Современная язва (Лейкин) — ДО

Front matter

Н. А. Лейкинъ

Въ деревнѣ и въ городѣ.

Разсказы.

II.

Купецъ Семенъ Иванычъ Клубковъ вчера только вернулся съ Нижегородекой ярмарки, куда ѣздилъ недѣли на двѣ. Сегодня утромъ онъ пришелъ въ лавку, истово перекрестился на икону и спросилъ выстроившихся въ струнку за прилавками приказчиковъ:

— Ну, какъ безъ меня торговали?

Выступилъ старшій приказчикъ, среднихъ лѣта человѣкъ, брюнетъ, съ бородой травками, франтовато одѣтый въ темную пиджачную парочку, и какъ-то заикаясь отвѣтилъ:

— Лѣтнее время, само собой… Крупнаго покупателя почитай что вовсе не было… Ну, а по мелочамъ кое-что набиралось по малости… Извѣстно, ужъ лѣтомъ не завалило.

— Ну, вотъ я сейчасъ посмотрю… — проговорилъ Клубковъ. — Запись-то въ порядкѣ вели?

Встрепенулся второй приказчикъ, молодой блондинъ, въ усахъ и свѣтлосинемъ галстукѣ;

— Въ точку-съ… — откликнулся онъ. — Копѣйка въ копѣйку… И листки въ порядкѣ на шпилькѣ повѣшены. Какъ листокъ подадутъ — сейчасъ-же я вносилъ въ книгу.

— Ну, то-то…

Клубковъ сѣлъ около прилавка на стулъ, снялъ шляпу и сталъ отирать лобъ отъ пота. Блондинъ продолжалъ:

— Каждый день, передъ запоромъ лавки, итогъ подводилъ. Съ Николаемъ Захарычемъ скликнусь, у него по кассѣ вѣрно — ну, и запираемся.

Онъ кивнулъ на брюнета съ бородой травками.

— И у тебя касса въ порядкѣ? — перевелъ хозяинъ глаза на брюнета.

— Въ порядкѣ-съ… — пробормоталъ тотъ, поблѣднѣлъ и потупился.

— На текущій счетъ клалъ?

— Клалъ.

— Сколько-же на текущій счетъ положилъ?

— Тысячу сто.

— Только-то? Это за двѣ недѣли-то! Что-же, платежи были? Платежей, насколько мнѣ помнится…

— Два векселя-съ… Триста и сто восемьдесятъ.

— Такъ.... Хозяйка сказывала мнѣ, что только шестьдесятъ рублей на расходъ брала…

— Выдалъ-съ....

— Стало быть, у тебя наличными есть изрядно? — спрашивалъ хозяинъ брюнета.

— На порядкахъ-съ. Въ страховую контору платили…

— Ну, это всего сорокъ одинъ рубль съ копѣйками.

— Столяру-съ…

— Какому столяру?

— Дверь поправлялъ.

— Тысячу рублей, что-ли, отворотилъ столяру-то?

— Рубль съ четвертью.

— Вотъ дуракъ-то! Я о суммахъ спрашиваю, а онъ мнѣ: рубль съ четвертью.

Приказчикъ смѣшался.

— Тамъ рубль съ четвертью, здѣсь рубль съ четвертью — оно и наберется, — проговорилъ онъ. — Полотерамъ платили… За полуду чайника отдавали.

— Молчи… — махнулъ ему рукой хозяинъ, побарабанилъ пальцами по прилавку и сказалъ: — Хозяйка жаловалась мнѣ, что три раза она пріѣзжала въ лавку и тебя на мѣстѣ не было.

Приказчикъ вспыхнулъ.

— За получкой ходилъ. Нельзя-же безъ получки…

— За получкой рано утромъ ходятъ или вечеромъ, а это днемъ было. Съ кого получалъ-то?

— Да мало-ли съ кого… Я и не три раза отлучался. Коли приказываютъ, что зайдите, молъ, въ два часа, то обязанъ-же я за хозяйскими деньгами…

— Ну, ладно. Сдавай кассу, пока въ лавкѣ покупателей нѣтъ, — проговорилъ хозяинъ, вставая, и направился за стеклянную перегородку, за которой стояла конторка и лежали книги. Вошелъ туда приказчикъ-брюнетъ. Подошелъ къ двери перегородки и приказчикъ-блондинъ.

— И мнѣ прикажете по своей части? — спросилъ онъ хозяина.

— Зачѣмъ? Запродажная книга тутъ, такъ и безъ тебя справлюсь. А вотъ кассу отъ Николая Захарова принять надо. Это ужъ онъ долженъ сдавать.

Хозяинъ раскрылъ одну изъ книгъ.

— На четыре тысячи семьдесятъ два рубля продано, — сказалъ онъ, заглянувъ въ нее. — У тебя по кассовой книгѣ такъ? — спросилъ онъ приказчика-брюнета.

— Точно такъ-съ… — отвѣчалъ тотъ, смотря въ книгу, и прибавилъ: — У меня все въ порядкѣ.

— А въ порядкѣ, такъ и чудесно. За та тебѣ хвала и слава, — пошутилъ хозяинъ. — Четыре тысячи семьдесятъ два рубля и сорокъ пять копѣекъ.

Онъ положилъ на счетахъ. Приказчикъ протянулъ ему книжку текущаго счета и сказалъ:

— Вотъ-съ… Тысяча сто положено.

— Отчего у тебя руки трясутся? — спросилъ приказчика хозяинъ. — Куръ воровалъ или пьянствовалъ много въ мое отсутствіе? Охъ, Николай, Николай! Считалъ я тебя за надёжнаго человѣка, а ты…

— Нездоровъ сегодня-съ… — пробормоталъ приказчикъ.

— Съ выпивки и нездоровъ. Отъ тебя и по сейчасъ несетъ перегаромъ. Ну-съ… На текущій счетъ внесены тысяча сто. Долой ихъ. Четыреста восемьдесятъ по векселямъ уплочено. Долой ихъ. Марьѣ Алексѣевнѣ шестьдесять — долой ихъ. Мелкіе расходы…Подсчитано. Двѣсти девяносто. Двѣ тысячи двѣсти два рубля у тебя должно быть на рукахъ. Давай ихъ.

— Въ желѣзномъ сундукѣ-съ… — пробормоталъ приказчикъ.

— Отворяй сундукъ. Вѣдь ключъ у тебя, а не у меня, — сказалъ хозяинъ. — Странно, что ты двѣ тысячи двѣсти въ сундукѣ держишь, а не на текущемъ счету, — прибавилъ онъ.

— Думалъ, что вотъ-вотъ пріѣдете.

— А пріѣхалъ, такъ только бы поблагодарилъ, что на текущемъ счету.

— Нельзя же-съ безъ денегъ… Надо на сдачу.

— А на сдачу двѣ-три сотни мелкихъ бумажекъ, такъ и достаточно.

Щелкнулъ ключъ замка и отворилась крышика желѣзнаго ящика. Приказчикъ вынулъ оттуда пачку сторублевыхъ, сосчиталъ ихъ и положилъ на конторку передъ хозяиномъ.

— Тысяча-съ… — сказалъ онъ.

— Сдавай сдавай… — торопилъ хозяинъ.

Вынута вторая пачка. Приказчикъ сосчиталъ, положилъ и сказалъ:

— Шестьсотъ-съ…

— Ну, дальше…

Приказчикъ держалъ тощую пачку.

— Тутъ восемьдесятъ шесть… Восемь золотыхъ по пяти рублей. Два полуимперіала… Мелочь…

— Стой, стой… Дай костяжки-то со счетовъ скинуть, — остановилъ его хозяинъ, звякая на счетахъ. — Еще четыреста шестьдесятъ одинъ рубль надо.

— Мелочь-съ… — коснѣющимъ языкомъ пробормоталъ приказчикъ. — Восемнадцать рублей серебряными рублями.

— Ну, мелочи на двѣнадцать рублей… ну, съ восемнадцатью рублями, и того тридцать. Тридцать долой… Гдѣ-же остальные-то четыреста тридцать?

Приказчикъ запинался.

— Да тутъ были… — проговорилъ онъ.

— А если были, то куда-же они дѣвались? Тутъ нѣтъ.

Произошла пауза. Приказчикъ вдругъ заплакалъ.

— Семенъ Иванычъ! Отецъ и благодѣтель!.. Простите! Заживу ихъ! — воскликнулъ онъ и, рыдая, бросился хозяину въ ноги.

— Растратилъ? Прокутилъ? Ахъ, ты мерзавецъ! Вотъ отчего жена моя тебя въ лавкѣ не находила! Вотъ какая у тебя получка-то была! — закричалъ хозяинъ.

— Благодѣтель! Видитъ Богъ, не кутилъ я. На другомъ бѣсъ меня попуталъ.

— Любовницу завелъ? Любовница подтибрила? Понимаю!

— Нѣтъ, нѣтъ, благодѣтель, Семенъ Иванычъ! На другомъ бѣсъ меня попуталъ. На скачкахъ, на скачкахъ я соблазнился и проигралъ.

— Тотализаторъ?

— Онъ… Онъ, проклятый… Hо я заслужу вамъ все до копѣечки, Семенъ Иванычъ, простите только меня раба грѣшнаго! — плакался приказчикъ, не поднимаясь съ пола.

Хозяинъ покачалъ головой. Онъ не зналъ, что и говорить.

— Ахъ, ты шельма, шельма! Ахъ, ты эѳіопъ! Ахъ, ты… Туда-же въ тотализаторъ!.. — пробормоталъ онъ. — Хозяинъ отъ тотализатора, какъ отъ чумы бѣжитъ, а ты приказчикъ… Вонъ изъ лавки! — закричалъ онъ, хлопая крышкой сундука.

— Соблазнъ, соблазнъ… Не устоялъ противъ соблазна… — стоналъ приказчикъ и, пошатываясь, направился вонъ изъ-за перегородки.

III.

Воскресенье. Семейство статскаго совѣтника и домовладѣльца Пугалова завтракаетъ. На столѣ кулебяка съ сигомъ и капустой, большой никелированный кофейникъ стоитъ на спиртовой лампѣ съ таганомъ. Вокругъ стола усѣлись чады и домочадцы, и происходитъ оживленный семейный разговоръ.

У наружныхъ дверей въ прихожей — звонокъ. Нарядная горничная въ бѣломъ передникѣ съ кружевцами и прошивками, прислуживавшая у стола, бѣжитъ отворять дверь и черезъ нѣсколько времени возвращается и докладываетъ:

— Господинъ Семиполовъ желаетъ васъ видѣть, Михаилъ Петровичъ.

— Семиполовъ? — переспрашиваетъ Пугаловъ.

— Да-съ… Семиполовъ… Вотъ что домъ на углу, такъ самъ домовладѣлецъ.

— Что ему такое? Попроси въ гостиную. Я сейчасъ… — бормочетъ Пугаловъ и торопится доѣдать кусокъ пирога.

Старшій сынъ Пугалова — молодой человѣкъ съ начинающими уже пробиваться на верхней губѣ усиками, въ формѣ одного изъ учебныхъ заведеній, блѣднѣетъ. Сначала онъ закрывается салфеткой, потомъ встаетъ изъ-за стола и незамѣтно уходитъ изъ столовой.

— Семиполовъ… Семиполовъ… Это сосѣдъ нашъ, но никогда не бывалъ у меня. По какому это онъ дѣлу? — продолжаетъ Пугаловъ. — Должно быть, не насчетъ трубъ-ли сточныхъ? Мы хотѣли просить объ очисткѣ уличныхъ сточныхъ трубъ.

Онъ снялъ салфетку, заткнутую за воротничекъ рубашки, всталъ изъ-за стола и вышелъ въ гостиную. Въ гостиной ходилъ изъ угла въ уголъ пожилой мужчина съ довольно объемистымъ брюшкомъ, въ черномъ пиджакѣ, сѣрыхъ брюкахъ и бѣломъ жилетѣ.

— Доброму сосѣду! — раскланялся передъ нимъ Пугаловъ. — Какому счастливому случаю обязанъ, что вы изволили меня посѣтить? Предполагаю, что по дѣлу о сточныхъ трубахъ, объ очисткѣ которыхъ мы хотѣли просить городскую управу.

Оба подали другъ-другу руки и пожали ихъ. Семиполовъ сдѣлалъ серьезное лицо и сказалъ:

— Если вы приступаете съ такимъ вопросомъ, достоуважаемый Михаилъ Петровичъ, то значить моя догадка вѣрна, что вы тутъ ни въ чемъ не причинны и во всемъ виноватъ молодой человѣкъ. Буду поэтому говорить смѣлѣе.

— Пожалуйста, пожалуйста. Впрочемъ, что-же мы стоимъ? Прошу покорно садиться, — предложилъ хозяинъ, указывая на кресло. — Курить не прикажете-ли?

Оба сѣли. Хозяинъ раскрылъ портсигаръ съ папиросами и подвинулъ спички. Гость сдѣлалъ маленькую паузу и спросилъ:

— Посылали вы ко мнѣ недѣль пять тому назадъ за пятьюдесятью рублями?

Пугаловъ даже отодвинулся отъ Семиполова на стулѣ и растопырилъ руки.

— Въ первый разъ слышу, — сказалъ онъ.

— Ну, такъ у меня былъ вашъ старшій сынъ съ вашей карточкой и взялъ пятьдесятъ рублей для васъ, какъ онъ говорилъ. Сынъ вашъ взялъ у меня деньги и обѣщался возвратить ихъ на другой-же день, и вотъ уже прошло около пяти недѣль…

— И не думалъ, и не воображалъ брать у кого-либо денегъ. Сынъ мой также мнѣ ничего не говорилъ о деньгахъ. Вы хорошо знаете моего сына?

— Да какъ-же не знать-то? Вѣдь я вижу, когда онъ бываетъ съ вами въ церкви. Наконецъ, онъ катается на конькахъ вмѣстѣ съ моимъ сыномъ и два раза былъ у меня, въ домѣ. Мой сынъ приводилъ его къ себѣ по какому-то дѣлу. Судите сами, иначе какъ-бы я ему повѣрилъ пятьдесятъ рублей? Зовутъ его Аристархъ — разсказывалъ Семиполовъ.

— Совершенно вѣрно, — отвѣчалъ Пугаловъ, закусилъ губу, потомъ вздохнулъ и проговорилъ: — Предчувствую, что тутъ какая-нибудь возмутительная шалость.

— Вота, вотъ!.. Это-то и заставило меня придти къ вамъ. Можетъ быть ужъ это и не единственный случай, а потому надо все это скорѣе пресѣчь, — продолжалъ Семиполовъ. — Что тутъ шалость, я сейчасъ-же догадался черезъ двѣ-три недѣли. Я разсуждалъ такъ: если-бы сынъ Михаила Петровича взялъ у меня пятьдесятъ рублей дѣйствительно для своего отца, то отецъ, какъ состоятельный человѣкъ, возвратилъ-бы эти деньги сейчасъ-бы.

— Нѣтъ, нѣтъ! Ни зачѣмъ я не посылалъ къ вамъ сына, никакихъ отъ него денегъ я не получалъ! — вскричалъ Пугаловъ. — Тутъ шалость мальчишки, возмутительная шалость! Вотъ возьмите ваши пятьдесятъ рублей.

Пугаловъ полѣзъ въ карманъ за бумажникомъ, вынулъ изъ бумажника деньги и продолжалъ:

— Но прежде чѣмъ я позову сына и приступлю къ разбирательству этого дѣла, будьте любезны разсказать мнѣ, при какихъ обстоятельствахъ это случилось. Мальчишка шалитъ, и это ужъ не первый случай его шалости. Нѣчто подобное уже было. Такъ вотъ-съ… при какихъ обстоятельствахъ?

Говоря это, Пугаловъ покраснѣлъ и на лысинѣ его выступилъ крупный потъ. Семиполовъ отвѣчалъ:

— Да вовсе безъ всякихъ обстоятельствъ. Является ко мнѣ такъ около полудня. Былъ праздникъ. Является и подаетъ мнѣ вашу карточку. «У папы, говорить, случилось несчастіе. Онъ ѣхалъ въ конкѣ, стоялъ на тормазѣ и у него вытащили изъ бокового кармана бумажникъ съ деньгами. Вытащили, говорить, или онъ самъ потерялъ — папа хорошенько не помнить. Но бумажника съ деньгами нѣтъ, а папѣ нужны деньги на расходы».

— Мерзавецъ! — воскликнулъ Пугаловъ.

— «Папѣ нужны деньги на расходы. Деньги у папы есть въ банкѣ на текущемъ счету, но сегодня праздникъ и ихъ получить нельзя по чеку — вотъ папа и послалъ меня къ вамъ попросить пятьдесятъ рублей до завтра».

— Каковъ сочинитель! Нѣтъ, каковъ сочинитель!

Пугаловъ ударилъ себя по колѣнкѣ и вскочилъ со стула.

Семиполовъ тоже поднялся и сказалъ:

— Вотъ теперь все. Потомъ я ждать пять недѣль, не дождался и рѣшился сообщить вамъ… Затѣмъ, извините за безпокойство и позвольте проститься съ вами!

— Благодарю, что сказали, — проговоритъ Пугаловъ и вздохнулъ: — Ахъ, что нынче за мальчики! Это чистое наказаніе! Аристархъ! — крикнулъ отъ сына.

— Нѣтъ, ужь только, Бога ради, не при мнѣ, многоуважаемый… Мое дѣло было вамъ сказать, а слушать — не могу. Мое почтеніе…

Семиполовъ схватилъ шляпу и бросился въ прихожую. Пугаловъ сталъ его провожать, затѣмъ, когда тотъ ушелъ, вбѣжалъ въ столовую и сказалъ женѣ, все еще сидѣвшей около кофейника:

— Каковъ у насъ-то Аристархъ-то! Новая мерзость… Новое происшествіе… Взялъ отъ имени моего у Семиполова мѣсяцъ тому назадъ пятьдесятъ рублей и не возвратилъ до сихъ поръ. Обманомъ взялъ… Да вѣдь какую исторію сочинилъ!

— Да что ты! Какъ-же это дѣло было?

Жена слезливо заморгала глазами.!

— Да какъ дѣло было! Подло дѣло было, скверно было, гнусно было! — закричалъ Пугаловъ. — Надо сейчасъ разобрать. Аристархъ! — сталъ онъ звать сына. — Аристархъ! Но какъ и чѣмъ его наказать за эту продѣлку? Вѣдь это почти мошенничество! Аристархъ!

Въ дверяхъ показался сынъ. Онъ шелъ тихо, потупившись, лицо его было красно, онъ плакалъ.

— Ну, что ты надѣлалъ, дрянь ты этакая! — воскликнулъ отецъ. — Ухитриться подъ такимъ предлогомъ взять совершенно у посторонняго человѣка деньги. И куда тебѣ такія деньги? Вѣдь я даю тебѣ деньги на мелкіе, карманные расходы. Мальчишка! Материно молоко еще на губахъ не обсохло, а онъ…

— Простите…

И сынъ, горько плача, низко поклонился.

— Простите, простите… — передразнилъ его отецъ. — Но вѣдь этаго мало, что ты плачешь и просишь прощенія. Ты долженъ разсказать, куда ты дѣлъ деньги. Говори, мошенникъ!

— Тотализаторъ проклятый! — проговорилъ, рыдая, юноша.

IV.

Молодая хорошенькая женщина, въ юбку которой стоялъ уцѣпившись бѣлокурый мальчуганъ лѣтъ трехъ, одѣтый въ синій матросскій костюмъ, вынула изъ кармана носовой платокъ, отерла влажные глаза и съ нервнымъ дрожаніемъ въ голосѣ заговорила:

— Я очень рада, что вы пришли… И вы, папаша, и вы, мамаша… А то я хотѣла къ вамъ ѣхать. Бога ради, повліяйте какъ-нибудь на Геннадія. Вѣдь съ нимъ просто жилъ невозможно. Можетъ быть, онъ васъ какъ отца и мать послушаетъ, а я ужъ всякія увѣщанія испробовала и все никакого толку.

— Что такое? Что такое? Развѣ опять?.. — тревожно спросилъ свекоръ и свекровь.

— Опять… Да онъ и не прекращалъ! Зимой ему нѣсколько повезло и онъ выкупилъ кое-какія наши вещи, а лѣтомъ снова сталъ закладывать.

— Даже вещи проигрываетъ? — воскликнулъ свекоръ, полный, добродушнаго вида старикъ съ крупной лысиной и сѣдой, коротко остриженной бородой.

— Да вѣдь ужъ я два раза говорила вамъ… — произнесла молодая женщина.

— Говорила, говорила она, только ты забылъ, — подхватила свекровь, тоже полная женщина съ широкимъ проборомъ на головѣ, въ сѣромъ фланелевомъ платьѣ и золотыхъ часахъ въ длинной золотой цѣпочкой на груди, и прибавила: — Проклятый тотализаторъ! И какъ только не запретятъ его!

— Вы говорили мнѣ, Евгенія Васильевна, что Геннадій много въ тотализаторъ проигрываетъ, а про вещи ничего не говорили, — сказалъ старикъ. — Вещи это ужъ слишкомъ!

— И про вещи, папаша, говорила. Вы знаете, весной вѣдь онъ мою лисью ротонду проигралъ.

— Да что ты!

Старикъ даже привскочилъ въ креслѣ, поднялся и сталъ ходить по гостиной.

— Проигралъ. Я и не знала-бы этого, но вчера онъ мнѣ самъ сознался, — продолжала молодая женщина.

— Это изъ рукъ вонъ! — возмущался старикъ.

— Весной онъ взялъ мою ротонду, чтобы отдать на лѣто для сохраненія отъ моли мѣховщику, я такъ и думала что ротонда у мѣховщика. Вчера я говорю ему: хорошо-бы, Геннадій, завтра взять отъ мѣховщика мою ротонду. Пора ужъ.. Пока она вывѣтрится отъ камфары и нафталину. Вдругъ онъ встаетъ передо мной на колѣни и говорятъ: «Прости, Женичка, я ее заложилъ въ ломбардъ». Ну, когда онъ теперь ее выкупитъ! Денегъ у него никогда ни копѣйки. Жалованье свое въ конторѣ онъ всегда забираетъ впередъ. Я знаю, что у него выданы векселя какимъ-то жидамъ, отъ которыхъ онъ скрывается. Вы знаете, на-дняхъ у насъ какой-то жидъ сидѣлъ въ пірихожей полъ-дня… «Не пойду, говоритъ, покуда его не дождусь». А Геннадій сидитъ въ спальной и не смѣетъ выйти. Но ротонда, ротонда! Я не знаю, какъ мнѣ теперь моей мамашѣ сказать.

Молодая женщина заплакала.

— Выкупимъ, выкупимъ какъ-нибудь вашу ротонду. Мы выкупимъ, — сказалъ старикъ.

— Этого, Михаилъ Сергѣичъ, мало. Мы въ долгу, какъ въ шелку. Должны въ мясную лавку. Портной караулитъ на лѣстницѣ. Я боюсь за себя, боюсь за дѣтей. Вѣдь онъ все проиграетъ. Вѣдь ужъ я сама плачу иногда кое за что. Получаю проценты съ десяти тысячъ, которыя мнѣ даны мамашей въ приданое, и расплачиваюсь, — продолжала Евгенія Васильевна. — Ахъ, если-бы вы все знали! — воскликнула она и опять заплакала.

— Не плачь, милушка, не плачь… — утѣшала ее свекровь. — Въ твоемъ положенія это вредно.

— Да… Вотъ хоть-бы и мое положеніе. Черезъ полтора мѣсяца я жду ребенка… предстоятъ большіе расходы. Надо акушеркѣ, надо съ докторомъ посовѣтоваться… Крестины, а у мужа никогда ни копѣйки… Онъ у меня-же иногда на извозчика беретъ.

— Михаилъ Сергѣичъ… Ты долженъ приструнить Геннадія. Ты отецъ… Вразуми его… Вѣдь у него тоже дѣти… — обращается старуха къ мужу.

— Непремѣнно, матушка, непремѣнно… Вотъ только пусть со службы вернется, — отвѣчалъ старикъ. — Вѣдь мы съ женой пріѣхали къ вамъ обѣдать, — прибавилъ онъ, обращаясь къ невѣсткѣ.

— Очень рада, папаша. Только ужъ не взыщите… чѣмъ Богъ послалъ. У насъ сегодня супъ мясной и мясо изъ супа подъ хрѣновымъ соусомъ. Дѣтямъ манная каша. Я сокращаю расходы.

— Михаилъ Сергѣичъ… Ты долженъ обратить вниманіе… — опять говоритъ мужу старуха. — Что-же это такое! Люди недоѣдаютъ, какъ слѣдуетъ.

— Да, обращу, обращу… Пусть только покажется, — откликнулся старикъ и въ волненіи сталъ отирать со лба потъ.

Евгенія Васильевна продолжала:

— И какъ я была умна, что не отдала ему нынче зимой три тысячи рублей! Онъ просилъ у меня три тысячи. Говорилъ, что перемѣнитъ бумаги на какія-то болѣе доходныя. Но я ему не дала. О, съ этими бумагами было-бы то-же, что и съ ротондой!

— Мнѣ кажется, милочка, ты ужь слишкомъ… — вступился за сына старикъ.

— Я слишкомъ! Да если вамъ все разсказать, такъ вы въ ужасъ придете, — отвѣчала Евгенія Васильевна. — Лѣтомъ, когда мы жили на дачѣ, серебро наше хранилось въ городской квартирѣ у меня въ зеркальномъ шкапу и ключъ былъ у меня. Такъ онъ подобралъ ключъ.

— Не разсказывай, не разсказывай! — замахала руками старуха.

Невѣстка не унималась.

— И вотъ теперь отъ всего моего приданаго серебра у насъ только серебряныя ложки и больше ничего, — рѣшительно ничего.

— Пфъ… — отдувался старикъ и въ волненіи ходилъ по комнатѣ. — Какая несчастная страсть!

— Страсть велика, но вѣдь и соблазнъ великъ, — сказала старуха. — Я не понимаю, какъ не запретятъ этотъ тотализаторъ! Вѣдь это азартная игра, вѣдь это все равно что рулетка.

— И прямо, прямо дачникамъ навязываютъ, — говорила Евгенія Васильевна. — Вѣдь этотъ тотализаторъ теперь въ самомъ дачномъ центрѣ. А мужъ хорошъ! Помните, онъ доказывалъ и вамъ и мнѣ, что на Крестовскомъ островѣ дѣтямъ жить сыро на дачѣ, что надо поселиться въ Лѣсномъ или въ Коломягахъ. Ну, вотъ и наняли дачу въ Коломягахъ. Я съ дуру согласилась. А это онъ на Лѣсномъ и на Коломягахъ изъ-за того настаивалъ, чтобы ближе жить къ скачкамъ, къ тотализатору, чтобъ постоянно въ этомъ проклятомъ вертепѣ торчать. Несчастіе! Серебро, ротонду проигралъ, свою шубу…

— Даже и свою шубу?! — воскликнулъ старикъ.

— Все, все… Были у меня золотые, дареные вами-же нашимъ дѣтямъ на зубокъ — и золотые эти вытащилъ, у меня изъ стола и проигралъ, — разсказывала Евгенія Васильевна.

— Это ужасъ, что такое!

Звонокъ у наружныхъ дверей.

— Вотъ мы его сейчасъ припремъ. Это онъ, — сказалъ старикъ, потирая руки.

— Поздно, папаша. Онъ ужъ такъ втравился, что по ночамъ даже про лошадей бредитъ, высчитываетъ ставки. Онъ жену, дѣтей забылъ изъ-за проклятаго тотализатора. Съ нимъ жить, такъ мы буквально нищіе будемъ. Я хочу забрать свои вещи и переѣхать къ моей матери.

— Да что ты! Женичка, опомнись! — закричала старуха.

— Евгенія Васильевна, опомнись! Что ты говоришь! — воскликнулъ старикъ,

— Одинъ исходъ. Только у мамаши моей я кое-какъ и могу еще просуществовать на тѣ проценты, которые я получаю съ моего капитальца. Ну, у мамаши кое-что есть. Она живетъ своимъ домомъ. А съ нимъ — онъ все растратитъ.

На порогѣ стоялъ мужъ, мужчина лѣтъ подъ тридцать, въ бѣлокурыхъ усахъ, въ сѣрой пиджачной парочкѣ, съ портфелемъ подъ мышкой.

— Про меня? Про тотализаторъ?… Эхъ, старая пѣсня! Нельзя-же совсѣмъ безъ страстей жить, нельзя-же совсѣмъ ужь никакимъ спортомъ не увлекаться! Но теперь меня бьетъ неудача. Однако, не всегда-же она будетъ меня бить. Когда-нибудь да поправлюсь, — проговорилъ онъ и сталъ здороваться со стариками.

— Когда къ тебѣ придетъ удача, я съ тобой ужъ не буду жить. Я буду у моей маменьки, — твердо сказала жена и залилась слезами.

V.

Домовладѣлецъ Черноусовъ, плотный мужчина съ подстриженной бородой, въ пальто нараспашку и въ драповой шапочкѣ на бекрень, ходилъ у себя по двору и принималъ отъ кладчика выставленныя ему дровяникомъ дрова для зимняго запаса. Тутъ-же былъ старшій дворникъ, то что называется мужикъ-чистякъ, въ наваченномъ пиджакѣ, столь излюбленномъ кучерами, въ сапогахъ бутылками и въ картузѣ старо-купеческаго пошиба. Дворникъ былъ съ складной саженью въ рукахъ и то и дѣло приставлялъ ее къ штабелямъ дровъ въ разныхъ мѣстахъ. Домовладѣлецъ Чернорусовъ, держа въ зубахъ потухшій окурокъ сигары, тыкалъ пальцемъ въ дрова и говорилъ:

— Вездѣ такія щели, что кулакъ пролѣзетъ. Развѣ это кладка? Такую кладку развалить слѣдуетъ и заставить вновь складывать. Смотри… Это что? — указалъ онъ кладчику.

— Позвольте-съ… Да вѣдь ужъ невозможно, чтобы плотная стѣна была, — отвѣчалъ кладчикъ.

— Что ты мнѣ зубы-то заговариваешь! Развѣ я не понимаю! Слава Богу, не первый годъ живу на свѣтѣ. Видалъ виды-то! Это не кладка… Такая кладка не бываетъ.

Кладчикъ развелъ руками въ желтыхъ кожаныхъ рукавицахъ.

— Не знаю, господинъ!.. Мы старались… Старались, чтобы вамъ угодить, — сказалъ онъ. — Что намъ хозяина-то жалѣть? Намъ лестно покупателю угодить. Покупатель на чай дастъ.

— Нѣтъ, за такую кладку даютъ по шеѣ, а не на чай… — отвѣчалъ Чернорусовъ. — Ну, да ты человѣкъ служащій… Тебя и винить нечего… Ты долженъ хозяину ворожить. А хозяинъ твой за такую кладку долженъ по меньшей мѣрѣ по двугривенному съ сажени скинуть.

— Воля ваша-съ… Это ужь вы съ нимъ и вѣдайтесь. А мы старались.

— И потомъ копаетесь… За недѣлю только шестьдесятъ саженъ выставили, а вѣдь мнѣ надо двѣсти двадцать пять, — продолжалъ Чернорусовъ.

— Лошади у насъ, ваша милость, были очень заняты. Въ казну возили, — отвѣчалъ кладчикъ. — Теперь у насъ пойдетъ все въ аккуратѣ, будьте покойны.

— Только ты знай! Больше я такой кладки не приму.

— Будьте покойны, не обидимъ. Тутъ полѣно крупное шло, бортовое, а теперь поровнѣе дрова пойдутъ и кладка плотнѣе будетъ.

— А ты чего зѣвалъ, когда дрова-то клали? — накинулся Чернорусовъ на дворника. — Ты возьми глаза-то въ зубы, да и смотри.

— Я, Помпей Яковличъ, тысячу разъ имъ говорилъ, да нешто съ ними что подѣлаешь!

Хозяинъ закурилъ окурокъ потухшей сигары и сталъ уходить со двора медленнымъ шагомъ. Дворникъ слѣдовалъ сзади .

— А что-же Нашлепкинъ изъ восьмого номера? — обратился вдругъ хозяинъ къ дворнику. — Когда-же онъ съ деньгами-то? Вѣдь ужъ пора уплатить за квартиру. Семь льготныхъ дней вчера еще прошло.

— Каждый день хожу, да что-жъ съ нимъ подѣлаешь, Помпей Яковличъ!

— И Колотырниковъ то-же самое. Исправный жилецъ и вдругъ…

— Колотырниковъ тоже проситъ подождать до понедѣльника.

— Здравствуйте! До понедѣльника! Да вѣдь это… Впрочемъ, вотъ онъ и самъ Колотырниковъ.

На дворѣ появился, выйдя изъ подъѣзда, маленькій тщедушный господинъ въ статскомъ пальто, форменной фуражкѣ и съ портфелемъ. Дворникъ вспыхнулъ и залебезилъ около хозяина.

— Не тревожьте ихъ, Помпей Яковличъ. Они ужъ и такъ въ печали. Они третьяго дня сестру схоронили. Вотъ изъ-за этого-то, надо статься, у нихъ и въ деньгахъ умаленіе, — говорилъ дворникъ.

Но Колотырниковъ самъ подошелъ къ Чернорусову.

— Добраго здоровья-съ… — заговорилъ онъ. — Книжечку все отъ васъ обратно дожидаю, книжечку.

— Какую книжечку? — удивленно спросилъ Чернорусовъ.

— А квартирную… съ вашей подписью, что деньги за квартиру получили.

— То-есть какъ это? Да вѣдь вы…

Произошла пауза.

— Что я? Я ничего… Я уплатилъ… Я послалъ къ вамъ съ дворникомъ деньги.

— Да… но за послѣдній мѣсяцъ вы еще не заплатили, — сказалъ Чернорусовъ.

— Недѣлю тому назадъ еще вашему дворнику все до копѣечки… За два дня до срока до копѣечки… Я про послѣдній-то мѣсяцъ и говорю.

— Силантій Федоровъ! Какъ-же ты мнѣ?..

Чернорусовъ вопросительно взглянулъ за дворника.

Тотъ совсѣмъ смѣшался.

— Междометіе тутъ такое маленькое вышло, Помпей Яковличъ… — пробормоталъ онъ.

— Какое междометіе! Что ты врешь! — воскликнулъ хозяинъ.

— Заплатилъ, заплатилъ — и вотъ ужъ около двухъ недѣль жду отъ васъ росписки въ полученіи денегъ, — подтвердилъ Колотыршювъ и опросилъ дворника: — Да вѣдь я-же вамъ уплатилъ, Силантій? Что-же вы ничего не скажете?

— Это точно, что дѣйствительно, а только тутъ, изволите видѣть… Я вамъ, Помпей Яковличъ, потомъ… Дозвольте мнѣ объясниться съ вами… Тутъ прямо, надо сказать, исторія… — продолжалъ бормотать дворникъ.

Хозяинъ пожималъ плечами.

— Тутъ что-то неладно… Совсѣмъ неладно… — сказалъ онъ и, обратясь къ дворнику, прибавилъ: — Пойдемъ въ дворницкую. Тамъ я разберу. Можетъ быть ты и съ жильца изъ восьмого номера давно ужъ получилъ.

Дворникъ слѣдовалъ за хозяиномъ молча. Жилецъ Колотырниковъ слѣдовалъ тоже около хозяина.

— Такъ я надѣюсь, господинъ Чернорусовъ, сегодня получить отъ васъ книжечку съ подписью, — проговорилъ онъ.

— Получите, получите, многоуважаемый, — былъ отвѣтъ. — Пока вы будете на службѣ, я даже вашей супругѣ пришлю! Я вижу, чѣмъ тутъ пахнетъ… Тутъ штуки…

Простившись съ жильцомъ, Чернорусовъ опустился въ дворницкую, которая помѣщалась въ подвалѣ. На него пахнуло запахомъ тулупа, сапогъ, деревяннаго масла изъ коптившей лампады передъ иконой. За ситцевой занавѣской въ глубинѣ комнаты пищалъ ребенокъ. У стѣны стояли два стула и сундукъ. Чернорусовъ сѣлъ на сундукъ, посмотрѣлъ на дворника и строго спросилъ его:

— Гдѣ-же деньги, которыя ты получилъ отъ Колотырникова?

— Виноватъ-съ… Весь я тутъ передъ вами и дѣлайте со мной, что хотите, но денегъ у меня всего только одиннадцать рублевъ, — отвѣчалъ дворникъ.

— Какъ одиннадцать рублевъ! Вѣдь ты получилъ…

— Все получилъ, Помпей Яковличъ… Но бѣсъ попуталъ…

— Какъ бѣсъ? Что такое?.. Потерялъ?..

— Хуже-съ… Ради самого Господа простите. Я заживу… Вычитайте у меня изъ жалованья, сколько хотите. Прямо бѣсъ.

За ситцевой занавѣской послышался женскій плачъ и причитанье. Плакала дворничиха.

— И съ жильца восьмого номера за квартиру получилъ? — допытывался хозяинъ.

— Все получилъ. Я передъ вами, какъ свѣчка передъ иконой… Но бѣсъ… прямо бѣсъ…

— Скажешь-ли ты мнѣ, куда ты дѣвалъ деньги?

Чернорусовъ топнулъ ногой. Дворникъ повалился ему въ ноги.

— Въ тотализаторъ проигралъ… Будьте отцомъ и благодѣтелемъ… Простите великодушно… Заставьте вѣчно Бога молить… — бормоталъ онъ.

Чернорусовъ изображалъ изъ себя вопросительный знакъ.

VI.

Трущохинъ, осанистый мужчина съ бакенбардами въ родѣ рыбьихъ плавательныхъ перьевъ и съ крупной лысиной, подсчитывалъ у себя въ кабинетѣ довольно длинную колонку цифръ, выведенныхъ карандашомъ, потомъ бросилъ карандашъ, выскочилъ изъ-за большого письменнаго стола и изъ угла въ уголъ заходилъ по кабинету.

— Это чортъ знаетъ, что такое! Откуда я такія деньги возьму? Этотъ проклятый тотализаторъ сожралъ у меня нынѣшнимъ лѣтомъ буквально половину моего бюджета! — бормоталъ онъ, остановился, чтобы плюнуть въ плевательницу, и плюнулъ около нея. — Никогда не нужно нанимать дачу въ Лѣсномъ. Это прямо изъ-за Лѣсного… Скачки близко… тотализаторъ мозолитъ глаза — ну, вотъ и результатъ… Говорятъ, въ Лѣсномъ дешево. Да чорта-ли въ этой дешевизнѣ, если у тебя подъ бокомъ соблазнъ! Лучше жить въ самомъ дорогомъ дачномъ мѣстѣ, но подальше отъ этого дьявольскаго игорнаго гнѣзда.

Онъ говорилъ вслухъ, какъ это очень часто дѣлаютъ всѣ сильно возмущенные люди. наконецъ, пересталъ ходить, отеръ потъ, выступившій на лбу, и снова сѣлъ за столъ, закуривъ папироску.

— Когда я теперь расплачусь съ долгами! — воскликнулъ онъ опять, сильно подчеркнувъ карандашомъ цифру, и сталъ усиленно затягиваться папиросой.

А въ головѣ его ужъ мелькала мысль:

«Развѣ на зимнихъ бѣгахъ отыграюсь?»

Въ кабинетъ вошла жена, среднихъ лѣтъ женщина,

— Не очень занятъ? — спросила она мужа и, не дожидаясь отвѣта, сѣла около стола и тяжело вздохнула.

Мужъ покосился на нее и спросилъ:

— За деньгами?…

— А ты почемъ догадался? Да за деньгами, — отвѣчала жена.

— Но вѣдь третьяго дня я тебѣ далъ денегъ.

— Ты далъ на гимназическій костюмъ Мишѣ, Олѣ на сапоги… Потомъ у меня чулокъ не было… А сегодня я, Александръ Иванычъ, посмотрѣла мою ротонду — мѣхъ у ней совсѣмъ протерся. Надо будетъ перебрать мѣхъ. Потомъ я вѣдь безъ зимней шляпки… Потомъ…

— Надо подождать… — рѣзко отрѣзалъ Трущохинъ. — Я теперь не при деньгахъ.

— Насчетъ переборки мѣха для ротонды можно дѣйствительно подождать, — согласилась жена. — Пока я отдамъ мѣхъ, пока его будутъ перебирать и вставлять новые куски — время терпитъ. Я только пришла объявить тебѣ, чтобы ты зналъ. Но шляпка… и потомъ у насъ продырявились наволочки на подушкахъ… Простыни очень ветхи… Ты вотъ что… Ты дай мнѣ покуда хоть двадцать пять рублей. Тогда-бы я поѣхала сегодня я…

— И этого дать не могу… Надо подождать, — скинулъ мужъ и сказалъ: — Ты знаешь, какое сегодня я далъ себѣ слово? Я торжественно далъ себѣ слово ни подъ какимъ видомъ не жить больше на дачѣ въ Лѣсномъ. Ни за что! Ни за какія коврижки! — прибавилъ онъ.

— Ты это насчетъ тотализатора-то? Но я немного проиграла. Самые пустяки, — отвѣчала жена.

— Ты немного. Но я изрядно. Вѣдь вотъ оттого-то я и не могу дать тебѣ сегодня денегъ. Дня черезъ два-три немножко дамъ, но сегодня не могу.

— Дня два-три я могу подождать, — согласилась жена. — На расходы по кухнѣ рубля четыре у меня есть.

— Пожалуйста, Нюточка… Подожди.

Она встала со стула, выпрямилась во весь ростъ и, взглянувъ на мужа, произнесла, отчеканивая слова и подмигивая:

— У тебя, Александръ, могли-бы быть деньги, и при проигрышѣ въ тотализаторъ могли-бы быть деньги, но ты, милый другъ, пропускаешь то, что по рѣчкѣ плыветъ. Да… пропускаешь… Эдакимъ большимъ учрежденіемъ ты завѣдуешь… Столько здѣсь дѣлается поставокъ подрядчиками, а ты пропускаешь, что по рѣчкѣ плыветъ.

— Ты мнѣ это насчетъ взятокъ намекаешь, что-ли? — спросилъ мужъ. — Намекаешь, что я взятокъ не беру?

— Это не взятки. Взятки совсѣмъ другое. А вѣдь ужь вездѣ дѣлается, что тому, гдѣ кто что принимаетъ, всегда извѣстный процентъ даютъ.

Мужъ помолчалъ и отвѣтилъ:

— Ты ошибаешься, милая: Я взялъ ужъ кое съ кого взялъ… И какъ мнѣ эти деньги руки жгли, если-бы ты знала!

Она улыбнулась и сказала.:

— Однако, не прожгли вѣдь. Мало берешь, Александръ Иванычъ. Здѣсь, говорятъ, твой предшественникъ каменный домъ нажилъ. Да… А ты не можешь женѣ даже двадцати пяти рублей датъ, — прибавила она и стала уходить изъ кабинета!

— Завтра или послѣзавтра я тебѣ дамъ, Нюточка, двадцать пять рублей! — крикнулъ ей вслѣдъ мужъ. — Дамъ. Будь покойна.

По уходѣ жены Трущохинъ опять всталъ изъ-за письменнаго стола и опять началъ ходить по кабинету, бормоча себѣ что-то подъ носъ. Черезъ минуту онъ позвонилъ. Вошелъ лакей-подростокъ въ сѣромъ фракѣ, то что называють казачкомъ.

— Давеча дворникъ тутъ былъ… Подрядчикъ, что намъ дрова поставляетъ, — сказалъ Трущохинъ. — Я его видѣлъ въ окно, когда онъ ходилъ по двору. Посмотри-ка его на дворѣ. Можетъ быть онъ еще не ушелъ.

— Не ушелъ-съ, — отвѣчалъ казачекъ. — Я сейчасъ собаку на дворъ гулять выводилъ, такъ онъ съ вахтеромъ разговаривалъ.

— А если не ушелъ, то бѣги скорѣй и позови его сюда.