Письмо, содержащее некоторые рассуждения о поэме Г. Волтера…

Письмо, содержащее некоторые рассуждения о поэме Г. Волтера на разрушение Лиссабона, писанное В. Лвшнм к приятелю его Господину З***

Государь мой!

Вы, увидя намедни в руках моих поэму г. Волтера на разрушение Лиссабона1, говорили, что пришлете ко мне возражение против оного в письме г. Руссо2; вы прислали оное и возложили притом труднейшее исполнение по силам моим, вы желаете, чтобы я нашел, на чьей стороне справедливость, «в поэме ли г. Волтера, приводящего нас острыми вспадениями разума своего в отчаяние чрез доказательства свои, что все на свете худо, или в письме благоразумного его сопротивника г. Руссо, подкреплявшего нашу надежду доводами, что не должно считать зло частное злом общим и что зло частное есть ничто, или, может быть, и необходимо в рассуждении добра целого». Справедливую сторону легко усмотреть уже из двух сих противных заключений, когда единое тщится избавить от отчаяния, а другое в оное повергнуть, но вы требуете подробного изъяснения. Что бы мне сказать на сие вам, государь мой, кроме объявленного уже выше, что труд сей не по моим силам? Но я ведаю, что отговорка сия для меня будет неуместна, вы не отстанете от меня или назовете упрямым, хотя бы гораздо для вас великодушнее было не поставлять меня судьей над людьми, которых весь свет наш признал славными. Итак, я следую участи человеческой приниматься за дела свыше смысла своего.

Я мог бы решить одним словом: «Волтер погрешил», — но опровергнуть мысли мужа, толико именитого, и систему его, обожаемую многими, требует, чтоб я с довольной ясностью вывел доказательства моего опровержения. Нет к тому почти надежнейшего средства, как держаться правил г. Руссо, для сего употребленных. Но прежде следует мне предложить, с каковым намерением писана сия Поэма на разрушение Лиссабона, равно как и большая часть сочинений Волтеровых.

Господин Волтер в сей поэме хотел доказать, что Бог не есть всеблагий, или когда Он всеблагий, то не всемогущий, или что свет, созданный Им, от Него не управляется. Следственно, нет провидения, а все на свете идет случайно. Прежде желал он выводить из зла нравственного, как, например, в своем «Кандиде, или Оптимизме», потом же употребил к тому в довод случай падения столицы португальской от землетрясения. При сем случае, говорит он, что если бы Бог казнил тысячи погибших там людей за беззакония, то за что погибли тут же младенцы безгрешные и скоты? Если бы Бог был властен и благ, Он запретил бы горящей под землей бездне, сжалясь на стон молительный погибающих, и если нужно для света, чтобы горела земная пропасть, для чего бы не гореть ей в пустыне, и для чего не провалиться стране ненаселенной? Что Бог мог бы грешников наказывать, кроме смерти; и Всеблагому можно ли сносить, когда тварь Его страждет? Что все на свете, имеющее бытие, ведет между собой брань и что все чувствуют, что злом свет наполнен, что всесовершенный Бог зла не может произвесть, другого нет творца, а зло есть на свете; и напоследок оканчивает коварно, смеясь надежде, кою имеют человеки о добре, ожидаемом по их смерти. Следственно, отвергает бытие души и утверждает, что вся действующая нами машина и причина всего действия уничтожится со смертью.

Я удивляюсь, как г. Волтер, будучи мужем толикого разума, взял дерзость слабыми человеческими понятиями писать против свойств и намерений Непостижимого. Знаю, что доводы его имеют хитросплетенные основания, но все таковые основания весьма опасны в случаях, где разум человеческий связь теряет, и весьма слабы, когда человек пишет против Бога. Впрочем, оставя метафизику и логику, одно только воззрение и прилежное рассмотрение Естества может мнение Волтерово неоспоримо опровергать. Я не употреблю к тому ничего, кроме видимого в природе и заключения по тому здравого разума. Я приступлю к возражению сего только видимым о намерении Божьем в создании сего мира и о познании чрез то бытия Его и благости.

Но, кажется, какая к тому надежда слабому смертному? Все ученые, и самые те, кои долженствуют служить показателями пути нашей жизни, приводят только нас на распутья. Одни из них имеют в голове больше сомнительных мыслей, нежели надежных оснований, и бывают неизвестностью колеблемы, как гибкая трость; оные сомневаются беспрестанно и даже во всем. Они отстращивают нас отыскать истину и ограничивают пределы разума. Удивительно видеть столько естественной способности и столько неизвестности, вкупе соединенных. Они имеют множество последователей, и сии сомневаются даже до совершенного неверия. Напротив, другие обещают нам чрез меру много и распространяют слишком господство разума. Они подвергают все понятиям своим, нет для них ничего трудного. Когда они заговорят, можно подумать, что они подробно знают свойство духов и тел. Для них не больше труда стоит, как только повернуть рукой, и по желанию их материи разделяются и опять совокупляются; они ведают побуждения, коими тела мира приходят в движение, они знают состояния самомалейших их частей, из коих оные созданы; говорят о всем и предопределяют все весьма дерзким образом3.

Но сколько упадет сие высокопарное присвоение! Если только оставить выдумки и придерживаться естественного знания, то должно признаться, что природа, хотя представляет нам великолепное зрелище, но внутренность оной остается для нас сокрыта. Мы не ведаем, как машины движутся, строения каждой оных части и образ, каковым оные вообще связуются, понятию нашему высоко. Внешнее мы видим и употребляем оное, но познать явственно учреждение и побудительные причины Естества, кажется быть дарованием, которое предоставляемо для иного состояния. Кажется, мы созданы за тем, чтобы стараться быть добродетельными, и тем мы в жизни сей подобны путешественнику, начинающему дорогу свою на утреннем рассвете ясного дня. Приятный, хотя слабый блеск освещает окрестные предметы, но мы познаем только то явственно, что к нам близко, мы можем лишь различить реку и близ по ее берегу проложенную стежку, больше нам и не нужно, мы можем путь наш продолжать беспрепятственно. Путешественник, хотя необходимо должен то примечать, что ему в дороге встречается, впрочем, оный ни сего не совершит, ни того не минует, однако нужно ли ему испытывать подробное свойство земли, по которой он идет, и воды, которая близ его течет? Ему не следует, кроме продолжать свой путь и оберегаться, чтобы не упасть в реку. Если же он захочет быть слишком любопытен и остроумен, то он, остановясь у воды, замешкается и пожелает изыскать ее свойство. Он начнет трудиться открыть ее источник, ее происшествие, ее начальную причину, он начнет вопрошать о ручьях, кои в реку сию впадают, он будет испытывать, какие рыбы в ней живут и какие травы растут по берегам ее. Он исследованиям своим конца не увидит, и путь останется не совершенным. Вот начертание нашей жизни.

Рассуждать о ненужных вещах, и которыми ни склонности наши не делаются совершеннее, ни нравы поправляются, ни обществу услуги оказываются, есть уклонение от истинного пути или вредное замедление в нужной дороге, ибо вместо сего могли бы мы предпринять что-нибудь полезное. Премудрость Создателя искала предохранить нас от таковых препятствий тем, что ограничила наше понятие. Если б оное было больше, мы бы вместо действия занимались только зрением, нам бы презрительно уже на земле сей жить казалось, если бы мы видели, что происходит в планетах. Но со всем тем сие побуждение к любопытству, сие желание разуметь о всем есть истинный довод, что бытие человеческое не оканчивается с разрушением его здешней телесности, как, впрочем, сие противно бы было намерению, с каковым нам дан разум, т. е. уничтожить оный, когда уже он опытами близится к высоте познания в своей старости.

Многие разумные люди употребляют рассмотрение природы в доказательство о бытии Божьем. Должно отдать похвалу доброму желанию сих, старающихся учинить порядочный довод сей истины, но я не думаю, чтобы таковой труд мог иметь желаемую пользу. Что есть Бог, кто в этом усомнится? Но затем ли показывают часы, чтобы доказать, что есть часовых дел мастера?4 Рассматривающий прекрасную машину сомневается ли в искусстве художника, оную сработавшего? Оба сии понятия легко соединить, понеже они неразделимы. Кто сомневается, имели ли часы своего мастера, тот поистине недостоин, чтобы с ним вступать в спор. Великие книги, кои пишут для утверждения о бытие Бога и что составляет только часть здравого разума, суть только поношение чтецам и слушателям. Зачем доказывать то, что всякий чувствует и постигает. Весь видимый мир сей есть зеркало Божия совершенства, потому употребление сего зеркала состоит не в доказательстве, что свет сей имеет происшествие от Бога, но чтобы доказать нам себя о Божьем единстве, премудрости, бесконечности, благости и провидении.

Что все вещи от единого Существа происходят, сие всякий может заключить из взаимного соединения всех частей всей природы, также по намерению, к каковому все Естество клонится, не меньше и по разнообразности средств, коими оные намерения содержатся.

Повсюду, куда ни воззрим, находим мы или простые вещества, или тела, из частей составленные, весьма между собой различных действий. Что воспаляет огонь, угашает то вода; что один ветр замораживает, другой приводит в таяние; что иссушает солнце, увлажняет то дождь, но между тем всех сих и тысячи других, по-видимому, противотекущих действий соединение весьма чудным образом составляет только едино целое. Одно подкрепляет или поправляет другое, и каждое к всеобщей связи столь необходимо нужно, что оная без того разрушилась бы или утратила бы свое предопределение, хотя бы только одну часть из оного отнять.

Положим, пусть не было бы чего-нибудь в природе считаемого нами за излишнее, например движения воздуха или ветра, какое одно сие навлекло бы расстроение! Тогда воздухом и теплотой вытянутые из моря и из земли пары остановились бы на одном месте, где взошли в недостатке ветра, разносящего тучи паров, т. е. облака, повеем странам, земля бы иссохла от жара солнечного, трава на полях увяла бы, животные лишились бы жизни, и вся природа лежала бы при последнем издыхании.

Вместо ветра, коего необходимость весьма явственна, отнимем из тела земли нашей такую часть, без коей нам, кажется, можно было обойтись. Например, пусть бы не было разных родов глины, но коликий вред из того восстанет! И в том ли только, что человеческий род не будет иметь из чего делать свою посуду? Нет, государь мой! Урон толь же великий, как и недостаток ветра; без глины потеряем мы все наши водяные ключи, источники и реки. Казалось бы, что и без глины обращение паров и вод происходить может, но может уже с трудом и без действия. Тогда пары, упадая дождем, пропадали бы в том же состоянии, вода проницала бы сквозь рыхлую землю в глубочайшую ее внутренность и не останавливалась, и не собиралась бы, как ныне, на слоях глины, сквозь кою она проседать не может.

Посему все части природы приуготовлены к некоторому употреблению, и только единым разумным и всемогущим Существом в связь приведены. Если бы было более создателей, и один бы из них сотворил солнце, а другой — землю, то помышляли бы они о разных намерениях и пользах. Творец солнца, яко толь преизрядного тела, не захотел бы, чтобы оное столько пособствовало не его созданию земле, и было бы между ними, как между богов Омировых, кои, ничего не делая, только между собой бранились. Следственно, только единое есть Существо, кое каждую часть мира сотворило для другой и оные между собой так связало, что всеобщее расстроение воспоследовало бы, если хотя б одной частицы не доставало или бы оная двигнулась с определенного места.

Истина сия прознается еще явственнее, когда рассмотреть всеобщее намерение всех частей в природе. Что оные стремятся к одному намерению, и всех их толь бесчисленные действия по оному учреждаются, сие относится к единству Создателя, вложившего в них таковое стремление. Человек есть как бы союз и средняя точка всей природы, ибо возьми только оного от земли, вся красота ее не имеет уже пользы. Всяк видит, что для человека находится все, что земля внутри и снаружи в себе ни имеет. Но о сем будет еще говорено впредь. Истина же сия не опровергается и тем воображением, что есть населенные миры, кроме нашей земли. Положим, что планеты только обитаемые земли, освещаемые солнцем, положим, что неподвижные звезды суть солнца, имеющие вокруг себя свои обитаемые планеты, то из сего не следует, кроме, что Бог и в других тварях являет премудрость свою и величество, и об оных также в каждом обитаемом шаре печется, как и в нашем. По ему не останется спора, что все сии великие тела, кои в прекраснейшем согласии и не препятствуя друг другу в путях своих движутся, созданы единой рукой, и законы движения своего от единого восприяли Господа; итак, картина всегда остается одна, хотя и толь много в ней образов видимо. Когда для одного концерта много голосов потребно, то тем лишь изъясняется великое искусство сочинителя, что оный такое множество учредил голосов, которые в едино согласуются. Что единый Творец все произвел вещи, можно удобнее заключать из продолжения породы животных и растений. Ибо каждый род животного и растения с начала создания до конца времен удерживает одинакий вид и одинаков свойство; следственно, каждый род сотворен по особливому расположению. А сие единство вида и свойств доказывает, что трудилось над ними разумное и всемогущее Существо.

Все же сии бесчисленные и до изумления различные роды животных и растений показывают нам единогласно о единстве Творца своего через единое средство, коим оные распложаются. Оставим теперь все мнения и споры о том разных мудрецов, каким образом яички и зародышки плодоносив свое получать могут, но коснемся только мгновенно до того, что тысячами опытов вне сомнения поставлено.

Каждое животное, велико ли или мало оное, происходит из зародыша, где оное прежде лежало почти в неприметной простым глазам малости. Все растения имеют то же начало. Все сии зародыши окружаются многими кожами или черепками для сопротивления внешнему давлению воздуха и строгости погод. Кто бы сию необходимую предосторожность сделал? Несчастный случай могли иметь таковую разумную проницательность? Кто, кроме провидения Творца, мог бы расположить единообразие в различностях? Кто бы мог сохранить от начала навсегда без перемены все сии предосторожности? Безумно, если возражать еще против сей истины. Итак, распространяюсь я еще несколько о промысле Создателя, открывающемся в воззрении на растения, который не забывает ниже о самомалейшем из оных. Головочка молодого деревца или травки не показывается из земли, как в покрышке, сохраняющей ее от вредных погод. У одних родов семенные половинки сами выходят наружу и хранят молодой росток до тех пор, как уже оный, укрепясь, не будет иметь в них нужды, тогда сии половинки отпадают. Другие, не выносящие на ростке семени, из земли выносят свою голову, как бы в пеленах обвернутую, разные кожицы нежнейшие к самому зародышу, чтобы твердостью не повредить его мягкости, а твердые снаружи берегут сию прилежно. Все глазки на древесах, из коих выходит надежда будущего растения и рас-плождения, имеют о себе сию заботу Всемогущего.

Все сие преподает нам явственное понятие о Творце света, о Его единстве, о всех Его совершенствах, силе, премудрости, воле и благости. Все сии Его Божественные свойства между собой равны, и взирая на природу, оказываются, что оные бесконечны, равно как Он Сам. О силе Его можем мы заключить из некоторых опытов. Возведем взоры наши на тела небесные, кои не так, как месяц и планеты, испускают от себя свет не занятый, но собственный. Солнце и звезды неподвижны, хотя скрываются на несколько от очей наших со своим сиянием, но они не угасают и еще как бы блистательнее предстают нам в свое время. Блеск Солнца хотя может помрачать звезды, когда входит в нашу атмосферу, но со всем тем звезды, равно как и Солнце, имеют свой собственный свет, коего никогда не теряют. Каждая звезда есть шар огненный. Что мы оное, не взирая на безмерное их от нас отдаление, видеть можем, сие происходит не от того, чтобы оные были меньше нашего Солнца, но уменьшение их есть только довод о их отдалении. Следственно, все они есть солнца, которые затем от нас отдалены, чтоб огонь их нам вреда не причинял, однако же чтобы мы не совсем лишились их света. Когда мы положим сию неоспоримую истину в основание, то из двух следует одно, либо, что сие множество солнц только для нас сделано или что есть еще другие различные твари, кои пользу оных с нами делят. Положим, что звезды блистают только для нас, какое благоденствие вкушаем мы, что таковые блистающие светильники повсюду в небесном своде насаженные, хотя жилище наше ночью украшают, но не имеют излишнего блеска, чтобы нарушать покой наш! Когда же они солнц, кои при великолепном украшении, нам предоставляющемся, освещают и еще другие шары земель, если сии белые полосы, Млечный Путь называемые, по свидетельству зрительных труб, составляют неизглаголанное число весьма удаленных от нас солнц, то, следственно, не тщетно они созданы, а для земных шаров, сколько же бессчетно там населенных, как песок на берегах моря.

Премудрость и сила Божья во всем, созданном от Него, неразлучимы, они открываются повсюду в равной мере, везде, где ни видим мы бунтующие силы, там усматриваем и узду, оные удерживающую.

Сии превеличайшие шары, в различных путях около нас носящиеся, суть ужасные машины, от коих малейший толчок раздробил бы вдребезги нашу Землю, но они движутся предопределенным и размеренным образом. Путь их никогда не уклоняется от предписанного течения, величие их тяжести и скорости учреждено по вернейшему исчислению, движение их никаким неожидаемым препятствием, никакой посторонней силой в непорядок не приводится.

Воздух, на нас лежащий, беспрестанно стремится давить нас к земле и расплющить, однако распространительная сила того, который мы в себя втягиваем, противится силе сей равной силой, и сии силы, друг другу поставляя равновесие, отправляют действие свое неприметно.

Море ежедневно своим приливом, кажется, грозит нам потоплением, но угрозы сии уничтожаются отливом, и мы получаем выгоды сего беспрестанного движения без опасности.

Жар лета имеет свои пределы, а хлад зимы — свою меру. Сила движения в мышце слона, равно и в мышце червя, родящегося в сыре, умеривается силой другой мышцы. Вся природа есть совокупление сил движения и противоборства, даже силы враждования, неусыпно стремящихся друг друга уничтожить, но бесконечная Премудрость управляет оными кротким образом по всеобщему намерению, согласие между ими производящему5.

В том, как беспредельное Существо повсюду толь совершенный порядок и величество являет, оказывает Оно притом и совершенную волю. Она не подвержена никакой вещи, оная не ограничена, не принуждена как по своим собственным законам, ниже по упорству веществ, кои для себя употребляет. Кажется, будто бы Бог находит удовольствие в том, когда употребляет сию волю, и дела Свои созидает к Своей забаве, столь различные оказывая перемены в учреждениях и украшениях.

Когда отлив дозволяет нам прогуливаться по берегам моря, находим бесчисленные роды раковин потомков тех, кои за несколько веков хранятся в кунсткамерах. Праотцы и дети совершенно между собой сходны, опять напоминовение не слепого случая, но промышляющего Провидения. Все они вообще не пременившееся изображение своего начального расположения. Между тем не может быть ничего вольнее, как выбор толь различных расположений. Находится множество родов раковин и морских насекомых, кои во всю жизнь свою на одном пребывают месте, но, кажется, они снабжены великим множеством ног, коими с крайней поспешностью движутся. Люди, ловящие их, имеют при сем важное преткновение, зачем столько ног, скажут они, когда не двигаться с места? Однако то, что они приемлют за ноги, суть только малые хоботы, коими сии животные бьют по воде, дабы плавающие в море масляные соки или другие влажности, следуя движению воды, от ударения сего происходящему, к ним приближались. В строении насекомых на сухом пути оказывается не меньше сия Божья воля. Те роды насекомых, коим Господь назначил в пищу зеленый лист древесный, не обитают на каждом дереве без разбора, каждый род сих пребывает на особливом предназначенном своем уделе и не выходит из своего округа. Сия же воля, назначившая им разные жилища, снабдила их орудиями для приуготовления оных. Одни из них получили буравцы, чтобы накалывать дубовый лист и произвесть истечение сока, под коего затвердевшей корой могут они жить со своими молодыми; другие снабжены долотами и пилами, чтобы разверзать корку на розовых деревцах и выдолбить в оной два ряда маленьких ямок для положения в оные яиц своих; иным дано искусство обвертывать около себя молодой листок древесный, удерживать в сем положении множество укрепленных по краям паутин; ибо, впрочем, листок по естественному своему напряжению разогнулся бы и не имел потребной впуклости. Некоторые живут только в пучках растений, иные внутри листов, живущие внутри овощей не могут жить в другом месте. Итак, напрасно заботятся, что червь, внутри овоща находящийся, может также распложаться в желудке младенца или, положим так, хотя бы он и мог жить против своего назначенного правила и вылупиться из яйца своего, и жар желудка, который, однако, в рассуждении его есть горящая Этна, выдержать; но рода своего там он распложать не может, понеже ему следует сперва быть куколкой, а потом летающим животным, прежде нежели достигнет возможности детей рождать.

Сия беспредельно вольная сила, которая растения назначила средством к содержанию непонятного множества родов тварей и которая одно растение избрала жилищем различным родам, не остановляется, чтобы только одними насаждениями содержать насекомых, она питает оных великое множество во всех соках. Брось несколько муки в воду, стоящую на открытом воздухе, то появятся малые твари стадами над тем местом и начнут класть яйца свои в сию воду, из оных со временем опять они появляются, превращаются и улетают. Сии в мокроте живущие твари обыкновенно бывают так малы, что простыми глазами почти рассмотреть их не можно, но, невзирая на то, размножаются они ужасно и повсюду наполняют воздух. Они служат в пищу другим насекомым, кои поболее их ростом, как и сии равномерно птицам. Посему находим мы, что все создано одно для другого, как в вещах видимых, так и в тех, кои взор наш не постигает. Бог употребляет волю свою еще гораздо удивительнейшим образом, тем, что непонятное множество тварей содержит в меловой земле, в пустых раковинах, в гнилом дереве, в камнях и самом мраморе. Бог не хотел, чтобы что-нибудь осталось без пользы и чтобы сии твари свободно могли достигать в назначенное себе жилище, снабжены они одни перьями, другие буравцами, терпугами или тому подобным, что способствует для породы их и обиталища. Так же не малому числу родов тварей назначено место в телах животных, из коих одни по превращении своем выходят на поверхность мухами, а другие остаются всегда червями и в сем виде размножают род свой. К первым надлежат те, кои кладут зародыши свои под кожу скотов или в их ноздри, или в иной части тела, от каковых соседей иногда скоты приходят в бешенство. Ко вторым же — живущие только в желудках и внутренностях скотов и нигде, кроме сего, существовать не могущие, либо затем, чтобы поглощать находящиеся там излишние соки или чтобы соки сии содержать в жидкости, дабы оные от сгущения не сделались вредными.

Мы видим, что сей беспредельной силе столько же легко было различать виды птиц и других животных, какое различие находится в величине от Штрауса до колибрии, какая перемена в носах от тукамова до птички мушки, которая еще меньше колибрии, каковую степень силы или поворотливости видим от слона до мыши. Четвероногие животные покрыты шерстью, между тем чешуйчатая кожа носорога показывает, что Богу можно было дать им и иного рода покрышку. Птицы покрыты перьями, но волосы касуария и крылья летучей мыши изучают нас, что Богу возможно бы дать им полет и без перьев.

Посему все вещи доказывают нам о столь же вольном, как и разумном выборе того, кто их произвел. Во всем естестве не находится произведения простого случая или слепой необходимости. И то, что беспрестанно действующим сделано, приводится к действию с совершенной вольностью. Нет необходимости, чтобы Солнце только поутру восходило, но Земля исполняет сие необходимым образом, следуя закону, предписанному от Создателя, в течении своем и обращении вокруг своей оси; и Создатель по воле Своей толь же легко может оное переменить, как учинил единожды.

Но сия воля Его основана не на своенравии. Бог употребляет оную не для пышности и показания, что Он все может делать, что захочет, употребление воли Его учреждается повсегда благостью, сия для нас толь полезная истина лежит некоторым образом во всей природе пред нашими очами.

Известно, что многие из людей, равно как и покойный Волтер, учинят на сем месте возражение, скажут они, может ли быть то благостью, когда Бог поместил в свете столько вредных животных и растений? Оставя зверей, нас терзающих, оставя гадов, нас умерщвляющих, не упоминая о минералах, о плодах и растениях, лишающих нас здоровья и самой жизни, сказать только о малейшем, например нужны ли в природе были черви, корабли наши неприметно прогрызающие, сваи в наших заплотах источающие и подпоры домов наших опровергающие? Если бы человек мог так удобно проницать намерения Божьи, если бы он в состоянии был обозрет все учреждения мира сего с такой быстростью, как хватается он за вещи, являющиеся ему вредными в природе, он бы не вопиял против встречающихся зол в естестве, он бы разумел, что, может быть, злом нам кажущееся было неизбежимо при учреждении мира, и согласился бы принять сентенцию г. Руссо: «Целое есть добро, или все в рассуждении целого есть добро». Я не сомневаюсь, что ни один человек не может сыскать приличных доводов ни для защищения, ни для опровержения сего предложения, ибо доказательства сии зависят от совершенного познания учреждения сего мира и намерения Создателя, а познание таковое, без сомнения, превосходит человеческий разум.

Весьма бы можно много сказать против мнимой неполезности вредных созданий, как-то, во-первых, что природы нами исследована только малейшая часть, совершенно нам испытать ее никогда невозможно, и что посему мы не можем спорить, если вредящие нас создания приносят как в рассуждении целого мира, так и частно сторичную пользу. Второе, что вредные твари являются только в малом числе, и притом природа их побуждает от нас удаляться в места необитаемые, где они, не вредя нам, живут для намерения, предопределенного Создателем. Трете, что мы знаем уже отчасти и сами, полезное нам в естестве вредных тварей, например кожа и сало змеи, есть драгоценное лекарство от многих болезней. Четвертое, что против зла тварей вредных есть противоборства, оное уничтожающие, как-то: лев нас терзает, но мы его предваряем смертоносным ударом стрелы или пули; змее нас угрызает, но мы уничтожаем яд ее одним разжеванным конопляным семенем или холодной водой; ядовитый скорпион, сам утопленный в деревянном масле, помогает испровергнуть яд свой, и, наконец, даже черви те, о коих сказано выше, подобно всем нужным тварям чрез разрушение некоторых вещей приуготовляют материю, потребную к составлению чего-нибудь другого, и приносят к всеобщему обратному течению то, которое поддерживает действия природы и даров ее, коих возобновление нам необходимо нужно. Сверх сего к всеобщим выгодам стремящегося намерения, древесные черви, быв вредом для кораблеплавателей, суть сокровище для жителей севера. В холодных климатах мало родится хлеба, но изобильно смолы, черви сии принуждают привозить сюда избытки свои людей, коим нужно конопатить корабли свои, чтобы выменивать за то изобильный продукт стран сих, смолу. Следственно, черви сии, кои кажутся не нужными быть в природе, вместе того утверждают к взаимной пользе союз народов, и как трудятся они в Амстердаме к выгодам Стокгольма и города Архангельского, так другие насекомые работают в сих северных странах к выгодам голландцев и доставляют им случай возить туда во множестве соль свою, чтобы сберегать чрез оную рыбу, кою они там вредят и кою в сих местах часто употребляют вместо хлеба. Но я за лучшее считаю ничего не ответствовать тем, кои ничего не делают, кроме как ругают дела Создателя своего. Не противно ли разуму и почтению защищать поведения Божье? Делам Его наше одобрение не нужно. Премудрость и благость Его упадают отвсюду в глаза наши, если нам и трудно иногда отгадать намерения в делах Его, то сие доказывает только ограниченность нашего разума, но ни по чему недостаток Его щедроты. Все видимое нами в природе свидетельствует, что человек есть настоящее намерение всему, что Бог ни вместил в нашу землю, даже и тому, что нам вредно кажется. То, что называем мы злом, нередко бывает истинное добро и часто подает случай к таковым добродетелям, которые должно считать выше нечувствительности и покоя. Намерение Божье во всех вещах клонится к тому, чтоб нас во всем снабдить, просветить и наставить. Сия поражающая сердце истина не требует доводов, но нужно, чтоб мы ее помнили, и в том лишь состоит наша истинная премудрость. Тщетно будет, если мы хотя беспрестанно станем стараться испытать дела Божьей премудрости. Разум наш имеет теснейшие пределы, чтоб толь далеко достигать мог, одно только сложение глаза в комаре в состоянии утомить нас. Поистине сие есть бездна, в которой разум наш теряется. Но не таковое обстоятельство с Его благостью, которая для нас толико чудес творит. Мы не можем взирать на оную, чтоб не становиться совершеннее, и сколько благость сия не бесконечна, но однако ж в силах мы иметь за оную таковую благодарность и любовь, которой равномерно нет пределов.

Кажется, что Бог требует сего от нас, так велики распоряжения, кои обращает Он, что б мы благость Его никоим образом не могли оставить не приметя, хотя Он удивительнейшее в строении дел своих от нас и скрывает. Неизвестность сия приключает, что мы иногда то или другое считаем за бесполезное или думаем, что оное правосудию Божию противно. Истинное разрешение сей трудности находим мы все в Божьей благости. Примеры объяснят мое мнение.

Между простыми цветами, коих надобность нам известна, находится множество махровых, в которых не бывает семечка. Зачем бы, кажется, украсить их толь великолепно, когда в оном нет пользы? Понеже весьма приметно, что махровые цветы состоят из нескольких других простых цветов, искусно соединенных и на одном стебле растущих, то ботаники думали, что изобрели нечто чрезвычайное, когда говорят, что находят в сих махровых цветах уродов. Не видимо ли что-нибудь отвратительное в махровом гиацинте? Есть ли какое безобразие в столиственном розане? Когда сии приятные растения ежегодно вновь появляются, то довольно ясно видимо, что оные не суть дело слепого случая, ни беспорядка, а предзаключенного учреждения и некоторого намерения. Не может ли намерение сие состоять в том только, чтобы услаждать глаза наши и обоняние? Нет ни единого в свете растения, которое не имело бы другой пользы, как только взирать на оное, сия польза кажется тогда очевидной, когда таковые растения привозят из других земель и за редкостью сажают в садах своих, но не затем оные в тех землях, где премудрый Создатель определил их. Например, мы не употребляем тюльпаны, как любоваться, взирая на них, но они, напротив, служат к содержанию целых татарских народов. Страны их во многих местах не удобны к земледелию, понеже плоски и ненаводнены, но трава растет на оных для скотов их, и между прочим несказанное множество тюльпанов. Из их корней варят они с молоком похлебку, весьма крепительную и здоровую. Прелестные краски цветов суть знак премудрости, чтобы мы через них скорее находить могли сии полезные корни, носящие на себе толь блестящий цвет, а не простая лишь игрушка естества, каковой премудрость Творца не занимается. Впрочем, премудрость уподобляется нежной матери, которая, заботясь о всем нужном для чад своих, не стыдится принимать участия в их забавах.

Исследование благости Божьей опровергает еще и другое возражение, которое еще величайший имеет вид, нежели прежде, т. е. можно ли отнести к правосудию Божью создание толь многих скотов, на один лишь убой назначенных. Всяк может разуметь, что должно оных убивать, ибо на земле нельзя бы обитать было, если бы числу и возрасту их не положить пределов. Однако ж нужно ли было их за тем создать, чтобы убивать? Когда мы против сего вопием, то сие равно, как бы вопияли против того, что мы слишком богаты. Когда нам кажется непристойным, что Бог создал скотов, способствующих к нашей пище и одежде, то столько ж непристойным быть должно, что Он о нуждах наших печется. Бык есть не только преизрядное питательное средство, но притом и одушевленное, которое, бродя, само себе пропитание снискивает, и без противления человеку отдается, когда ему то нужно. Следственно, в сем есть сугубое благодеяние.

Человек вокруг себя имеет множество одежд и съестных припасов, которые мало-помалу сами собой достигают в свое совершенство без его о том попечении. Вещества, его покрывающие, питающие и домовую утварь ему доставляющие, имеют зубы и желудки, чтоб себя питать, оружие для своей обороны, крылья, ноги, перья, чтоб к человеку приблизиться, сказать словом, они имеют силы жизненные и силы движения, дабы они без отягощения человеку до тех пор были в добром состоянии, пока угодно будет ему употребить оных. Впрочем, полезные скоты сии могли бы размножиться безмерно и число их учиниться превосходнейшим, нежели требуют наши нужды или могло бы содержать их назначенное им в пищу средство. Ручные скоты заразили бы воздух, если бы по смерти их не зарывали в землю, ибо невозможно человеку успевать делать им погребение, но и о сем видимо попечительное учреждение. В лесах, в водах и в земле есть хищные звери, кои беспрестанно стараются помочь сему вреду, оные ищут все то поглотить, что нам вредным и излишним быть может. Вложивший в них склонность жрать мясо, предвидел, что они услуги свои нам иногда прострут слишком, нежели нам надобно, но Оный ведал, что сие не преступить далее нужного, понеже для человека столько ж необходимо, чтоб его наказывать или наставлять, как и оказывать ему помощь. Величайшие приносятся ему выгоды, когда он трудолюбив и на все случаи ведет себя осторожно, нежели когда впадает в нераченье и леность.