Европейский восток (Марков) — ДО

ЕВРОПЕЙСКІЙ ВОСТОКЪ

ПУТЕВЫЕ ОЧЕРКИ.

I. — На рубежѣ.

Одесса — несомнѣнно хорошенькій городъ, Одесса — большой городъ, Одесса — городъ вполнѣ европейскій. Но я, однако, никогда не былъ охотникомъ до Одессы. Я еще помню Одессу сухопутнымъ моремъ своего рода, моремъ пыли, стоящимъ на берегу водяного моря. Нѣсколько мѣсяцевъ — вихорь пыли, а остальные — пучина грязи… Вдобавокъ никакой воды, кромѣ соленой. Юноша Пушкинъ, въ своихъ невольныхъ странствованіяхъ по-русскому югу, хорошо позналъ эти соблазны нашего доморощеннаго «европейскаго» города, и помянулъ его своею веселою молодою сатирою, тщетно силившеюся хмуриться въ безнадежный байроновскій скептицизмъ:

«Всѣ домы на аршинъ загрязнутъ,

Лишь на ходуляхъ пѣшеходъ

По улицѣ дерзаетъ въ бродъ;

Кареты, люди тонутъ, вязнутъ,

И въ дрожкахъ волъ, рога склоня,

Смѣняетъ хилаго коня».

Конечно, у баловника-поэта въ то время было довольно поводовъ изливать свою желчь не только на мостовыя, но и на людей, и на судьбу…

Теперь Одесса ужъ не та, ужъ не Пушкинская Одесса, хотя она и пріобрѣла не весьма давно Пушкинскую улицу. Теперь Одесса обута, одѣта, напоена и накормлена. Обута въ превосходную гранитную мостовую, которой долженъ завидовать и самъ щегольски прибранный августѣйшій Петербургъ, и законно прославившаяся своею древле-россійскою и всеславянскою неряшливостью «порфироносная вдовушка» — Москва. Одѣта Одесса такъ, какъ не одѣтъ ни одинъ изъ нашихъ городовъ, да врядъ ли и многіе изъ европейскихъ.

Ея широкія ровныя улицы, перекрещивающія другъ друга съ геометрическою правильностью, съ космополитическою безхарактерностію какого-нибудь, великаго въ будущемъ, зарождающагося города Америки, далекія, какъ небо отъ земли, отъ вьющихся узенькихъ переулковъ нашей вонючей матушки Москвы, отъ всѣхъ этихъ Сивцевыхъ Вражковъ, Плющихъ и Вшивыхъ Горокъ, — обсажены всѣ сплошь тѣсными рядами тѣнистыхъ курчавыхъ акацій. Черезъ это весною городъ красуется и благоухаетъ, какъ корзина цвѣтовъ, а въ лѣтнее время злополучный горожанинъ можетъ пробѣгать безъ зонтика цѣлые десятки верстъ…

Эти пріютныя зеленыя аллеи, уходящія безконечными перспективами впередъ, назадъ, во всѣ стороны, — истинная прелесть, и наши русскіе губернскіе города, подрядъ застроенные двухъэтажными кирпичными сундуками безъ стиля и вкуса, могли бы хоть сколько-нибудь смягчить и оживить свой безотрадный видъ, подражая своему приморскому собрату…

Водопроводъ теперь обильно напоилъ столько лѣтъ жаждавшую Одессу, и ужъ, конечно, желѣзная дорога и общество пароходства кормятъ ее теперь посытнѣе, чѣмъ даже кормилъ когда-то приснопамятный porto-franco, обогатившій столькихъ иностранцевъ. За то-жъ и разрослась, и расползлась вширь эта счастливая наслѣдница эллинской и генуэзской торговли. Дачами, садами, подгородными деревнями своими она на далеко охватила берега моря, которые еще очень недавно смотрѣли пустынными глиняными обрывами…

Впрочемъ, Одессѣ такъ въ лицу быть именно porto-franco и ничѣмъ болѣе.

Какъ русскій, я радъ, конечно, что Одесса — русская, готовъ величать ее русскимъ городомъ.

Но въ сущности это, ей Богу, и до сихъ поръ porto-franco, если не въ торговомъ, то въ другомъ смыслѣ. Тутъ русскаго столько же, сколько греческаго, еврейскаго, итальянскаго или англійскаго. Всѣ и все имѣютъ тутъ полное право гражданства, и интересы Вѣны, Марселя, Александріи, Константинополя врядъ ли тутъ менѣе живы, чѣмъ интересы Нижняго Новгорода и Тулы; точно также, какъ обычаи итальянца и англичанина господствуютъ здѣсь нисколько не менѣе московскихъ обычаевъ.

Посмотрите мимоходомъ на толпу. Вы не признаете въ ней подлинныхъ русскихъ людей, характернаго русскаго типа. Все черные, какъ смоль, волоса, черные страстные глаза, длинные горбатые носы жаркаго южнаго племени. Эта смуглота, блескъ, огонь — не наше русское, намъ почти чуждое… Тутъ сказывается кровь востока, солнце юга… Даже фамиліи русскихъ людей тутъ звучатъ не по-русски, даже русская рѣчь тутъ какая-то чудная, будто иностранцемъ исковерканная рѣчь. Не русскіе, а какіе-то русскосы живутъ здѣсь подъ именемъ русскихъ.

— Вы пріѣхали изъ Россіи, вы ѣдете въ Россію? — наивно спрашиваютъ они васъ.

Ибо они, дѣйствительно, чувствуютъ себя не во «въ самомъ-дѣльной Россіи», а въ какомъ-то нейтральномъ, международномъ особнякѣ, гдѣ Россія — только одно изъ множества разнородныхъ вліяній, да и то, пожалуй, не изъ самыхъ сильныхъ…

Эта между-народная физіономія вполнѣ подходить къ городу, который выросъ на развалинахъ древнихъ эллинскихъ колоній, изъ татарской деревни Хаджи-Бей, принадлежавшей турецкой имперіи, былъ заложенъ итальянцемъ Дерибасомъ, устроенъ французами Ришельё и Ланжерономъ, состоитъ подъ россійской властью и населенъ евреями, греками, армянами, молдаванами, итальянцами, нѣмцами и всѣми языками вавилонскаго столпотворенія. Историческій формуляръ довольно-таки пестрый! Но онъ вполнѣ объясняетъ сладкія воспоминанія одесситовъ о томъ незабвенномъ времени ея процвѣтанія и славы, когда она была настежь раскрытыми воротами всемірнаго рынка, когда въ ея лицеяхъ, институтахъ, коллегіумахъ, русское юношество было наставляемо въ правилахъ вѣры и поучаемо уроками исторіи преподобными отцами-іезуитами аббата Николя и его сотрудниковъ.

Бывало, я съ любопытствомъ вчитывался и всматривался въ типы левантинцевъ, столь характерные въ жизни западныхъ народовъ… Но до послѣдняго времени мнѣ какъ-то въ голову не приходило, что мы, русскіе, давно имѣемъ своихъ левантинцевъ въ жителяхъ всякихъ Одессъ, Таганроговъ, Берчей и пр.

Городъ-пристань, городъ-биржа не имѣетъ настоящихъ туземцевъ, прочныхъ гражданъ, къ нему привязанныхъ, имъ дорожащихъ. Все это болѣе или менѣе бродячее населеніе, плавающее и ныряющее во всѣхъ моряхъ, во всякомъ уголку берега, чтобы отыскать, гдѣ поглубже, гдѣ получше. Пріѣхалъ, пожилъ, сдѣлалъ дѣло, и опятъ навѣсилъ паруса, повернулъ носъ по вѣтру, опять куда-нибудь пытать и искать. Сегодня въ Одессѣ, завтра въ Батумѣ, въ Смирнѣ, въ Бейрутѣ, въ Александріи. Сегодня русскій, завтра турокъ или египтянинъ. Оттого-то всѣ левантинцы, и настоящіе, и наши доморощенные, говорятъ по-всячески, и по-французски, и по-итальянски, и по-русски, и по-гречески, и по-турецки, и на одномъ хуже другого. Этотъ вѣчно мѣняющійся, какъ морская волна, наѣзжій народъ не оставляетъ за собою никакихъ преданій, никакихъ корней.

Онъ носитъ на себѣ печать какого-то странствующаго космополитизма, безъ труда приспособляется къ ежедневно-мѣняющимся условіямъ быта. Въ Азіи носитъ тюрбанъ и лежитъ на диванахъ, въ Россіи пьетъ чай изъ самовара и катается на тройкахъ. Но и въ немъ самомъ, однако, могучая всеуравнивающая и обобщающая сила…

Всѣ «общія мѣста» европейской цивилизаціи нечувствительно врываются вмѣстѣ съ ними въ жизнь, совсѣмъ чуждую Европѣ и европейскому, и незамѣтно заражаютъ ее новыми вкусами, новыми требованіями, стирая мало-по-малу историческія особенности страны, подводя все и всѣхъ къ одному безцвѣтному общему знаменателю. Торговля, нажива — вотъ всемірное отечество левантинца. И если одинъ изъ нашихъ недавно рухнувшихъ тузовъ этого торговаго міра нисколько не стѣснялся продавать турецкой арміи русскіе тулупы въ самый разгаръ русско-турецкой войны, то онъ этимъ только ярче и рѣзче, чѣмъ кто-нибудь, исповѣдывалъ истинный символъ вѣры неподдѣльнаго левантинца 96-й пробы.

Война, національности, интересы государства, не все ли ему равно, если такая крупная партія товара можетъ быть сбыта съ такимъ крупнымъ барышомъ?.. Торговые идеалы, какъ деньги, запаха не имѣютъ. Въ атмосферѣ биржи и банка какъ-то не цвѣтутъ цвѣты науки и искусства.

Торговый людъ, бульварная толпа даютъ тонъ всей жизни. Ничего дѣйствительно интеллигентнаго, дѣйствительно художественнаго, ничего сердечнаго и теплаго не ищите въ этомъ мірѣ. Оттого-то университетъ какъ-то не прививается къ Одессѣ, хирѣетъ, тощаетъ, каѳедры его постоянно пусты, студенты и профессора бѣгутъ изъ него куда могутъ. Университету — никакого сочувствія; университетъ — никакого вліянія. Словно онъ не нуженъ здѣсь, словно ему нѣтъ ни почвы, ни воздуха среди вѣчной суеты денежныхъ оборотовъ и алчныхъ чаяній, а такъ вотъ, взяли да выдумали его для приличія. Вездѣ, молъ, въ большихъ городахъ, есть университеты; давай, и мы свой университетъ заведемъ.

Комическая оперетка съ скабрезными куплетами да кружка пива въ многолюдной кофейнѣ бульвара — вотъ самое популярное, всякому доступное, всякому желанное эстетическое наслажденіе толпы, для которой торговля — альфа и омега всей жизни. Торговля Одессы столько же русская, сколько иностранная; иностранные товары тутъ дешевле, чѣмъ гдѣ-нибудь у насъ, русскіе товары тутъ дороже, чѣмъ гдѣ-нибудь въ Россіи. Одесса завалена русскимъ сырьемъ, зерномъ, пенькою, кожами… Какъ при печерскомъ лѣтописцѣ, когда еще шелъ «путь изъ Варягъ въ Греки», такъ и теперь наша православная Русь взамѣнъ всякихъ цѣнныхъ издѣлій «заморской хитрости» суетъ Европѣ одно свое грубое сырье…

Вѣна здѣсь царствуетъ своимъ хрусталемъ, своими модными издѣліями, экипажами, фортепіанами, мебелью, Марсель и Марсала прямо сюда поставляютъ свое вино, вытѣсняя дешевизною даже крымское, даже бессарабское.

Смирна и Константинополь засыпаютъ Одессу цѣнными фруктами и раннею овощью…

«Изъ Руси же скора, воскъ и медъ, и челядь», можно до сихъ поръ повторять выразительныя слова лѣтописца… Въ этомъ городѣ-космополитѣ даже и море скорѣе иностранное, чѣмъ русское. Правда, старый лѣтописецъ увѣряетъ, будто «Днѣпръ течетъ въ Понетьское море треми жерелы, иже море словеть русское», но, вѣроятно, оно слыло такъ только въ тѣ древніе дни, когда Аскольды, Олеги и Игори громили своими ладьями роскошную Византію. Теперь, что ни вымпелъ на кораблѣ, все иностранцы, все Италія, Англія, Франція. Своего брата — русскій корабль — розыщешь глазами среди этого международнаго пловучаго полчища, то какъ будто не вѣришь сразу, сердце радуется…

Ага! — думаешь. — И наши тоже есть, хоть одинъ, а есть…

Всѣ милліоны четвертей одесской пшеницы увозятъ на себѣ иностранцы, а на одинъ этотъ собственный нашъ громадный фрахтъ, можно бы, казалось, существовать цѣлому торговому флоту. Признаюсь, меня всегда удивляло, какъ это англичане съ французами рѣшились въ 50-хъ годахъ бомбардировать Одессу.

Еслибы сосчитать посерьезнѣе, сколько интересовъ Европы вложено въ предпріятія Одессы, то, пожалуй, грозной флотиліи, когда-то ее настращавшей громомъ своихъ ядеръ, было бы болѣе умѣстно защищать Одессу, чѣмъ храброму прапорщику Щеголеву.

Вотъ и одесскій портъ, прославившійся этою защитою… Теперь ужъ и онъ не тотъ! Безконечная галлерея эстакады охватываеть его какъ руками, и какъ руки высовываетъ далеко въ море свои длинные пальцы…

По эстакадѣ этой бѣгаютъ паровозы и вагоны желѣзной дороги, чтобы встрѣчать, разгружать, нагружать пароходы.

Гавань, это совсѣмъ особый, мало мнѣ сродный, міръ. Сколько ни живешь въ приморскихъ городахъ, сколько ни присматриваешься къ суетѣ ихъ пристаней, никакъ не сживешься, не освоишься съ этою чуждою атмосферою. Сердцу какъ-то жутко и неспокойно среди этого непонятнаго хаоса движеній и звуковъ.

Цѣлая отдѣльная страна карантиновъ, таможенъ, доковъ, пакгаузовъ, агентствъ, конторъ…

Черезъ рельсы желѣзной дороги тянется обозъ малороссійскихъ чумаковъ, таможенная застава торчитъ рядомъ съ тюремной стѣной карантина, тюки товаровъ навалены около горъ каменнаго угля, камней, досокъ, кулей, неизвѣстно кѣмъ сложенныхъ, неизвѣстно кѣмъ охраняемыхъ; дымящій паровозъ неистово несется черезъ толпы снующаго повсюду народа… Кто это, куда, зачѣмъ?.. Не знаешь, отъ кого сторониться, куда оглядываться, гдѣ пройти… Съ берега воздымаются черные силуэты громадныхъ крановъ, съ цѣпями, блоками, рычагами, громоздкіе и могучіе какъ стѣнобитныя орудія древнихъ…

Эти чудовищныя желѣзныя птицы по временамъ сгибаютъ свои длинныя окоченѣвшія шеи и, клюнувъ желѣзнымъ носомъ въ нутро подошедшаго корабля, будто соломинку вытягиваютъ и поднимаютъ оттуда громадные тюки… Съ жесткимъ лязгомъ, раздирающимъ душу, натягиваются вдругъ ихъ ржавыя цѣпи, и медленно повертывая въ сторону могущій клювъ, они осторожно выплевываютъ на землю свою добычу…

Опустошено крутореброе чрево корабля, смолкли звуки цѣпей, и желѣзное чудовище, вздернувъ высоко свой носъ, покоится неподвижно въ ожиданіи новой работы, вырѣзаясь на фонѣ яркаго солнечнаго неба какими-то зловѣщими силуэтами гигантской висѣлицы…

Висѣлица вспоминается по-неволѣ, когда толкаешься среди смурой нищенской толпы, что кишитъ въ безпріютной тѣснотѣ одесскаго порта, сама безпріютная, оборванная, голодная, словно одна изъ бродячихъ собачьихъ стай, копошащихся въ навозныхъ кучахъ городской окраины.

Посмотрите на эти отекшія, испитыя лица, на эти потускнѣвшіе глаза, то съ равнодушнымъ безстыдствомъ, то съ какою-то мрачною враждебностью оглядывающіе васъ. Непривычному человѣку чудится, что это прогоняютъ мимо толпу преступниковъ, работающихъ на галерахъ, а не свободный рабочій пролетаріатъ, ищущій выгоднаго заработка въ большомъ торговомъ портѣ.

И непривычный человѣкъ, по правдѣ сказать, мало чуть ошибается: нынче работникъ, — завтра преступникъ, а еще чаще: вчера преступникъ, нынче работникъ…

Во всякомъ случаѣ ночью рѣдко кто отваживается въ эти дебри, гдѣ ночуютъ цѣлыми сотнями безъ крова и пищи сѣрые «труженики моря».

Вотъ мы пробираемся и къ своему пароходу.

Онъ высится своимъ острогрудымъ желѣзнымъ корпусомъ, сверху весь черный и лоснящійся какъ черепаха, обнажая изъ воды свое красное брюхо, среди цѣлой стаи такихъ же черныхъ и красныхъ водяныхъ чудовищъ, что приплыли сюда со всего свѣта и усаживаются теперь въ гавани, пыхтя, гремя, извиваясь, высматривая себѣ удобнаго мѣстечка…

Но глазъ мой любуется не трубами пароходовъ, не живописнымъ лѣсомъ мачтъ, охватывающимъ весь берегъ…

Я пристылъ взглядомъ въ характерной фигурѣ греческаго шкипера, который важно стоитъ на палубѣ своего стараго некрашеннаго кораблика съ залатанными парусами и снимается теперь съ якоря… Художникъ не разстался бы ни за какія сокровища съ этою коренастою, плечистою фигурою въ мохнатой байковой курткѣ на короткихъ, негнущихся тумбахъ вмѣсто ногъ, вывернутыхъ внутрь, съ этимъ туго налитымъ саломъ рябымъ лицомъ ястреба на толстѣйшей короткой шеѣ, обмотанной въ нѣсколько разъ теплымъ гаруснымъ шарфомъ, не смотря на жаръ дня…

Онъ заложилъ свои руки-обрубки въ карманы ничѣмъ несокрушимой куртки, видавшей виды на своемъ вѣку, и покрякиваетъ отрывистою гортанною октавою, напоминающею жесткій клекотъ ворона, привычную команду единственнымъ своимъ двумъ матросамъ. Сейчасъ видишь, что это смѣлая и опытная птица моря, котораго не смутятъ ни бури, ни скалы, ни темныя ночи… Обломаетъ ему осенній штормъ руль и мачты, оборветъ паруса, пробьетъ гдѣ-нибудь остріемъ камня его крутыя деревянныя ребра, а онъ будетъ себѣ молча и упорно биться цѣлую длинную ночь втроемъ противъ океана, добиваясь къ огоньку маяка, вычерпывая ведрушкомъ водицу, затыкая тряпочками течь… Взглянуть на него — онъ нынче мирный шкиперъ, а завтра — морской разбойникъ, поджидающій въ какой-нибудь укромной бухточкѣ архипелага тяжело плетущійся купеческій корабль…

Я зазѣвался, и вдругъ не то съ испугомъ, не то съ удавленіемъ замѣтилъ, что гранитный берегъ съ длинными желѣзными пакгаузами, съ разинувшею ротъ пестрою толпою, сталъ не слышно уходить отъ насъ, словно это былъ не берегъ, а какой-то исполинскій паромъ, вдругъ отчалившій отъ нашего неподвижнаго борта.

Шляпы и бѣлые платки и крики прощанья поднимались надъ плавно уходившею толпою… Стало быть, пароходъ тронулся, стало быть, мы уходимъ!..

Ловко, легко и точно, какъ магнитная игла на своемъ остромъ гвоздикѣ, извивался громадный пароходъ, прокладывая себѣ путь къ морю мимо тѣсно обступавшихъ его, и двигавшихся ему навстрѣчу кораблей и пароходовъ… Вотъ уже онъ миновалъ низкую и длинную нить каменнаго брекватера, охватывающую рейдъ, мѣстами уже порядочно выузенную моремъ…

Пароходъ легонько приподняло съ носа, потомъ съ кормы, потомъ качнуло въ сторону… Глазъ невольно окинулъ синій просторъ моря, по которому уже бѣжали на встрѣчу намъ пока еще рѣдкіе бѣлые кудрявые «барашки»…

Кое-кто изъ дамъ заторопился въ каюты. — «Къ ночи покачаетъ!» послышался чей-то голосъ снизу… Мы съ женой оставались у борта, молча пристывъ глазами къ быстро уходившей отъ насъ Одессѣ…

Передъ нами рисовался теперь на огромномъ пространствѣ контуръ географической карты — вся ломанная линія южнаго берега Россіи…

Неизмѣримый родной материкъ теперь за нами, — и впереди цѣлыя недѣли воднаго странствованія по невѣдомымъ странамъ, среди чужихъ народовъ. Есть что-то глубоко торжественное и вмѣстѣ глубоко-трогательное въ томъ моментѣ, когда отрываешь себя отъ всего своего, давняго, близкаго, привычнаго, такъ сказать, отъ собственнаго своего тѣла и крови, и бросаешься въ заманчивую, но безпокойную волну далекаго, невѣдомаго… Кажется, что въ эту минуту озираешь самого себя съ какой-то ясно-объективной высоты, какъ посторонній предметъ, доступный наблюденію, и переполняешься такою здравою критикою самого себя, такими разумными и твердыми рѣшеніями.

Кажется, что кончилась теперь немного надоѣвшая предыдущая глава твоей житейской книги съ ея ошибками, неудачами, несовершенствами, — и вотъ начнется сейчасъ, съ этого самаго мгновенія, новая чистая страница этой книги, гораздо болѣе интересная, гораздо болѣе удачная, на которой уже не будетъ никакихъ чернильныхъ пятенъ, никакихъ досадныхъ зачеркиваній…

И любовь къ тому, что любишь, дѣлается въ эту минуту словно чище и глубже, и то, съ чѣмъ враждовалъ, кажется достойнымъ большей жалости, большаго вниманія, словно ты дожилъ до второго исправленнаго изданія самого себя и готовишься насладиться этимъ повтореньемъ на-чисто избранныхъ дѣлъ и мыслей твоихъ, слишкомъ затерянныхъ въ неряшливыхъ наброскахъ первоначальнаго чернового текста.

Міръ, въ которомъ ты жилъ, исчезъ, но ты все-таки живешь въ своего рода мірѣ…

Дѣйствительно, большой пароходъ это цѣлый особый міръ… Онъ скрываетъ въ своемъ желѣзномъ чревѣ цѣлые ярусы жилищъ, переходы, лѣстницы, подземелья, гораздо болѣе многочисленные и таинственные, чѣмъ любой вальтеръ-скоттовскій замокъ. Въ глубокомъ нутрѣ цѣлый гостиный дворъ товаровъ, цѣлые складные магазины разнаго провіанта. На верху у него перепутанный лѣсъ снастей, мачты, веревки, блоки, цѣпи; цѣлая маленькая флотилія шлюбокъ виситъ на его бортахъ, цѣлыя стада скота наполняютъ его палубы и трюмы. Никакой ковчегъ Ноя не сравнится своею вмѣстимостью и своимъ удобствомъ съ этими дерзкими созданіями новѣйшаго человѣческаго генія. Онъ просто строитъ себѣ пловучіе населенные городки, которые на всѣхъ парахъ перебѣгаютъ океаны, являясь невѣдомо откуда, изъ Австраліи, изъ Южной Америки, отъ мыса Доброй Надежды, невѣдомо куда убѣгая, независимые отъ дня и ночи, отъ зимы и лѣта, отъ пыли и вѣтра, отъ всѣхъ обычныхъ условій человѣческой жизни на землѣ, быстрые и сильные, какъ стихія, разумные, какъ мыслящее существо.

И развѣ пароходъ не живое существо! Въ немъ кипитъ энергія мысли, въ немъ дышутъ могучія легкія и бьется жаркое сердце, онъ гребетъ своими сильными руками и разстилаетъ на верху свои воздушныя бѣлыя крылья…

Понятно, что матросъ привыкаетъ къ своему пароходу какъ къ живому другу, вѣритъ своею наивною душою въ его радости и страданія… Когда онъ говоритъ вамъ, указывая на далекую точку горизонта: «это идетъ Владиміръ», «это идетъ Нахимовъ», то поймите, что въ этомъ словѣ «Владиміръ» или «Нахимовъ» для него не одно только случайное названіе желѣзнаго помѣщенія, двигаемаго мертвою силою пара, а настоящее живое имя особаго живого существа, съ особыми свойствами и особенной физіономіей..

II. — Босфоръ.

Уже одна мрачная ночь и два суровыхъ однообразныхъ дня пролетѣли надъ нами, а нашъ «Цесаревичъ» все еще несется впередъ и впередъ по незримой геометрически-прямой линіи, словно по рельсамъ желѣзной дороги, распустивъ пары, смѣло взрѣзая желѣзной грудью своей пучины «Негостепріимнаго Понта», которыя угрюмо плещутся въ своей громадной круглой чашѣ, и этою чуть слышною качкою давно уже угнали въ каюты непривычныхъ пассажировъ…

Туманы и туманы сдвигаются отовсюду вокругъ насъ.

Мы разомъ тонемъ во мракѣ вечера и во мракѣ тумановъ… кажется, будто какой-то злой духъ, оберегающій входъ въ райскія сѣни юга, хочетъ застращать насъ этимъ сѣдымъ лохматымъ маревомъ, пока мы еще не выбрались изъ мрачныхъ пустынь сѣвера. Капитанъ и всѣ офицеры его давно на-верху, хотя теперь безсильны ихъ подзорныя трубки, зеленые и красные огни подымаемыхъ ими фонарей. Черезъ каждыя пять минутъ раздается рѣзкій предупредительный свистъ, пронизывающій пустынную мглу ночи, словно зловѣщій набатъ пожара… Однако, ни одного корабля, даже ни одной птицы не попадается намъ на-встрѣчу. Сквозь безпокойный сонъ сердце инстинктивно считаетъ эти частыя тревожныя взвизгиванія парохода, кричащаго въ испугѣ, будто живой человѣкъ, среди безотраднаго мрака ночи, и ждешь съ малодушнымъ замираніемъ, что вотъ-вотъ пароходъ вздрогнетъ отъ внезапнаго удара, и черныя хляби хлынутъ снизу въ его разсѣвшуюся утробу… И засыпаешь глубоко, какъ мертвый, въ этихъ смутныхъ ожиданіяхъ опасности, закачиваемый волною, убаюкиваемый свистками сигналовъ… И вдругъ, чувствуешь сквозь сонъ, что стихли свистки, улеглась качка, что ты спишь покойно и недвижимо, какъ на кровати собственной спальни… И вотъ, опять будто бы двигаешься, хотя уже безъ качки и безъ свистковъ.

— Вставать пора! вошли въ Босфоръ! — раздается за дверью каюты осторожный голосъ.

Туманы, качка, суровое и долгое однообразіе черноморской пустыни совсѣмъ выбили изъ моей головы память о Босфорѣ. Торопливо набрасываю на себя платье, бужу на-лету жену и бѣгу на верхъ.

Взбѣжалъ, оглядѣлся, не понимаю со сна, что такое, гдѣ мы, гдѣ я?

Да и какъ понять, хотя бы и не со сна!..

Сонъ былъ здѣсь, на верху, вокругъ плавно бѣжавшаго парохода, а не тамъ, въ глубинѣ полутемной каюты…

Невѣроятный, волшебный сонъ стоялъ кругомъ, охватывая меня совсѣмъ съ головою, какъ прозрачная пучина тихаго моря.

Чья-то чародѣйская рука смела куда-то далеко прочь, въ туманы прошлаго, весь тотъ скудный и скучный міръ, который охватывалъ насъ до сихъ поръ, и перенесла насъ, словно на крыльяхъ птицы, въ теплые и яркіе горизонты рая.

Ласкающими струями плылъ на насъ и нѣжно дышалъ намъ въ лицо влажный воздухъ юга, полный солнца и аромата цвѣтовъ, и грудь радостно захлебывалась въ этой неизвѣданной еще ею бодрящей волнѣ…

А впереди, по сторонамъ, направо и налѣво, — грезы сновидѣнія… Фантастическіе замки, романтическія башни, идиллическіе городки и виллы по чуднымъ зеленымъ холмамъ, по декоративнымъ обрывамъ скалъ, на фонѣ темныхъ рощъ, надъ голубою скатертью водъ, бѣгущихъ, будто широкая рѣчка, изъ одного моря въ другое, огибая скалистые мыски, извиваясь въ тѣнистые заливчики.

И грезы эти строитъ передъ нами волшебникъ — солнце, этотъ богъ-художникъ, къ старому царству котораго мы теперь приближаемся…

Утро только-что загорается, прогоняя, какъ стадо проснувшихся овецъ — клубящіеся лиловые туманы съ холмовъ и заливовъ, на которыхъ они почивали… Первые лучи солнца, пробившись горячими потоками сквозь рыхлыя лохмотья облаковъ, съ чудной капризностью обливаютъ своимъ роковымъ огнемъ, какъ расплавленнымъ золотомъ, ближніе выступы перваго плана, разсыпаютъ яркій дождь своихъ искръ по мягкой зыби пролива, ударяютъ какъ мѣтко пущенною стрѣлою, Богъ знаетъ, въ какую даль, и тамъ вдругъ вырисовываютъ, среди синевы тумана, отчетливо и восхитительно, будто на стеклѣ камеръ-обскуры, какой-нибудь живописный мысокъ, краснѣющій среди голубыхъ водъ, съ бѣлою башенькою своего маяка и бѣленькими домиками чуть видной деревеньки…

Но раньше всѣхъ этихъ миловидныхъ мѣстечекъ и мирныхъ садиковъ, еще отъ «Каваковъ», гдѣ пароходы обязаны остановиться и «взять практику», то-есть свободный пропускъ, начинаютъ хмуриться своими мшистыми средневѣковыми бойницами когда-то грозные замки, замыкающіе Босфоръ… Они торчатъ высоко на утесахъ, живописные, какъ декорація романтической оперы, переглядываясь съ берега на берегъ черезъ голубую стремнину водъ, черными дырами своихъ опустѣвшихъ амбразуръ. На всякомъ выдающемся мыску, при всякомъ замѣтномъ изгибѣ русла — стоять сторожевою цѣпью, по-парно, другъ противъ друга, эти неподвижные каменные часовые стараго Царя-Города, сначала Анадоли-Кавалъ и Румели-Кавалъ, въ концѣ еще болѣе эффектный Румели-Гисаръ, спускающійся своими стѣнами и башнями къ самому лону водъ, и его дружка — противоположнаго азіатскаго берега, Анадоди-Гисаръ.

Румели-Гисаръ — цѣлая крѣпость очень внушительнаго вида, уцѣлѣвшая еще отъ завоевателя Царя града, Магомета II-го. Это была первая пядь греческой земли, на которой сталъ своею грозною ногою грозный азіатскій воитель, и откуда онъ осилилъ византійскія твердыни…

Сами же византійцы своими руками принуждены были сооружать этотъ неприступный замокъ, и мученическія кости ихъ, ихъ потъ и кровь, смѣшались съ камнями этой кровавой постройки…

Впрочемъ, и самъ дикій вождь османовъ съ своими пашами, беями и улемами не гнушался священной рукою падишаха копать рвы Румели-Гисара и выносить изъ нихъ землю.

Послѣ покоренія Византіи, Румели-Гисаръ обратился въ государственную тюрьму, въ тотъ пресловутый для христіанъ «Замокъ Забвенія», котораго имя такъ долго наводило ужасъ на несчастныхъ «гяуровъ», покоренныхъ мечомъ правовѣрныхъ.

Магометъ II не даромъ избралъ Румели-Гисаръ мѣстомъ своей переправы на европейскій берегъ. Ни одинъ изъ завоевателей древности, переходившихъ черезъ Босфоръ изъ одной части свѣта въ другую, не миновалъ этого удобнаго уголка. Еще Дарій персидскій, отправляясь въ походъ на скиѳовъ, перевелъ здѣсь свое семисотъ-тысячное полчище, своихъ слоновъ и верблюдовъ по исполинскому пятиверстному мосту, построенному Мандроклесомъ, хитрымъ самосскимъ искусникомъ. Здѣсь переправлялись въ Европу орды разныхъ варваровъ, здѣсь же впослѣдствіи и крестоносцы переправлялись изъ Европы въ Азію.

Пятибашенный Анадоли-Гисаръ — старшій братъ своего европейскаго близнеца. Онъ построенъ еще Баязетомъ-Ильдеримомъ — «громомъ войны», какъ первая отдаленная угроза тогда еще могучей Византіи. Императоръ Юстиніанъ, великій стѣно-строителъ, огородившій свою безпредѣльную имперію безпредѣльными стѣнами даже по дикимъ горамъ Крыма и Кавказа, думалъ, кромѣ того, оградить свою роскошную столицу крылами архистратига силъ небесныхъ. Четыре великолѣпныхъ храма воздвигнуты были имъ на берегахъ Босфора: два на азіатской, два на европейской сторонѣ, во имя Михаила-Архангела, покровители Царяграда, но и эти духовныя твердыни не защитили отъ предстоявшей гибели дорогого ему города. Грозный бойницы Анадоли-Гисара построены были оттоманскимъ завоевателемъ именно изъ камней разрушеннаго Юстиніанова храма во имя свят. Архистратига, и громадная серединная башни этого замка, до сихъ поръ сохранившая свое зловѣщее прозвище «Черной башни» (кара-куле), поглотила въ своихъ нѣмыхъ подземельяхъ столько же христіанской крови, сколько и мрачный сосѣдъ его на европейскомъ берегу…

Но теперь эти громоздкія средневѣковыя твердыни также безпомощны и жалки, какъ былъ бы жалокъ и безпомощенъ рыцарь-крестоносецъ въ своей желѣзной одеждѣ, съ своимъ пудовымъ копьемъ, на полѣ современной битвы, гдѣ мальчишки-рекруты, набранные какихъ-нибудь два года назадъ, спокойно разстрѣливаютъ изъ своихъ земляныхъ норъ богатырей и героевъ, обдавая ихъ за три версты тучами невидимыхъ пуль.

Теперь гораздо безпокойнѣе озирается иноземный корабль на тѣ низенькія, неказистыя земляныя насыпи, пріодѣтыя, какъ волкъ, въ овечью шкуру, въ мирную зелень газона, что прилегла къ самому лицу воды у подножія мало страшныхъ теперь утесовъ, увѣнчанныхъ башнями.

Въ чуть замѣтныя вырѣзки зеленаго газона глядятъ чуть замѣтные черные кружки, словно злые глаза молча притаившагося въ своей норѣ страшнаго звѣря…

Буюкъ-Дере — первый большой заливъ Босфора у европейскаго берега… Это мѣсто сохранило въ себѣ до сихъ поръ слѣды пребыванія крестоносцевъ; семь маститыхъ, сросшихся вмѣстѣ платановъ, которыхъ турки называютъ теперь «семь братьевъ» и подъ которыми каждый вечеръ собираются для гулянья обитатели Буюкъ-Дере, — только уцѣлѣвшіе остатки знаменитыхъ «сорока платановъ Готфрида», подъ которыми восемь вѣковъ тому назадъ былъ разбитъ, по народному преданію, лагерь первыхъ «божьихъ воиновъ». Мѣстность эта прозывалась въ древности «ключи Понта», а теперь, въ видѣ ли соблазнительнаго историческаго пророчества, или только въ видѣ историческаго воспоминанія, вызывающаго горькій вздохъ, называются у турокъ «Бабъ-эль-Московъ» — «ворота русскихъ». Оглянешься на берега и по неволѣ увѣруешь въ это названіе, несомнѣнно льстящее русскому самолюбію…

Направо весь берегъ въ глубинѣ залива дѣйствительно русскій: русское правительство, еще при Екатеринѣ II, купило у одного англійскаго барина все это великолѣпное и обширное мѣсто, и устроило тамъ лѣтнюю резиденцію для нашего посольства. У подножія чуднаго горнаго парка, на темномъ фонѣ кипарисовъ и чинаръ, кое-гдѣ обнажающихъ живописные дорожки, мостики и павильоны, — возвышается у самаго берега, моря, на просторномъ зеленомъ дворѣ, какъ истинная барская усадьба, красивый лѣтній дворецъ нашего посольства, игравшій, бывало, такую первенствующую роль въ совѣтахъ Оттоманской Порты, когда хозяевами этого посольства бывали люди цѣльнаго русскаго чувства и цѣльнаго русскаго характера…

На азіатскомъ берегу — другой слѣдъ русской силы. Въ тѣнистой рощѣ Хункіаръ-Келеси, укрывающей на берегу древняго Нимфея лѣтніе кіоски султановъ, а когда-то укрывавшей роскошные лѣтніе дворцы византійскихъ императоровъ, стоить до сихъ поръ обломокъ гранитной пирамиды, покрытый узорчатыми золотыми строками турецкой надписи…

На немъ есть и одна короткая русская строка: «25 іюня 18S3 года».

На этомъ мѣстѣ стоялъ нашъ отрядъ Муравьева, посланный спасать столицу оттомановъ отъ возставшаго турецкаго вассала, Мехмеда-Али-паши египетскаго; побѣдоносный Ибрагимъ-паша, сынъ Мехмеда, вынужденъ былъ остановить свою армію въ виду русскаго отряда и не двинулся дальше Бруссы. Оттоманская Порта была, такимъ образомъ, спасена штыками русскихъ…

Событіе, которое мало кто помнитъ, и которое принесло Россіи такъ же мало пользы, какъ и неразумно великодушное спасеніе въ 1849 году коварной Австріи отъ побѣдоносныхъ войскъ Гёргея, Дембинскаго и Бема…

Домъ австрійскаго посольства сбоку нашего, но далеко не имѣетъ того внушительнаго вида, который дѣлаетъ домъ русскаго посольства естественнымъ центромъ и господствующимъ пунктомъ всего Буюкъ-Дере. За Буюкъ-Дере оба берега Босфора обращаются въ сплошной городъ дачъ и садовъ… Тутъ всѣ лѣтнія резиденціи посольствъ германскаго, англійскаго, французскаго.

Суровый готическій замокъ англійскаго посольства, охваченный густымъ паркомъ, и сейчасъ же за нимъ совсѣмъ казенный, безвкусный домъ французскаго посольства — пріютились у подножія гористаго «мыса черешенъ» (Керечь-бурну), на самомъ берегу моря. За ними уже начинается Терапія, славившаяся издревле своею цѣлебною мѣстностію, давшею ей имя, издревле застроенная монастырями и дворцами богатыхъ византійцевъ…

Пароходъ двигается словно по оживленной улицѣ самаго красиваго и самаго цвѣтущаго города въ мірѣ. Никакая прогулка по узкимъ стоячимъ каналамъ Венеціи, въ тѣснотѣ ея замшившихся мраморныхъ палаццо, не можетъ сравниться съ этимъ игривымъ бѣгомъ парохода по вольному простору морского пролива, застроеннаго по обоимъ своимъ живописнымъ берегамъ, по всѣмъ лѣсистымъ холмамъ, скалистымъ мыскамъ и уютнымъ заливчикамъ своимъ, на протяженіи какихъ-нибудь 12—15 верстъ, сплошными городками хорошенькихъ дачъ, великолѣпныхъ дворцовъ, тѣнистыхъ парковъ. Мы несемся съ какою-то удалой и радостной быстротою, словно по безконечной картинной галлереѣ живыхъ пейзажей, мимо всѣхъ этихъ Бебеки, Орта-Кіоевъ, Бешикъ-Ташей, и не знаешь уже, куда оглядываться, чѣмъ наслаждаться.

Въ Бешикъ-Ташѣ цѣлое гнѣздо султанскихъ дворцовъ, павильоновъ, мечетей и парковъ. Наверху этого крутого холма, густо-убраннаго зеленью садовъ, прячется трудно доступный Ильдызъ-Кіоскъ, любимая резиденція нынѣшняго султана; внизу у самаго моря, великолѣпная мраморная тюрьма Чараганскаго дворца, окруженная со всѣхъ сторонъ часовыми и караульными… Тамъ томится мнимо-безумный султанъ Мурадъ, въ ближайшемъ сосѣдствѣ съ своимъ восторжествовавшимъ соперникомъ, который сидитъ высоко надъ нимъ въ своемъ изящномъ дворцѣ, не спуская съ него глазъ, какъ неусыпный тюремщикъ въ своей сторожевой башнѣ… Послѣ безжалостной казни ножницами, погубившей Абдулъ-Азиза, плѣнъ въ мраморной клѣткѣ, надъ голубыми струями Босфора, подъ сѣнью чуднаго парка, еще слишкомъ милостивъ для неудачнаго похитителя трона оттоманскаго…

Нѣсколько оконъ Чараганскаго дворца, выходящихъ на воду, были открыты при проходѣ нашего корабля, и низверженный султанъ очевидно прохлаждался подъ ними съ кѣмъ-то изъ своихъ близкихъ.

Отъ Чарагана до «Долма-Бахче» разстояніе очень близкое. Долма-Бахче, т.-е. «Насыпной садъ» — самый оффиціальный и самый роскошный изъ дворцовъ султана. Это громадный бѣломраморный лабиринтъ въ 300 комнатъ, почти въ самыхъ волнахъ моря, построенный еще при Абдулъ-Медекидѣ архитекторомъ Вальяномъ. Золотыя рѣшетки и золотая отдѣлка его эффектно вырѣзаются на сверкающемъ фонѣ бѣлыхъ мраморовъ, какъ-разъ надъ голубымъ лономъ Босфора… А сзади эти бѣлые мраморы и это золото вырѣзаются въ свою очередь на зелени сада, у подножія холма, увѣнчаннаго огромными корпусами кавалерійскихъ казармъ и военно-медицинской академіи… Это ужъ послѣднее загородное мѣстечко, потому что сейчасъ за Долма-Бахче начинаются предмѣстья Константинополя — Фундукли и за нимъ Пера съ Галатой…

А на той сторонѣ пролива уже стелется, между тѣмъ, по всѣмъ уступамъ и скатамъ крутого берега азіатская половина Стамбула — Скутари, древній эллинскій Хризополь, «Городъ золота», громадный самъ по себѣ городъ, съ цѣлою сотнею тысячъ жителей, подчиненный особому отъ Стамбула военному губернатору.

Это не только послѣдній громадный базаръ старой Азіи, къ которому, какъ къ центру, причаливаютъ всѣ торговые караваны, направляющіеся въ Европу, но и послѣдній поворотный пунктъ старой языческой исторіи. На поляхъ древняго Хризополя Константинъ сокрушилъ своего противника Лицинія и положилъ тѣмъ начало единой христіанской имперіи и столицѣ ея, городу Константина.

Подъ скатами скутарійскаго берега, на незримомъ островкѣ-камушкѣ вырѣзается среди ярко-голубого моря, ярко-освѣщенная утреннимъ солнцемъ бѣлая башенка… Мы сразу отгадали въ ней «башню Леандра», или вѣрнѣе, «башню Дѣвы», Кызъ-Куде, какъ ее называютъ турки… У ногъ ея кончается Босфоръ, а за нею уже стелются широкія воды Пропонтиды…

Не знаю, дѣйствительно ли это та самая башня, гдѣ жила Геро поэтовъ? Греческія легенды говорятъ о Геллеспонтѣ, объ Абидосѣ…

Но интересъ въ самомъ преданіи, а не въ историческомъ или скептическомъ разслѣдованіи его.

Геро была юная весталка, но жрица не Весты, а Венеры — цѣломудренной… Увѣряютъ, будто было когда-то счастливое время, когда этотъ титулъ: Venus pudica, Venus decens, по праву принадлежалъ царицѣ любви…

На берегу Геллеспонта, посреди неприступныхъ стѣнъ города Сестоса, высился знаменитый храмъ, посвященный «матери любви». Ежегодно весною толпы юношей и дѣвъ, отвергнутыхъ любовниковъ и покинутыхъ жертвъ любви, стекались сюда праздновать праздникъ ботвѣ Афродитѣ и молить ея милостей… Пришелъ и молодой красавецъ Леандръ изъ Абидоса, поднести царицѣ юности сосудъ съ благовоніями и гнѣздо горлинокъ, посвященныхъ ей птицъ любви…

Поднимаешь глаза и видишь у алтаря живую Афродиту, цѣломудренную жрицу ея, Геро…

Леандръ прячется въ темныхъ сводахъ храма, и когда удаляется толпа, бросается на колѣни передъ найденной имъ богиней… Но Геро недоступна. Геро стережетъ вѣрная рабыня отца, которая послѣ жертвоприношенія сейчасъ же увозитъ ее въ пустынную башню на островъ… И вдругъ ночью, среди рева, волнъ, Геро въ стѣнахъ своей башни слышитъ кривъ, взывающій о помощи… Рабыня вводитъ къ ней спасеннаго изъ волнъ красавца-героя. Боги Геро требуютъ гостепріимства къ страннику, ухода за утопающимъ… Каждую ночь повторяется тотъ же крикъ, та же сладкая встрѣча. Жрица богини любви имѣетъ священную силу соединять любящихъ. Они обвѣнчаны здѣсь, въ этой пустынной башнѣ, среди плеска волнъ. Каждую ночь фонарь на вершинѣ башни указываетъ удалому юношѣ зыбкій путь къ ожидающему его счастію. Но вотъ наступаетъ зима. Волны Босфора стали неукротимы. Геро умоляетъ своего друга подождать до весны, не довѣрять себя пучинамъ ночи… Съ горемъ уступаетъ Леандръ, и въ нѣмомъ страданіи, томится на утесѣ противоположнаго берега…

Вдругъ знакомый огонь фонаря, по привычкѣ поднятый забывчивою рукою, неожиданно пронизываетъ мракъ ночи.

Юноша забылъ все и, не раздумывая, бросается въ хляби разсвирѣпѣвшаго ночного моря, а Геро уже на скалахъ берега, въ отчаяніи, что возлюбленный ея уступилъ ея мольбамъ, что онъ теперь не съ нею, и сама чуть не бросается въ пучину, чтобы плыть въ его объятія… И вдругъ всплескъ волны… Бездыханный трупъ Леандра катится къ ногамъ жрицы… Онъ предупредилъ ее. Она падаетъ мертвая на дорогой трупъ, и утромъ народъ Сестоса хоронитъ у капища богини любви вѣрную любви пару…