютъ наши нравы, правы образуютъ общественную публичную жизнь людей я ея устройство. Измѣнить это устройство значитъ измѣнить нравы и привычки. Но привычки происходятъ постепенно; точно такъ же только постепенно онѣ могутъ быть измѣняемы. Кто въ своихъ понятіяхъ не принимаетъ въ разсчетъ этой силы человѣческой жизни, тотъ не способенъ понимать исторію. Горе тому, прибавляетъ Юмъ, кто прикоснется до почтенной древней рухляди, до дорогаго наслѣдія предковъ 36). Карамзинъ не измѣнялъ Юму и въ позднѣйшіе годы. Въ августѣ 1812 г. въ томъ же письмѣ, въ которомъ сообщалъ Дмитріеву, что, въ виду надвигающихся опасностей, онъ радъ сѣсть на своего сѣраго копя и вмѣстѣ съ московскою удалою дружиною примкнуть къ пашей арміи, онъ прибавляетъ: «Теперь, безъ исторіи и безъ дѣла, читаю Юма о происхожденіи идей 37).

Еще въ 1796 г. Карамзинъ признавался кн. Вяземскому о перемѣнѣ своего настроенія въ пользу филоеофіи 38). Въ 1800 г. Карамзинъ писалъ, что онъ умножилъ свою библіотеку новыми покупками, только не романами, а философскими и `историческими китами. Позже (1822) онъ сообщаетъ, что опять на свободѣ читаетъ нѣмецкихъ метафизиковъ 39). Необходимо замѣтить, что рядъ сочиненій Канта „о нравахъ“, „о правѣ“, „о добродѣтели“ носитъ названіе „метафизическихъ основаній“ или „началъ“, и можно полагать, что Карамзинъ былъ знакомъ съ ними; по и независимо отъ того совпаденія въ мнѣніяхъ были возможны. Въ нравственномъ ученіи Канта видно вліяніе Руссо и Юма. „Эмаль“ Руссо овладѣлъ всѣмъ существомъ Канта, а портретъ его автора былъ единственнымъ въ его кабинетѣ 40). Во время посѣщенія кенигсбергскаго философа, Карамзинъ выслушалъ поставленія о „цѣли жизни“, „о нравственномъ законѣ“, „о будущемъ человѣка“ — вопроси, которыми онъ такъ интересовался и о которыхъ любилъ размышлять 41). Вопросъ о добродѣтели составляетъ основной критеріумъ въ сочиненіяхъ Карамзина отъ первыхъ его повѣстей до исторіи включительно. Государство должно содѣйствовать осуществленію тѣхъ же началъ добра и справедливости.

Путешествіе познакомило Карамзина съ общественною и политическою жизнью Западной Европы, а событія, наступившія вслѣдъ затѣмъ, оказали въ свою очередь рѣшающее вліяніе на образъ его мыслей. Швейцарія правилась ему патріархальною простотою нравовъ; Англія — прочностью и уваженіемъ законовъ (см. Делольмъ) и судомъ присяжныхъ. Франція — общественной жизнію, привлекательность которой заставляла забывать ея недостатки, хотя развившіяся на его глазахъ политическія событія наводили на печальныя мысли о непрочности всего существующаго. „Не конституція, а просвѣщеніе англичанъ есть истинный ихъ палладіумъ“, говоритъ Карамзинъ. Всякія гражданскія учрежденія должны быть соображены съ характеромъ народа; что хорошо въ Англіи, то будетъ дурно въ иной землѣ. Утопія (Моруса) будетъ всегда мечтою добраго сердца, или можетъ исполниться непримѣтнымъ дѣйствіемъ времени, посредствомъ медленныхъ, но вѣрныхъ, безопасныхъ успѣховъ разума, просвѣщенія, воспитанія, добрыхъ нравовъ 42). Но все- таки общечеловѣческое начало брало еще верхъ у Карамзина надъ частнымъ, какъ у послѣдователя просвѣтительной эпохи XVIII вѣка. Въ Парижѣ онъ оспаривалъ Левека за его пренебреженіе къ реформѣ Петра В., но впослѣдствіи онъ самъ судилъ ужо иначе. „Путь образованія или просвѣщенія одинъ для народовъ; всѣ они идутъ имъ вслѣдъ другъ за другомъ“. „Всѣ жалкія іереміады, говоритъ Карамзинъ, объ измѣненіи русскаго характера, о потерѣ русской нравственной физіономіи, или ничто иное какъ шутка, или происходятъ отъ недостатка въ основательномъ размышленіи“. „Все народное ничто передъ человѣческимъ. Главное дѣло быть людьми, а не славянами. Могу ли не воспламениться любовію къ отечеству, представляя себѣ Петра?“ 43).

Въ 1801 г. Карамзинъ написалъ похвальное слово Екатеринѣ II, въ которомъ она является продолжательницею дѣла Петра В. „Она явилась на престолѣ, чтобы возвеличить твореніе Петра, чтобы утвердить славу мужественнаго, смѣлаго, грознаго Петра“, и, обозрѣвъ ея учрежденія и побѣды, онъ восклицаетъ: „Духъ Петра В., Ты утѣшился!“ Оба они представляются ему „великими людьми“, „героями“, которымъ суждено было вознести Россію на высоту величія и славы. И еще въ 1803 г. онъ задавалъ себѣ вопросъ: „Гдѣ старцы, которые еще недавно говаривали со слезами о Петрѣ Великомъ“ 44).

III.

По возвращеніи въ Россію 45), Карамзинъ пережилъ французскую революцію и возстановленіе монархіи, раздѣлъ Польши, суровое царствованіе Павла и новый переворотъ. Онъ вѣрилъ, что учрежденія древности имѣютъ магическую силу, которая не можетъ быть замѣнена никакою силою ума (писалъ онъ въ 1806 г.). „Проницательные наблюдатели ожидали бури; Руссо и другіе предсказали ее съ разительною точностію; громъ грянулъ во Франціи… мы видѣли издали ужасы пожара, и всякій изъ насъ возвратился домой благодарить небо за цѣлость крова нашего и быть разсудительнымъ“ 46), Какъ и во время путешествія, Карамзинъ продолжалъ утверждать, что республика держится вѣрностью историческимъ традиціямъ и добрыми правами, которые онъ ставилъ рядомъ съ уваженіемъ законовъ природы и счастливое сочетаніе которыхъ онъ видѣлъ именно въ Швейцаріи (хотя и не одобрялъ борьбы партій въ Женевѣ и олигархическихъ тенденцій въ Бернѣ). „Вотъ почему, замѣчаетъ онъ, монархическое правленіе гораздо счастливѣе и надежнѣе: оно не требуетъ отъ гражданъ чрезвычайностей и можетъ возвышаться на той степени нравственности, на которой республика падаетъ“ 47).

Съ той же нравственной точки зрѣнія смотритъ Карамзинъ и на причины паденія Польши. „Республика, говоритъ онъ, безъ добродѣтели и геройской любви къ отечеству есть неодушевленный трупъ. Аѳинская, Спартанская, Римская имѣли свое цвѣтущее время: Польская была всегда игралищемъ гордыхъ вельможъ, ѳеатромъ ихъ своевольства и народнаго униженія“ 48). Вслѣдъ за Монтескьё и Фергюсономъ, онъ полагаетъ, что свобода состоитъ въ обезпеченіи того, что дается закономъ.

Свобода тамъ, гдѣ есть уставы,

Гдѣ добрый, не боясь, живетъ;

Тамъ рабство, гдѣ законовъ нѣтъ,

Гдѣ гибнетъ правый и неправый.

(Ода на коронованіе импер. Александра).49)

Не слѣдуетъ, однако, думать, что вліяніе событій оказало воздѣйствіе на одного только Карамзина, какъ историка. Ранке, вспоминая прошлое, замѣчаетъ, что еслибы восторжествовали революціонные принципы, то всемірная исторія въ объективномъ смыслѣ сдѣлалась бы невозможностью 50). Точно также Нибуръ въ своихъ письмахъ о событіяхъ 20-хъ годовъ говоритъ: „Мы находимся въ положеніи римлянъ во времена Гракховъ и должны страшиться такихъ же ужасовъ. Тотъ, кто не видитъ этого, слѣпъ… Теперь я понимаю Катилину“ 51). Назвать Карамзина консерваторомъ въ отрицательномъ смыслѣ слова мы не можемъ. Событія первой четверти XIX и. поддерживали въ немъ только настроеніе, созданное раньше. „Здѣсь либералисты, тамъ серпы листы, писалъ онъ императору Александру въ 1822 г., подразумѣвая подъ первыми всѣхъ, расположенныхъ къ новымъ теченіямъ, а подъ послѣдними — людей, стоящихъ за все старое, въ угоду правительству, склонному тогда уже къ реакціи“; но прибавлялъ: „истина и добро въ срединѣ: вотъ Ваше мѣсто, прекрасное, славное! Стойте же на часахъ безъ усталости“ 52). Въ тоже время (1818 г.) онъ пишетъ Дмитріеву: „Варшавскія рѣчи сильно отозвались въ молодыхъ сердцахъ: спятъ и видятъ конституцію, судятъ, рядятъ, начинаютъ и писать. И смѣшно и жалко! Но будетъ, чему быть. Знаю, что государь ревностно желаетъ добра; все зависитъ отъ Провидѣнія — и слава Богу! Пусть молодежь ярится: мы улыбаемся“ 53).

При всемъ томъ Карамзинъ глубоко вѣрилъ въ силу просвѣщенія и въ этомъ отношеніи онъ стоялъ ближе не къ Руссо, а къ Вольтеру, какъ человѣку реформъ посредствомъ просвѣщеннаго правительства. Онъ говоритъ, что Екатерина II въ твореніяхъ славнѣйшихъ авторовъ и философовъ искала для себя правилъ мудрой политики… И въ одѣ на восшествіе на престолъ Александра I онъ взываетъ:

„Ты будешь солнцемъ просвѣщенья,

Наукой счастливъ человѣкъ“.

„Но унижается ли монархъ, спрашиваетъ Карамзинъ, когда онъ платитъ дань уваженія любимцамъ природы, отличнымъ дарованіямъ? Власть разума не можетъ ли еще служить опорою для политической власти? Добродѣтель и просвѣщеніе должны быть основаніемъ государственнаго благоденствія…“ 54). „Наука, замѣчаетъ онъ въ другомъ мѣстѣ, даетъ человѣку какое-то благородство во всякомъ состояніи“ 55). Онъ ставитъ въ образецъ нѣмецкіе университеты и по методамъ, и по широтѣ преподаванія. Онъ желалъ преуспѣянія Московскому университету и привѣтствовалъ открытіе въ немъ публичныхъ лекцій! 56). Съ другой стороны, онъ весьма критически и даже сурово относился къ дѣятельности министерства народнаго просвѣщенія, не стоявшаго на высотѣ своего призванія. Въ 1811 г. (въ „Запискѣ“) онъ говоритъ: „Министерство такъ наз. просвѣщенія въ Россіи донынѣ дремало, не чувствуя своей важности, и, какъ бы не вѣдая, что ему дѣлать, а пробуждалось отъ времени до времени, единственно для того, чтобы требовать денегъ, чиновъ и крестовъ отъ государя“. Конечно, здѣсь рѣчь идетъ о центральномъ органѣ управленія, ибо ученые въ авантажѣ не обрѣтались. Позже онъ осуждалъ какъ мистическія тенденціи въ министерство кн. А. Н. Голицына (отъ чего „должно умножиться число лицемѣровъ“), сопровождавшіяся печальнымъ дѣломъ Петербургскаго университета и возмутительными дѣйствіями Магницкаго въ Казани (причемъ онъ не исключаетъ 57) и „мистической вздорологіи“ своего пріятеля Стурдзы) 58), такъ равно и обскурантизмъ нреемвика кн. Голицына — Шишкова, выступленія котораго „противъ грамоты“ и грубыя выходки цензуры приводили Карамзина въ негодованіе. Подобныя дѣйствія вывшаго органа просвѣщенія дали право Карамзину назвать его „министерствомъ затменія“ — отзывъ, падолго удержавшій свое значеніе. — Однако Карамзинъ прибавляетъ: „Я увѣренъ, что Россія не погрязнетъ въ невѣжествѣ, т.-е. увѣренъ въ милости Божіей“ 59). И не странно ли? Кутузовы, Магницкіе, Руничи, Карпѣевы, Шишковы могли стоять во главѣ „просвѣщенія“ и продѣлывать съ нимъ свои эксперименты, а когда заходила рѣчь о Карамзинѣ, то находили препятствіе въ маломъ его чипѣ 60).

Воспитанію Карамзинъ придавалъ большое значеніе. „Много ли у насъ характеровъ, писалъ онъ, и молодой человѣкъ съ рѣшительнымъ образомъ мыслей не есть ли рѣдкое явленіе?“ 61). Онъ привѣтствовалъ заботы Екатерины II и Александра I о народномъ образованіи, предлагалъ позаботиться объ увеличеніи средствъ для подготовки учителей; объ увеличеніи сельскихъ школъ; совѣтовалъ дворянамъ обратить вниманіе на это дѣло; предлагалъ привлечь къ тому и духовенство. Противникамъ просвѣщенія онъ ставитъ въ примѣръ многихъ швейцарскихъ, англійскихъ и нѣмецкихъ поселянъ, которые пашутъ землю и собираютъ библіотеки; пашутъ землю и читаютъ Гомера, и живутъ такъ чисто, такъ хорошо, что музамъ и граціямъ не стыдно посѣщать ихъ (называетъ примѣры). Въ Англіи ремесленники читаютъ Юмову исторію, служанка Іориковы проповѣди и Кларису; лавочникъ разсуждаетъ основательно о торговыхъ выгодахъ своего отечества и земледѣлецъ говоритъ вамъ о Шеридановомъ краснорѣчіи; здѣсь газеты и журналы у всѣхъ въ рукахъ не только въ городѣ, но и въ маленькихъ деревняхъ». Карамзинъ очевидно остается вѣренъ высказаннымъ мнѣніямъ, когда писалъ, что «просвѣщеніе есть лѣкарство для испорченнаго сердца и разума, спасительный анти- дотъ для всѣхъ дѣйствій человѣка» 62).

Подобныя мнѣнія, конечно, не могли правиться обскурантамъ, почему Карамзинъ былъ предметомъ доносовъ въ цар. Павла I и при Александрѣ I, даже не смотря на его близость ко двору, — отъ такихъ людей, какъ тѣ же Павелъ Голенищевъ- Кутузовъ, Магницкій, Руничъ, цензоръ Туманскій 63) и т. п. Въ зависимость отъ просвѣщенія Карамзинъ ставилъ и освобожденіе крестьянъ, которое онъ отдаляетъ на много лѣтъ 64). Необходимо! однако, помнить, что онъ стоялъ въ этомъ вопросѣ на той точкѣ зрѣнія, на какой находились и нѣкоторые либеральные дѣятели того времени (Каразинъ, Мордвиновъ, И. В. Лопухинъ), между тѣмъ какъ безусловные консерваторы, Аракчеевъ и Канкринъ, поддерживали правительственные проекты объ освобожденіи крестьянъ. Независимо отъ того, здѣсь снова сказался въ Карамзинѣ послѣдователь Руссо, который призываетъ къ осторожности при введеніи реформъ и между прочимъ относительно крѣпостного права: «не освобождайте тѣла раньше души», говоритъ Руссо, и далѣе онъ подтверждаетъ, что «страна, подверженная перемѣнамъ, всегда бываетъ слаба» 65).

IV.

Въ 1809 г. вел. княж. Екатерина Павловна вступила въ бракъ съ принц, Георгомъ Ольденбургскимъ, который въ званіи генералъ-губернатора поселился въ Твери (ум. 1812 г.). Въ послѣднее время выяснено все вліяніе Екатерины Павловны въ важнѣйшихъ событіяхъ первой половины цар. Александра I. Съ этого времени началось сближеніе Карамзина съ Екатериною Павловною, которую онъ училъ русскому языку, а черезъ нея съ импер. Александромъ и дворомъ вообще, продолжавшееся и послѣ переселенія Карамзина въ Петербургъ въ 1816 г. 66). Въ Твери я: е начались чтенія Карамзинымъ, въ присутствіи государя, цесар. Конст. Павл. и в. кн. Екатерины, его исторіи, и отсюда же вышла знаменитая его «Записка» (1811 г.), представляющая рѣзкую критику современныхъ реформъ, связанныхъ съ именемъ Сперанскаго, и основанная на извѣстныхъ уже намъ положеніяхъ Карамзина о важности историческихъ основъ государства, народныхъ преданій и обычаевъ, о необходимости постепеннаго гражданскаго развитія и т. д. 67). Идеаломъ такой политики въ его мнѣніи является Екатерина II. Ссылки въ «Запискѣ» пестрятъ именами Монтескьё и Макіавелли. Вѣрный принципу мирной политики, онъ указываетъ на вредъ военныхъ предпріятій, возражаетъ противъ напрасныхъ завоеваній новыхъ областей и настаиваетъ на необходимости внутреннихъ улучшеній, гражданскаго благоустройства, отдавая при томъ преимущество не столько перемѣнамъ въ госусударственныхъ учрежденіяхъ, сколько въ счастливомъ выборѣ людей 68).

Очевидно тѣ же мнѣнія проводилъ Карамзинъ и при свиданіи съ Александромъ, когда «не соглашался съ нѣкоторыми мыслями монарха» и когда вручилъ ему свою «Записку». Въ похвальномъ словѣ Екатеринѣ II (1801) Карамзинъ постоянно соединяетъ имя Петра съ ея дѣяніями. Въ «Запискѣ» онъ отдаетъ уже полное предпочтеніе дѣятелямъ медленнаго, постепеннаго прогресса. «Явился Петръ… Его цѣлью было не только новое величіе Россіи, по и совершенное присвоеніе обычаевъ европейскихъ. Просвѣщеніе достохвально, но въ чемъ состоитъ оно? Въ званіи нужнаго для благоденствія: художества, искусства, науки не имѣютъ иной цѣли. Русская одежда, пища, борода не мѣшали заведенію школъ… Пусть обычаи естественно измѣняются, но предписывать имъ уставы есть насиліе беззаконное и для Монарха самодержавнаго… Въ семъ отношеніи государь можетъ дѣйствовать примѣромъ, а не указомъ» 69).

Говоря о преимуществахъ самодержавія, Карамзинъ разумѣлъ его въ духѣ «Наказа» Екатерины II. «Главное дѣло сей незабвенной монархини состоитъ въ томъ, что ею смягчилось самодержавіе, не утративъ силы своей», говоритъ онъ. .."Петръ, насилуя обычаи народные, имѣлъ нужду въ средствахъ жестокихъ; Екатерина могла обойтись безъ нихъ… Екатерина очистила самодержавіе отъ примѣсовъ тиранства. Слѣдствіемъ были спокойствіе сердецъ, успѣхи пріятностей свѣтскихъ, знаній разума… Петръ удивилъ Европу своими побѣдами, Екатерина пріучила се къ нашимъ побѣдамъ… Пусть иноземцы осуждаютъ раздѣлъ Польши: мы взяли свое. Правиломъ монархини было не мѣшаться въ войны чуждыя и безполезныя для Россіи, но питать духъ ратный въ Имперіи, рожденной побѣдами" 70). Въ Запискѣ есть нападки на дѣйствія Екатерины II, но они касаются явленій нравственнаго характера.

По своимъ мнѣніямъ, сложившимся на основахъ нравственной философіи, Карамзинъ былъ противникомъ войнъ, рисуя ихъ въ самыхъ мрачныхъ краскахъ. И въ утвержденіи власти Наполеона онъ видѣлъ вначалѣ торжество порядка и превращеніе революціи. Но когда стремленія Наполеона вполнѣ обозначились, онъ высказалъ (въ «Запискѣ») иной взглядъ на него: «Ужасная французская революція была погребена, но оставила сына, сходнаго съ нею въ главныхъ чертахъ лица». Во время нашествія Наполеона на Россію, послѣдній представлялся Карамзину уже настоящимъ «Тамерланомъ» и «всемірнымъ злодѣемъ» 71).

V.

Въ 1816 г. Карамзинъ появляется въ Петербургѣ съ 8-ю томами своей исторіи, возобновляетъ сношенія съ Дворомъ и издаетъ свой трудъ на государственныя средства, не безъ посредничества, однако, гр. Аракчеева. Окунувшись въ сферу старыхъ связей и новыхъ отношеній, онъ съ особеннымъ расположеніемъ былъ встрѣченъ меценатомъ русской исторической науки, гр. Румянцовымъ, который благосклонно (какъ и братъ его) отнесся къ его труду, «безъ зложелатсльства и фальши, хотя мы и разныхъ системъ», замѣчаетъ Карамзинъ. Другимъ мѣстомъ отдохновенія Карамзина было общество «Арзамасцевъ». Но онъ хвалится также «латами жителей и бояръ»; онъ признается, что закружился въ омутѣ большого свѣта 72). Въ октябрѣ 1819 г. въ жизни Карамзина повторился моментъ, напоминающій эпизодъ съ «Запиской о древней и покой Россіи». Мы говоримъ о «Мнѣніи русскаго гражданина», представленномъ импер. Александру и касающемся вопроса «о возстановленіи древняго королевства Польскаго съ присоединеніемъ западныхъ губерній». Развивъ подробно мысли на тему о невозможности мѣшать Евангеліе съ политикой, Карамзинъ ставитъ вопросъ: «сіе возстановленіе (Польши) согласно ли съ закономъ государственнаго блага Россіи, согласно ли съ обязанностями императора, съ его любовью къ Россіи и съ самой справедливостью?… Мы взяли мечемъ Польшу, вотъ наше право, коему всѣ государства обязаны бытіемъ своимъ, ибо всѣ составлены изъ завоеваній… Для Васъ Польша есть законное Россійское владѣніе. Старыхъ крѣпостей нѣтъ въ политикѣ; иначе мы долженствовали бы возстановить и Кацапское, Астраханское царства, Новгородскую республику, вел. княж. Рязанское и т. д. Къ тому же и по старымъ крѣпостямъ Бѣлоруссія, Волынія, Подолія, вмѣстѣ съ Галиціею были нѣкогда кореннымъ достояніемъ Россіи… Наполеонъ могъ завоевать Россію; но Вы, хотя и Самодержецъ, не могли договоромъ уступить ему ни одной хижины русской… Литва, Большія желаютъ королевства Польскаго, по мы желаемъ единой Имперіи Россійской. Екатерина любила Васъ нѣжно, любила и наше отечество… Ея тѣнь здѣсь присутствуетъ… умолкаю» 73)… Напомнимъ, что и многіе изъ декабристовъ осуждали намѣреніе Александра I присоединить къ Польшѣ старыя русскія земли. «Записка о Польшѣ» была читана Александру Карамзинымъ въ его кабинетѣ, и они пробыли вмѣстѣ б часовъ (8—1 ч. ночи); затѣмъ слѣдовали новыя свиданія, и Карамзинъ думалъ, что они «разстались навѣки». «Душа моя остыла», прибавляетъ онъ. Но онъ ошибся. Расположеніе государя къ нему не измѣнилось до конца (1819—1825) 74). Уже съ осени 1823 г. семья Карамзина знала о планѣ престолонаслѣдія, составлявшемъ тайну, а онъ имѣлъ рядъ бесѣдъ о предметахъ государственной важности. «Я не безмолвствовалъ, говоритъ онъ, о налогахъ въ мирное время, о нелѣпой (Гурьевской) системѣ финансовъ, о грозныхъ военныхъ поселеніяхъ, о странномъ выборѣ нѣкоторыхъ важнѣйшихъ сановниковъ, о министерствѣ народнаго просвѣщенія или затменія, о необходимости уменьшить войско, воюющее только Россію, о мнимомъ исправленіи дорогъ, столь тягостномъ для народа, наконецъ о необходимости имѣть твердые законы гражданскіе и государственные». Въ послѣднюю бесѣду (28 августа 1825 г.) онъ говорилъ Александру, что лѣта Его сочтены и что ему предстоитъ еще сдѣлать не мало, чтобы конецъ его царствованія былъ достоинъ прекраснаго начала. «Государь, замѣчаетъ Карамзинъ, выразилъ согласіе, прибавивъ, что непремѣнно сдѣлаетъ все, дастъ коренные законы Россіи» 75), Дѣйствуя въ этомъ смыслѣ, Карамзинъ руководился сознаніемъ долга. Своему другу А. И. Тургеневу, часто отвлекавшемуся за границу, онъ уже въ 1825 г. писалъ, призывая его въ Россію: «Мыслить, мечтать можемъ въ Германіи, Франціи, Италіи, а дѣло дѣлать единственно въ Россіи; или нѣтъ гражданина, нѣтъ человѣка, есть только двуножное животное…