Поставил ребром

I

— Домой! — приказал Павел Арсеньевич кучеру, усаживаясь в карету.

Пара вороных, слегка севших на передние ноги, но все же щеголеватых рысаков с места пошла крупной рысью. Большая, тяжелая карета глухо постукивала на выбоинах мостовой. Павел Арсеньевич забился в самый угол и плотно запахнул бобровый воротник шинели. Мысли одна за другой так и кружись у него в голове. Во-первых, ему сейчас очень вежливо, как-то изысканно вежливо отказали в деньгах. Это был даже не отказ, а просьба не брать, не занимать, не запутываться еще больше, а постараться перетерпеть тяжелую полосу и, так сказать, подумать о будущем. Как ни старались позолотить ему пилюлю, но она вышла очень горька. Денег не было, а нужны они были, как никогда. Еще каких-нибудь десять тысяч рублей — и все будет сделано, все окончено… Но где достать эти десять тысяч? Он должен был везде, где только можно было задолжать, не роняя своего достоинства. Каждый дальнейший шаг теперь будет уже насчет его репутации и может не только не помочь, а даже помешать и испортить все дело…

Во-вторых, он сейчас только узнал, что «им недовольны», что им недовольны там. Странное впечатление произвело это известие на Павла Арсеньевича. Когда ему намекнули, что «там им недовольны», он вздрогнул и похолодел… и обрадовался. Да, почти обрадовался. Те сферы казались ему всегда такими далекими, недосягаемыми, что он никак себе и представить не мог, чтобы там могли говорить про него, обратить на него хотя бы малейшее внимание, ну, просто даже произнести его имя и фамилию — Павел Арсеньевич Масловский. И вдруг ему теперь говорят, что там не только знают о его существовании, но даже внимание на него обратили. «Им недовольны». Павел Арсеньевич, конечно, отлично понимал, что это нехорошо, что это страшно, но… он еще не мог освоиться хорошенько с этим, он еще не умел отнестись к этому реально. Павел Арсеньевич всегда боялся тех сфер, но боялся как-то отвлеченно, как некоторые боятся призраков, привидений, предчувствий. Но бояться сознательно, как, например, теперь он боялся того, что если он не достанет денег — все дело его может пойти прахом — он еще не умел.

Таким образом, сегодняшний отказ в деньгах на Павла Арсеньевича произвел впечатление удручающее, а намек на то, что «там им недовольны» он принял как-то смутно, почти с трепетом, но не без примеси некоторой радости. Ведь если недовольны, стало быть, могут быть и довольны… Значит, он может заслужить и расположение… О! Он готов для этого сделать все, пожертвовать чем угодно, но как сделать это? Чем пожертвовать? Уехать из Петербурга? Увезти дочь опять в деревню? Оборвать все сразу? Конечно, это он может сделать, но чего достигнет он этим? Там успокоятся и забудут его, т. е. не будут знать его так же, как не знали прежде… А что скажет Лидия на это? Что за жизнь ждет ее там, в глуши, в деревне; особенно после того, как счастье улыбнулось ей так близко, поманило ее. Она и прежде изнывала в деревне, в своей провинциальной безызвестности, а теперь это для нее будет ссылка, каторга, пытка… Так что же делать?

— Достать во что бы то ни стало денег и доводить все до конца, — почти вслух проговорил Павел Арсеньевич и даже слегка утвердительно махнул рукой.

Карета остановилась у небольшого особняка на Захарьевской. Не дождавшись швейцара, Павел Арсеньевич сам отворил дверцу и позвонил у подъезда.

— Где же швейцар? — спросил он у встретившего его лакея.

— Должно, что куда-нибудь отослан, — ответил тот, подхватывая сброшенную ему на руки шинель.

Нервно стаскивая с себя перчатки и покашливая сухим, коротким кашлем, Павел Арсеньевич быстро прошел несколько ступенек лестницы, ведшей из вестибюля в жилые комнаты, и направился прямо к себе в кабинет.

Каждый раз, когда он возвращался к себе домой, т. е. в этот особнячок на Захарьевской, который он нанимал вот уже около года за несоразмерно высокую с его бюджетом цену, Павел Арсеньевич неизменно наталкивался на разные упущения в домашнем обиходе: то, как сегодня, например, швейцара нет на месте, то пахнет дымом от печей, давно не ремонтированных домовладельцем, ожидавшим, что жилец сделает это на свой счет; то он замечал, что ковер на лестнице пробился до такой степени, что ступени сквозь него просвечивают, то ему казалось даже, что откуда-то пахнет кушаньями, совсем как в их деревенском доме. Павла Арсеньевича все это раздражало, почти мучило и тем более, что жена его, Наталья Христофоровна, видимо ничего этого не замечала, да и не умела заметить. И Павлу Арсеньевичу приходилось самому вмешиваться во все мелочи домашней жизни, а у него и без этого было немало забот. Да к тому же каждая мелочь требовала денег и денег, а деньги день ото дня иссякали и доставать их было все труднее и труднее. Несколько раз уже приходило Павлу Арсеньевичу в голову желание бросить всю эту затею, бросить эту непомерно дорогую жизнь, уехать опять к себе в деревню и отдохнуть на приволье. А отдохнуть Павлу Арсеньевичу хочется. За год напряженной сутолоки он постарел на десять лет. Его и без того худое, желтое лицо совсем осунулось и приобрело даже какой-то землистый оттенок. Бакенбарды поседели почти совсем, да и на висках засеребрились белые нити, которых прежде не было. И спина болит, и каждое утро он просыпается с головной болью… Но как сделать это? Как бросить? Дело уже затянулось настолько, что отступление почти невозможно. Прежней жизни нельзя вести и в деревне: нет прежних средств. Они совсем подорваны одним этим годом петербургской жизни. Имение сдано в аренду, вместе с усадьбой и домом. Жить в губернском городе? Но и там предстоит немало расходов, а средства их истощены… иссякли… Дело было поставлено сразу ребром, стало быть его надо доводить до конца. Лидия должна выйти замуж — и выйти именно так, как они наметили, как они обдумали; вне этого — нет спасения. Цель уже близка, с часу на час они ждут предложения… и тогда… вся их жизнь вступит в новую колею…

— Денег нет и там недовольны, — почти вслух проговорил Павел Арсеньевич, присаживаясь к письменному столу и принимаясь распечатывать письма, только что поданные ему камердинером.

— Денег надо достать во что бы то ни стало, довести дело до конца и потом уже заслужить милость и расположение, хотя бы ценою жизни, — закончил он и потом настойчиво прошептал несколько раз: — Надо… надо… надо…

II

Супруга Павла Арсеньевича, Наталья Христофоровна, была из рода князей Листопад-Древлянских, рода старого, но давно уже сошедшего со сцены и захудалого. Многие Древлянские даже и не знали полностью своей фамилии. Не знала этого и Наталья Христофоровна до выхода замуж за Павла Арсеньевича. Но он, разбираясь в ее бумагах, откопал, что она не только Древлянская, но и Листопад-Древлянская. Положим, эта прибавка ничего не прибавила к приданому молодой княжны, но Павел Арсеньевич не хотел пренебрегать ничем и указал своей супруге писаться во всех случаях, где это допускало приличие: «рожденная княжна Листопад-Древлянская». Наталья Христофоровна родилась и выросла в Москве, в семье дальних, но довольно видных родственников, Уртминцевых. Там она встретилась и познакомилась с молодым еще тогда Павлом Арсеньевичем Масловским, только что вышедшим из военной службы и причисленным к канцелярии генерал-губернатора. Это был брак по любви. Масловскому понравилась молоденькая, тихая княжна, с веселеньким, свежим личиком, с наивной, почти детской речью. Он знал, что за ней нет никакого приданого, кроме крошечного и запущенного именьица где-то в средней полосе России, но ее княжеское происхождение в его глазах значительно пополняло этот ущерб. Сам же он понравился добренькой Наталье Христофоровне сразу, без всяких размышлений, рассуждений и критики. Судьба с первых же шагов начала улыбаться молодой чете. Во-первых, не прошло и года, как у них родился ребенок, прелестная девочка, которую они, в честь старухи Уртминцевой, окрестили Лидией. А вслед за ребенком пришло и состояние: умер какой-то дядя Павла Арсеньевича и оставил ему большое, хорошее имение, чуть ли не в той же губернии, где были маленькие угодья Натальи Христофоровны. Масловские покинули Москву и перебрались в провинцию. Павел Арсеньевич стал заниматься хозяйством и довольно удачно. Был выбран в уездные предводители дворянства, не без основания метил в губернские, причем не забывал поддерживать свои связи в обеих столицах, связи, приобретенные им, главным образом, благодаря браку на княжне Древлянской, воспитаннице влиятельных и богатых Уртминцевых. Одна из подруг Натальи Христофоровны, Вера Уртминцева, была давно уже замужем за одним видным петербургским сановником, но ни на минуту не забывала своей приятельницы, Наташи, и вела с ней деятельную переписку, а муж ее, сановник, проезжая как-то по делам через губернию, в которой было имение Масловских, завернул к ним и прогостил несколько суток в их усадьбе.

Года через четыре после Лидии, Наталья Христофоровна родила еще дочку, названную Наташей.

Время шло, дети росли, Павел Арсеньевич метил в губернские предводители.

Дочери Масловских получали, так называемое, домашнее воспитание. У них были гувернантки англичанки, француженки. К ним ездили учителя гимназии — по зимам они жили в губернском городе. Старушка итальянка, когда-то примадонна итальянской оперы, доживавшая теперь век в пригревшей ее России, учила их пению и музыке. Болезненно напряженная любовь, с которой Масловские относились к старшей дочери с самого дня ее рождения, не допускала и мысли о разлуке, об отдаче детей в какой-нибудь институт. Лидия росла, действительно, необычайным ребенком: грациозная, изящная, она с пяти уже лет обращала на себя общее внимание. В ней сказывалась порода князей Древлянских. От отца же она приобрела быстрый ум и сообразительность. Все в ней души не чаяли. Вторая, Наташа, росла при сестре. Ее любили, ласкали, но относились к ней гораздо проще и она обещала в будущем повторить свою мать. Лидию, еще в детстве, в шутку прозвали «принцессой», а Наташу звали «mademoiselle».

Когда Лидии минуло шестнадцать лет, ее свозили в Москву и в Петербург, показали родственникам, и везде она произвела самое сильное впечатление своей красотой, грацией и сдержанностью. А в Петербурге жена сановника Вера, урожденная Уртминцева, так была очарована молодой девушкой — своих детей у нее не было — что не хотела ее отпускать от себя. И только благодаря слишком юному возрасту дала родителям отсрочку на два года, взяв с них слово, что по истечении этого времени они привезут ее обратно и поселят хотя на один сезон у нее.

Два года пролетели быстро, и родители сдержали слово. Как ни грустно им было расставаться с Лидией, но счастье дочери — а жена сановника сулила ей большое счастье — подсказало им это решение.

Вот тут-то, т. е. в доме сановной приятельницы Натальи Христофоровны, создался и созрел план замужества Лидии: ее заметил такой жених, какого даже в самых пылких мечтах своих Павел Арсеньевич не мог бы придумать. Правда, молодой человек обратил на нее внимание сначала совсем просто, как на очень красивую и мило воспитанную девушку, но для жены сановника, опытной в таких делах, было довольно этого, чтобы предугадать будущее. Она стала давать Лидии такие умелые и тонкие советы, а Лидия так ловко и находчиво пользовалась ими, что молодой человек, и сам не замечая того, все сильнее и сильнее запутывался в сетях юной красавицы. Но для того, чтобы довести дело до конца, Лидии нельзя было оставаться долее в доме сановника, на положении милой родственницы. Жених должен был взять невесту из недр ее семьи. Павла Арсеньевича вызвали в Петербург, объяснили ему все — он сразу все сообразил и взвесил, и к началу зимнего сезона вся семья его жила уже в Петербурге.

— Последнюю копейку поставлю ребром, а составлю счастье дочери! — повторял Павел Арсеньевич, широко устраиваясь в нанятом им особняке на Захарьевской улице.

Начались выезды, вечера, приемы, рауты. Благодаря фамилии своей жены и дружбе ее с княгиней Верой, урожденной Уртминцевой, Павлу Арсеньевичу удалось собрать у себя почти безукоризненное общество, а благодаря красоте дочери и ее тонкому, наивному кокетству, в их доме появился, наконец, правда, после некоторого колебания, и намеченный молодой человек. Появился он сначала нерешительно, как бы робко осматриваясь и спрашивая себя: место ли ему здесь? Но молодая девушка живо сумела приучить его к их дому. Молодой человек стал бывать часто. Другие женихи не только игнорировались, но даже не подпускались близко.

Прошла зима; лето Масловские провели в окрестностях Петербурга, в месте, наиболее часто посещаемом молодым человеком по его официальному положению, — с осени они переехали опять в особняк на Захарьевской и стали ожидать начала конца. В обществе начали уже говорить о возможности брака молодого человека с Лидией Масловской. Слухи эти дошли и до его важной семьи, жившей в другом государстве. Семья всполошилась и сделала негласный запрос. А когда убедилась в справедливости этих слухов, то хотела было отозвать молодого человека из Петербурга к себе домой; но тот, всегда покорный и почтительный к старшим родственникам, на этот раз вдруг заупрямился. Об этом упрямстве было доведено и до высших петербургских сфер. Там это вызвало легкое неудовольствие и по отношению к сановнику, в доме которого Лидия встретилась с молодым человеком, и по отношению к неведомому дотоле Павлу Арсеньевичу Масловскому. Дело приняло дурной оборот. Молодой человек хоть и упрямился, и не хотел уезжать из Петербурга, но с предложением тоже почему-то медлил.

У Павла Арсеньевича голова шла кругом.

III

Лидия, как и отец ее, постоянно замечала разные недочеты в их домашнем обиходе и тяготилась ими. Нервы ее были напряжены до последней крайности. Она знала, что, в случае неудачи, в дальнейшем будущем ничего хорошего ждать ей нельзя. Она знала, что их и без того небольшое состояние подорвано вконец, что они почти на краю полного разорения, а перспектива неудавшейся невесты страшила ее не менее самой смерти. Несмотря на всю красоту и обаяние, ей уже трудно будет выйти замуж, даже так, как она мечтала, еще не ведая о настоящем женихе. Конечно, ею может увлечься какой-нибудь старик, и важный, и богатый, но старик. А Лидия еще не была так развращена, чтобы в девушках уже думать об измене будущему мужу. Может на ней жениться и один из тех молодых людей, которых дюжинами она встречает на разных вечерах, приличных и корректных, но с маленькой карьерой и ничтожным состоянием. Она знает, что на нее засматривается и молодой богач С., но она также знает, что отец этого С. неизлечимо душевнобольной, старший брат его какой-то мрачный пьяница, а сам С. обещает быть и тем, и другим. Что за ужас!.. Нет, нет… Она выйдет или за того, за кого хочет, или ни за кого. Она лучше умрет, чем откажется от намеченной цели…

Лидии доложили о приезде того, о ком она сейчас только думала. Она осмотрела себя в зеркале и вышла в небольшой салон, где мать ее принимала гостей. При ее входе молодой человек, в военном сюртуке, с свежим, красивым лицом, коротко остриженными белокурыми волосами, быстро поднялся с кресла и вежливо, но с оттенком легкой фамильярности поздоровался с ней. Он перед этим разговаривал с Натальей Христофоровной, сидевшей на маленьком кресле, и, видимо повторяя только что сказанные им слова, быстро проговорил, обращаясь к Лидии:

— Я заехал проститься. Сегодня вечером я уезжаю.

Лидия почувствовала, как захолонуло у нее сердце, даже в глазах слегка потемнело и дрогнули ее длинные, густые ресницы.

— Вот как! И надолго? — возможно простым голосом вымолвила она.

— Нет, нет, — заторопился молодой человек, — всего дня на три, на четыре и самое большее на неделю. Мы едем на охоту, в западные губернии, в имение графа Пирвиц фон-Лихтенштраль.

Сердце молодой девушки забилось быстро-быстро, но успокаиваясь с каждым ударом.

— Эта охота обещает много интересного, — продолжал молодой человек, занимая свое место, после того, как и Лидия села возле матери. — Я хочу испытать моих новых мраморных такс. На вид они такие хрупкие… И туда же приедет из Германии мой дядя, Людвиг-Эрнест, и брат мой, Карл, приедет с ним. Мы проведем вместе несколько дней, поохотимся, поговорим…

Опять сжалось сердце у Лидии. Она поняла, что охота эта не больше, как предлог, а на самом деле назначен семейный съезд и разговор будет о ней.

Пристально, пристально посмотрела она в глаза молодому человеку, словно стараясь прочесть в них всю свою судьбу. Он весело улыбался, смотрел приветливо и нежно, и как будто совсем не заметил ее взгляда.

«Однако, если дело дошло до семейного съезда, стало быть он ведет его настойчиво и серьезно», — соображала Лидия, и ей страшно хотелось прочесть подтверждение этой мысли хоть в каком-нибудь намеке с его стороны; но он опять заговорил о мраморных таксах, о прекрасном, серебристом скоч-терьере которого ему только что прислали из Англии… «О! Эти люди умеют прятать свои мысли и чувства глубоко!» — думала она.

Прошло еще несколько минут. Молодой человек продолжал говорить такие же незначительные, малоинтересные вещи. Лидия все ждала чего-то. Но вот молодой человек сделал движение, как бы собираясь уходить, и как раз в это время в комнату вошел Павел Арсеньевич, сделавший вид, что он сейчас только приехал домой, а потому не успел встретить дорогого гостя.

— А я заехал проститься. Сегодня уезжаю, — заговорил опять тот и повторил и о мраморных таксах, я о дяде Людвиге-Эрнесте, и о брате Карле, и о предстоящей охоте.

Павел Арсеньевич почтительно и внимательно слушал его, и когда тот кончил, пожелал ему благополучного путешествия и счастливой охоты. Дамы повторили то же и прибавили еще пожелания скорого возвращения.

Молодой человек уехал.

Павел Арсеньевич, проводивший гостя до вестибюля, возвратился в салон, где жена и дочь дожидались его. Наталья Христофоровна как сидела на кресле, так и осталась; Лидия стояла возле окна и задумчиво смотрела на улицу. Павел Арсеньевич прошелся раза два взад и вперед по комнате и приостановился перед другим окном.

— Этот Людвиг-Эрнест, говорят, человек очень строгого характера и имеет на племянника большое влияние, — как бы про себя проговорил он, после некоторого молчания.

— Однако, они не вызвали же его к себе, а сами приехали сюда, — тоже после небольшой паузы отозвалась Лидия.

Павел Арсеньевич опять помолчал немного.

— Лидия, поди во мне! — сказал он и направился к себе в кабинет.

Лидия пошла следом.

Наталья Христофоровна осталась одна, но не сдвинулась с места и как-то задумчиво-грустно продолжала рассматривать не то лежащие на столике безделушки, не то ковер под ногами.

— Видишь ли, Лидия, — заговорил Павел Арсеньевич, придя с дочерью в кабинет и прислонившись к своему большому письменному столу, — видишь ли, дитя мое, я тебе должен прямо сказать, дела приняли очень дурной оборот: с его стороны нет еще ничего ясного… Не правда ли, ведь он… никаких таких… ясных намеков не сделал еще?

Лидия молчала.

— Ну, а неприятностей уже немало, — продолжал Павел Арсеньевич, не дождавшись от дочери ответа. — Во-первых, нет денег… а во-вторых… «там», кажется, нами не совсем довольны… Так вот, — Павел Арсеньевич закурил папиросу, — так вот я счел долгом все прямо тебе так и сказать, чтобы ты… знала…

— Вам это Лев Степанович сказал, что там недовольны? — спросила Лидия.

— Нет, не Лев Степанович, но во всяком случае это достоверно.

— Съездите к Льву Степановичу.

— Да, да, я сегодня же буду у него. Сегодня же вечером. Я уже предупредил.

— Я напишу княгине Вере Борисовне. Вы передайте ей письмо.

— Хорошо, хорошо.

— А денег надо достать непременно. Это главное, — деловито проговорила Лидия.

— Ты все-таки надеешься? — тихо спросил отец.

— Надеюсь… только достаньте денег… Ну, я пойду к себе. — И Лидия, кивнув головой, пошла из кабинета. Высокая, статная, медленными шагами проходила она комнату за комнатой, упорно и строго глядя вперед. Она прошла мимо матери, все еще сидевшей на том же месте, и даже не взглянула на нее. В одной из комнат ей встретилась сестра Наташа. Лидия, кажется, и ее не заметила. Девочка даже попятилась слегка: так поразило ее сосредоточенное и строгое лицо старшей сестры.

Придя к себе в комнату, Лидия бросила мимолетный взгляд на зеркало, отразившее ее красивое бледное лицо, с большими темными глазами, и подсела к письменному столику.

«Во всяком случае этот семейный съезд для нее шанс за, а не против, — думала Лидия, доставая листик почтовой бумаги. — Он-то, стало быть, относится серьезно. А если серьезно, то возможен и успех». И она стала припоминать и комбинировать все более или менее значительные слова, сказанные им в разное время. Всегда сдержанный, всегда умеренный, он иногда прорывался. А несколько раз даже и очень серьезно. Раз, после обеда у княгини Веры Борисовны, когда они остались наедине, у него сорвались следующие слова, что: если когда-нибудь ему придется жениться, он желал бы, чтобы его будущая жена походила во всем на нее… Затем на балу в посольстве, танцуя с ней, он сказал: «Как жаль, что все имеет свой конец и мазурка эта не может продолжаться вечно». Но главное, в своих отношениях к ней он не допускал никогда ни малейшей вольности, что довольно часто позволили себе другие люди его положения. Правда, он несколько раз поцеловал ее руку, но это было всегда так почтительно и мило… совсем не то, что другие. А между тем княгиня Вера говорила, что до встречи с ней он был гораздо развязнее с другими женщинами… Нет! Он серьезен и это не шалость.

Лидия взяла перо и принялась писать длинным, красивым почерком.

IV

Павел Арсеньевич тоже писал в это время. Несколько только что закуренных, но уже забытых папирос лежало возле него на пепельнице. Очевидно, что настоящее письмо давалось ему с трудом. Жутко и стыдно было ему обращаться с «покорнейшей просьбой» к человеку, которого он едва удостаивал поклоном. Он знал, что этот Лазарь Давидович Боцарис только один из всех может выручить его в настоящем положении. Он знал, что этот делец грек не преминет поломаться над ним, не постеснится сболтнуть где-нибудь в клубе, что он только что облагодетельствовал Масловского; но он также отлично знал, что, кроме Боцариса, денег достать ему негде, а не достать денег — значить проиграть всю партию и остаться ни с чем, загубить судьбу любимой дочери, дочери, которую он любил с самой колыбели и всегда мечтал о ее счастии.

Когда она родилась, он почему-то был уверен, что у него родится дочь и сына как-то даже боялся, — он чуть ли не в первый же день решил, что этот ребенок предназначен для большой роли, что через нее устроится вся его жизнь, и потому всю свою жизнь он обещался посвятить ей. Сыновья ему представлялись сначала сорванцами-кадетами, потом офицерами, делающими долги и попадающими в разные неприятности, одним словом, чем-то очень хлопотливым и даже разорительным. А дочь, особенно если она будет красива, — а в кого бы могла быть некрасивой Лидия? — может сделать свою карьеру гораздо скорее и спокойнее. И раньше предоставить родителям возможность тихого отдыха… Так почему-то мечтал Павел Арсеньевич, и трепетно, и ревниво следя за развитием своей девочки.

«Мы будем друзья», — часто говорил он сам себе. А когда родилась вторая, он обрадовался и той, как возможности уделить что-нибудь и для Натальи Христофоровны. Девочки так и назывались: Лидия — папина, а Наташа — мамина дочки.

Павел Арсеньевич любил и Наташу, но уже не тою любовью. Она, конечно, была тоже его дочь и в своем роде премилый ребенок, но, одним словом, Лидия была «принцесса», а Наташа — «mademoiselle».

И вот теперь, когда один только шаг — и все мечты, все даже самые смелые мечты Павла Арсеньевича превзойдены, он наталкивается на разные препятствия и неприятности. А, преодолевая одни из них, он знал, что можно наделать новые, труднее исправимые.

И в письме Павла Арсеньевича Лазарь Боцарис назывался то «добрейшим», то «почтеннейшим», то «любезнейшим», то все эти три эпитета зачеркивались и заменялись одним «многоуважаемым» или даже просто «уважаемым». Просьбу свою Павел Арсеньевич именовал то «большою», то «некоторою», то «маленькою», то более определенно «покорнейшею просьбой». Сначала Павел Арсеньевич написал было «покорною просьбой», но сейчас же нашел, что «покорная просьба» более унизительна, чем «просьба покорнейшая». Трудно давалось Павлу Арсеньевичу письмо к Лазарю Боцарису…

— Мама, ты тут одна? — проговорила Наташа, войдя в гостиную и едва различая мать при слабом свете сгущавшихся петербургских сумерек.

— Да, одна. Поди, посиди со мной.

Наташа проскользнула между мебелью и хотела было присесть возле матери, но в это время вошел лакей и начал зажигать лампы. Свет неприятно резнул по глазам Натальи Христофоровны.

— Нет, Наташа, пойдем лучше ко мне! — предложила она, поднимаясь с кресла.

— Пойдем, мама, там у тебя уютнее, — согласилась Наташа, и они обе отправились в комнату Натальи Христофоровны.

Там топился камин и горела одна большая лампа под шелковым абажуром в виде китайской пагоды.

— Наташа, погаси лампу, посумерничаем при свете камина! — тихо сказала мать.

— Мама, это не будет сумерничать, — заговорила Наташа, завертывая огонь в горелке и присаживаясь бок о бок с Натальей Христофоровной на маленьком, уютном диванчике против камина. — Чтобы сумерничать, нужно, чтобы в окна лился тихий, серый, зимний свет и погасал бы понемногу, а в комнате чтобы становилось все темнее и темнее. Сначала чтобы пропали стены, потом чтобы все пропало и только одни окна неясно чтоб серели. Помнишь, мама, как мы с тобой сумерничали в Клекотках?

Наталья Христофоровна ничего не ответила, только ласково погладила Наташу по ее темно-русой головке. Наташа взяла руку матери и приложила ее к своим губам.

Наташе было уже пятнадцать лет. Такая же миловидная и тихая, как и мать ее в молодости, она была только ростом немножко повыше Натальи Христофоровны, обещая в будущем развиться в довольно высокую, статную женщину.

— Мама, неужели мы еще долго будем жить в Петербурге? — заговорила опять Наташа, плотнее прижимаясь к матери.

— Не знаю, моя девочка. Я бы так хоть сейчас готова уехать в Клекотки.

— И я, мама. Я так соскучилась и о нашем доме, и о моем Ваське, — Васька был клепер, верховая лошадка Наташи, носившая еще другое, официальное имя: Роб-Рой, — и об Елене Марковне соскучилась… И о Кате Селищевой… Обо всех соскучилась. Мама, когда мы туда уедем?

— Не знаю, моя девочка, — опять повторила Наталья Христофоровна. — Теперь туда и ехать-то нельзя; в нашем доме живет арендатор.

— Неужели, мамочка, они так в самом деле и живут там?

— Да, так в самом деле и живут, — улыбнулась Наталья Христофоровна.

— И ходят по нашим комнатам, и обедают, и спят там чужие люди… Мамочка, ведь когда Лидия замуж выйдет, мы непременно вернемся в Клекотки.

— Вероятно, вернемся, — подтвердила Наталья Христофоровна и вздохнула.

— А Лидия уедет туда, за границу?

— На первое время, вероятно… А может быть, и не уедет… не знаю.

— Как это страшно!

— Что страшно?

— Да вот так выходить замуж и сделаться совсем не тем, чем был. Ведь это совсем другие люди… Даже не русские. Другие обычаи, другой язык… Страшно!

В глубине души Наталье Христофоровне тоже было страшно за свою старшую дочь, но высказать этого она никогда не смела. Она смотрела на Лидию, удивлялась ей, почти перед ней благоговела, как перед существом другой породы. Какой жалкой, какой потерянной чувствовала она себя здесь, в Петербурге, в том свете, в который попала теперь! Каждую минуту она боялась сказать что-нибудь не так или сделать какую-нибудь бестактность; а когда приезжал этот молодой человек, этот, может быть, будущий муж Лидии и ее будущий зять, она так терялась и так робела, несмотря на всю простоту и приветливость его, что после каждого его посещения у нее разбаливалась голова. Вот и сегодня тоже: левый висок слегка ноет, и левый глаз подергивается, и только тихий полусвет комнаты, слабо освещенной тлеющими углями в камине, да нежное воркование Наташи, так ласково прижавшейся к ней, слегка успокаивают ее.

— Когда мы вернемся в Клекотки, мама, я останусь в прежней моей комнатке, а в комнату Лидии перейдешь ты, а в твоей комнатке можно поселить Елену Марковну, — продолжала мечтать Наташа, совсем с ножками взобравшись на диван и положив головку на плечо матери. — А на лето выпишем к нам гостить Ермолинцевых… Только все-таки без Лидии будет скучно… Неужели же она никогда к нам не будет приезжать?

— Кушать подано, — доложила горничная.

И мать, и дочь вздрогнули и нехотя приподнялись с дивана.

V

В столовой больше, чем где-либо, и Павел Арсеньевич, и Лидия замечали упущения и недочеты домашнего обихода. Когда не было гостей, проскальзывало всегда какое-то неряшество: то скатерть с пятном накроют на стол, то кушанье окажется испорчено поваром, но тем не менее подано, на том основании, что «свои-де, ничего, а добро не выбрасывать же». При посторонних же бывало еще хуже: чувствовалось какое-то напряженное беспокойство. Павел Арсеньевич то и дело зорко осматривал стол и, заметив беспорядок, нервно комкал салфетку. Наталья Христофоровна робела и совсем терялась, Лидия хмурилась, а Наташа в такие минуты всегда готова была расплакаться. Прислуга не дорожила непостоянным местом — все почему-то знали, что все это временное: и особняк, и эта обстановка — и позволяла себе фыркать. В большинстве случаев гости и не замечали никаких упущений, но и Павлу Арсеньевичу, и Лидии казалось, что они опозорены…

Наталья Христофоровна и Наташа первыми пришли в столовую. Затем явился Павел Арсеньевич — Лидия немного запоздала. Павел Арсеньевич не любил этого и нахмурился, но сделать замечание старшей дочери он на этот раз почему-то не решился.

Молча сидела за столом их маленькая семья. Каждый был занят своими мыслями.

— Вы сегодня едете куда-нибудь? — спросил наконец Павел Арсеньевич, ни к кому особенно не обращаясь.

— Да, я с мамой сегодня у Волкушиных, — ответила Лидия.

— А ты? — спросил отец, взглянув на Наташу.

— У меня урок английского языка с мисс Джонс, — отозвалась та.

Опять наступило молчание.

«Странная вещь, — рассуждал Павел Арсеньевич, — как Лидия отдаляется и отдаляется от семьи. Она и теперь уж почти чужая. Как брезгливо она посматривает и на наш стол, и на всю обстановку. Словно и впрямь создана она для иной доли и все это считает временным, преходящим… И это в ней было всегда; и там, в деревне, она и чувствовала и держала себя так же… Любит ли она нас? Каждое движение говорит в ней: я знаю, что для вас это все очень трудно, что вам приходится напрягаться из последних сил, но что делать? Я ведь тоже не виновата, что родилась в вашей семье. Потерпите немного, я скоро освобожу вас от этой обузы… — И Павел Арсеньевич почти неприязненно посмотрел на старшую дочь. — Все для нее и для нее одной. И эта натянутая жизнь не по средствам, и эти унизительные хлопоты о деньгах, и раболепство перед разными несимпатичными людьми, все для нее одной. Как это случилось? Ведь они сами же сделали все это, и никто в этом не виноват… Да и они не виноваты. Разве любовь — проступок? А они только любили ее… А любит ли их она?» — опять задал вопрос Павел Арсеньевич и опять взглянул на Лидию.

Молодая девушка задумчиво смотрела перед собой и почти ничего не ела. Но, как бы почувствовав на себе взгляд отца, она медленно вскинула на него глазами.

«Какой у папы серый цвет лица и жесткие волосы на бороде!» — мелькнуло у нее при этом в голове и отразилось, должно быть, во взгляде, потому что холоден показался этот взгляд Павлу Арсеньевичу.

«Любит, но как-то по-своему, обдуманно и сухо», — решил он, и опять чувство недовольства дочерью шевельнулось в нем, и он перевел глаза на жену и на Наташу. И те обе, так похожие друг на друга, словно заробели под его пытливым взглядом.

Обед окончился. Павел Арсеньевич первым встал из-за стола и поцеловал у жены руку, что в последнее время делал редко. А Наташу, когда та потянулась губками к его щеке, ласково потрепал по плечу.