Сатирические письма

Front matter

Трутень 1769—1770

Новиков Н. И. Избранное

М.: Правда, 1983.

Вельможам

Будьте любимы вам подчиненными и простым народом. Располагайте свои поступки и дела так, чтобы они почитали вас предстателями в их нуждах и заступниками, а не считали бы вас тиранами, отъемлющими их благоденствие тогда, когда с престола истины щедроты на них реками изливаются. Будьте добродетельны, тогда вы бедных утеснять не помыслите, делайте им добро по должности всем без изъятия, а не по пристрастию и пекитеся о благосостоянии их больше, нежели о своем. Не слушайте льстецов, они, обольщевая вас, пользуются вашими слабостями и силою вашею других утесняют, а утесняемые почитают то ударом руки вашея. Они вам говорят, что вы добродетельны. Лгут; они сами за глаза больше других поносят, сказывают, что все удивляются вашей щедроте, что вы не отказываете в их нуждах, они вас обманывают и называют дураками. Убегайте их, они яд, они желчь, наполняющий горестию сладкую вашу жизнь.

Будьте сами судиями своих поступок, весьте свои дела на весах беспристрастия, вы увидите, сколь они бесстыдны и сколько вы обманываетесь. Вот ваше счастие! Добродетельный человек вашего звания, конечно, назовет себя счастливым, если он сие исполняет, а исполнять вам сие не трудно, ибо бедный человек и то в знатном добродетелию почитает, когда не делает он ему зла.

Средостепенным

Состояние ваше требует, чтобы вы были любимы и знатными людьми и бедными. Вы содержите между высокостепенными и низкостепенными средину; итак, первым говорите всегда правду без грубости, показывайте им погрешности их, отдавайте почтение их добродетелям, а не чинам и справедливость их поступкам. Не поносите их за невинные проступки, ибо слабость свойственна человекам. Не льстите им никогда и чрез то не старайтесь входить в их милость, таковое счастие долговременно быть не может. Низкостепенным напоминайте их должности и поощряйте ко исполнению оных своим примером. Наконец, приуготовляя себя к вышним степеням, приуготовляйте и добродетели, нужные сему состоянию. Весьте свои способности справедливо и потому желайте высших достоинств. Приучайте себя заранее сносить тягость знатной степени. Она блистательна снаружи и потому-то вас прельщает. Будьте искренны и с первыми и с последними. Наживайте друзей в настоящем звании, но таких, которые бы и по получении вами знатных достоинств необиновенно всегда говорили вам правду, чтобы они были столько добродетельны, чтобы вы могли от них заимствовать; если же вы не сыщете таких, то не сыщете счастия, хотя и будете на вышнем степене, ибо знатный редко имеет верного друга.

Мещанам

Желаю трудолюбия и праводушия.

Бедным

Добродетелей приличных их состоянию и чтобы знатные их не угнетали; вот их счастие!

Поселянам

Я желаю, чтобы ваши помещики были ваши отцы, а вы их дети. Желаю вам сил телесных, здравия и трудолюбия. Имея сие, вы будете счастливы. А счастие ваше руководствует ко благосостоянию всего государства.

Наконец, пожелаю я и себе в новый год нового счастия. Чего ж я пожелаю? Г. читатель, отгадай. Я желаю, чтобы желание счастия моим согражданам было им угодно, чтобы издание мое принесло пользу и чтобы меня не ругали.

13

Г. издатель!

Не поверишь, радость, в какой ты у нас моде. Ужесть как все тебя хвалят и все тобою довольны. Я сама много раз от московских наших щеголих слыхала, что тебе пред всеми дают преимущество, а я твоего «Трутня» ни на какие книги не променяю. После покойного старичка, моего батюшки, досталось мне книг очень много, только, по чести, я ни одной не беру в руки. Божусь тебе, что, принявшись за одну, провоняла было сухою моралью; об заклад бьюсь, что ты не отгадаешь какие это книги? — всё Феофаны да Кантемиры, Телемаки, Роллени, Летописцы и всякий эдакий вздор. Честью клянусь, что я, читая их, ни слова не разумела. Один раз развернула Феофана и хотела читать, но не было мочи; не поверишь, радость, какая сделалась теснота в голове, a что надлежит для твоего «Трутня», то, по чести, я никогда не устаю его читая, ужесть как хорош! Теперь я все сказала, что надлежало до тебя, выслушай же, радость, и мою просьбу.

Батюшка покойник, скончавшись третьего года, избавил меня от ужасных хлопот и беспокойства. Ты удивишься, как я тебе скажу; у вас в Петербурге и в голову никому это не входило. Послушай, да не засмейся, уморишь, радость! я принуждена была смотреть за курами — ты хохочешь, потерпи пожалуй. — За курами, за гусями и деревенскими бабами — ха! ха! ха! Рассуди, радость, сносно ли благородной дворянке смотреть за эдакою подлостью. Я не к тому рождена, но батюшка мой, покойный старичок, все-таки на своем поставил. Он воспитал меня так худо, как хуже трудно и придумать. Я знала только, как и когда хлеб сеют, когда садят капусту, огурцы, свеклу, горох, бобы и все то, что нужно знать дураку приказчику. — Ужасное знание, а того, что делает нашу сестру совершенною, я не знала. По смерти батюшкиной приехала в Москву и увидела, что я была совершенная дура. Я не умела ни танцовать, ни одеваться и совсем не знала, что такое мода. Вот до какой глупости отцы, подобные моему, детей своих доводят! Поверишь ли, г. издатель, мне стыдно тебе признаться: я так была глупа, что по приезде только моем в Москву узнала, что я хороша, — рассуди теперь, как меня приняли московские щеголихи. Они с головы до ног меня засмеяли, и я три месяца принуждена была сидеть дома, чтобы только выучиться по моде одеваться. Ни день, ни ночь не давала я себе покоя, но, сидя перед туалетом, надевала корнеты, скидывала, опять надевала, разнообразно ломала глаза, кидала взгляды, румянилась, притиралась, налепливала мушки, училась различному употреблению опахала, смеялась, ходила, одевалась и, словом, в три месяца все то научилась делать по моде. Мне кажется, ты удивляешься, как могла я в такое короткое время всему да еще и сама научиться? Я тебе это таинство открою, послушай: по счастию, попалась мне одна французская мадам, которых у нас в Москве довольно. Она еще до просьбы моей предложила мне свои услуги, рассказала мне, в каком я нахожусь невежестве и что она в состоянии из меня сделать самую модную щеголиху. Вот какое из нас французы делают превращение, из деревенской дуры в три месяца сделать модную щеголиху для человека невозможность, а французы делают. Какою благодарностию должны мы французам, они нас просвещают и оказывают свои услуги и тогда, когда их не требуем. Лишь только вышла я из рук моей учительницы, то и показалася в собрании. На меня уже другими глазами смотрели, я познакомилась со многими девицами и науку мою совершенно выучила. Скоро после того услышала, что и меня называют модною щеголихою. Сколько я тогда радовалась, уморить ли тебя? — В тысячу раз больше, как радовался батюшка мой, получая в году тысячу четвертей хлеба с своего поместья. Тогда-то узнала я, что мы и с хлебом и с деньгами нашими без французов были бы дураки. Они еще дешево продают о нас свои попечении. Услыша лестное о себе мнение, не пропущала я тогда ни комедии, ни маскерадов, ни гульбищей, везде я поспевала. Ты, радость, можешь рассудить, что девка осьмнадцати лет, которая от всех слышит: «Мила, как ангел!», тотчас наживет себе завистниц; со мною точно так и сделалось. Меня стали снова пересмехать, но уж из зависти, видя, что молодые мужчины толпами за мною бегают. На всю злость московских щеголих и ласки молодых мужчин смотрела я с холодностию. Многие молодчики в любви мне открывались, но я смеялась — я еще больше делала, сказать ли? — я дурачила их, сколько хотела, а они не сердились. Наконец, попался мне молодчик хорош, как ангел, умен и притом щеголь. Он в меня влюбился до безумия, и я к нему почувствовала, не знаю, что-то отменное от прочих. Я восхищалась, видя его на маскерадах, он летал, как ветер, когда он танцовал, и везде, где я ни бывала, находила тут и его. Несколько времени было это мне приятно, а после безотвязностию своею он мне и наскучил. Я вознамерилася его позабыть и слово свое сдержала. После сего молодчиков с десяток пробовали свое счастие, но я и с ними точно так же поступила.

Вот обстоятельства, в которых я нахожуся. Дай, радость, мне хорошенький совет: так ли мне поступать, как начала, или и самой в кого-нибудь влюбиться. Пожалуй, ангел мой, напиши мне поскорее ответ, да не умори меня: я его с нетерпеливостию буду дожидаться и прежде, пока его не получу, не скажу тебе, кто я такова. Мне хочется и тебя помучить. Прости, радость!

P. S. Ужесть, как хочется, чтобы совет твой поспел к нашим маскерадам.

В Москве,

ноября 25 дня 1769 года.

Государыня моя! я человек чистосердечный, итак, не прогневайтесь, ежели скажу, что поступки ваши совсем мне не нравятся. Послушайте искреннего совета! оставьте их, они унижают вашу красоту. На что прелестное ваше лицо, я разумею из письма вашего, на что его различными намазывать красками? Глаза ваши блистают, может быть, огнем, на что вы их коверкаете? — мода и тут замешалась! Еще вас прошу, оставьте сие несвойственное вам искусство: прекрасного не можно прекраснее сделать, но разве безобразнее, превеликую делаете вы честь своей учительнице! если все они ту только делают пользу, так они совсем для нас не нужны. Оставьте все искусство и дайте в себе удивляться делам природы. Вы не захотите, может быть, следовать моему совету для того, что боитесь скуки; не опасайтесь, сударыня, г. сочинитель «Всякия всячины» обещался предписать вам упражнения, следуйте только им, вы скуки чувствовать не будете. Наконец, советую вам читать и хулимые вами книги, хотя изредка. Советую также побольше иметь почтения к памяти вашего родителя. Впрочем, за хорошее ваше о «Трутне» мнение я бы вас благодарил, если бы похвала сия была умеренна и справедлива, но вы предпочитаете моего «Трутня» таким славным сочинителям, у которых недостоин я отрешить ремень сапог их; итак, от принятия сей похвалы прошу меня уволить.

14

Г. издатель «Трутня»!

Нет средства, чтобы не писать сатир на подьячих, сия тварь весьма несносна честным людям. Самое бездельное дело наделало мне множество хлопот: нужда мне была, чтоб в Москве в ***** подписали мою подорожную. Я, изготовясь совсем к отъезду, зашел туда, думая, что в четверть часа могу быть отправлен, однако весьма обманулся в своем чаянии. Пришед в Коллегию, спросил, у кого такие дела; сторож, отставной солдат, бывший в походах при первом императоре, с почтенными усами и стриженою бородою, ввел меня в большую комнату, где все стены замараны чернилами и в которой навалено великое множество бумаг, столов и сундуков, подьячих, оборванных и напудренных, т. е. разного рода человек 80. Многие из них драли друг друга за волосы, а прочие кричали и смеялись. Столь странное зрелище привело меня в удивление, я спрашивал, зачем тут такая драка, и насилу мог доведаться, что так наказывали приказных служителей за разные их несправности.

Дожидался я часа два, чтоб сии господа успокоились; после того подходил ко многим, дабы узнать, что мне делать. Насилу нашел дневального, у которого сии дела; он мне гордо сказал: «Подождите, не бывал дежурный». Я говорил: «Мне сказали, что это вы, сударь». Он засмеялся и сказал мне: «Я — дневальный, это правда; однако, дневальный и дежурный не все одно». Наконец, после многих насмешек научили меня, что дневальный есть канцелярист, а дежурный регистратор, теперь я это знаю, а прежде не ведал ни об одном из сих животных. Дожидался дежурного, который сказал, что о сем, де, надлежит учинить представление господам присутствующим и как они соблаговолят. Дожидался и присутствующих и, ходя по разным мытарствам и слушая бесконечные завтра, обыкновенные ответы докучливым челобитчикам, с превеликим трудом получил милостивое решение, не могши без того обойтись, чтоб не заплатить за труды моим почтенным докладчикам.

Прости, г. И[здатель], я отправился в свой путь, сделав клятвенное обещание не входить ни за чем в места, определенные для правосудия.

Слуга ваш N. N.

Из Москвы,

февраля 9 дня 1770 года.

15

Господин издатель «Трутня»!

Я влюблена в ваш журнал, он мне ужесть как мил, Разумеете ли вы меня? …статься не может, чтоб вы не разумели; я об вас всегда лучше думаю, вы причиною, что я тружусь над сочинениями, а старание мое в том оттого только происходит, чтобы войти к вам в любовь. Нет больше для меня удовольствия, как читать ваши листы. Поверишь ли, радость, сколько повстречалось мне того, что случилось незадолго пред концом нынешнего Десятилетия. Всего больше приятны мне ваши портреты, представить себе не можешь, сколько иные похожи на людей мне знакомых, я их при них читала, как же они бесились… и сколько я хохотала! …Дорого бы я заплатила, чтобы все ваши листы наполнены были такими портретами и чтобы стихов в них совсем не было: стихи мне не нравятся, я не касаюсь чести господ сочинителей, не говорю, что они дурны, но похвалить их не могу, потому что я женщина, боюсь погрешить против справедливости. Как же жалки мне бедняжки, мелкие стихомаратели, они карабкаются туда же, куда идут и славные стихотворцы. Помехам нашим они нынече расплодилися так, как в пустом саду крапива. Все называют крапиву корнем подьячих, но, по справедливости, и стихотворцев можно уподобить сей траве. Не дотрагивайся до крапивы, она обожжет; не серди стихотворца, он напишет сатиру. Эту тварь надобно всегда ласкать, как человека нужного, угождать, как человеку больному, а иногда и объявление их любви принимать без огорчения.

Признаюсь, радость, что я заслуживаю стихотворческую ненависть, но меня обнадеживает только то, что они обо мне не узнают, кто я такова, да пусть бы и узнали, пускай пишут, что угодно, я сама скажу им мои пороки. Я нескромна, ветрена, люблю все новые моды, страстна к театральным позорищам, а больше еще к маскерадам и ужесть как ненавижу беседы, несносны они мне для того, что наши сестры-переговорщицы только и делают, сошедшись вместе, что кого-нибудь пересуждают, несмотря, что они сами заслуживают осмеяние, а я этого терпеть не могу. Ненавижу также скупость, мотовство, зависть, карточные игры, ревнивых мужей, неверных жен, ветреных любовниц и любовников; ужесть как гадки мне все те, кои много о себе думают. Я знаю много таких людей, и они-то подали мне материю сочинить исторические картины: я написала сперва две, а теперь, радость, уже их у меня целые шесть написаны. Ты скажешь, можно бы в это время сочинить и больше; это правда, да подумай, ведь я женщина, так довольно, что я и столько могла сделать. Я не знаю, как и с теми показаться, посылаю и робею, боюсь, что с таким сочинением не понравлюсь — ужесть как это воображение меня мучит. Я не могу себе представить, как я перенесу противный от вас отзыв, он мне всякого отказа страшнее… Ах! не умори меня и не отыми надежду в молодой сочинительнице.

P. S. Нет сомнения, чтобы почерк женских рук вам не примелькался, но мой вы еще в первый раз теперь видите; так, может быть, чего и не разберете, об этом вас прошу прилежнее постараться, но не переправлять ничего, что, может быть, покажется вам нескладным, пусть эта погрешность останется на моей стороне.

Картина I

Сия картина изображает мужчину низкого происхождения, который нашел случай приплестись в родню знатной фамилии. На правой стороне видны все нажиточные места, вокруг которых он, по милости своих родственников, терся. На левой его кладовая, заваленная почти вся сундуками, шкапами и мешками с деньгами: он наполнил ее всякими непозволенными средствами, а именно: грабил и захватывал насильно чужое добро, брал на сохранение и не отдавал назад, а паче всего нажил он то лихоимством. Тут еще изображается несколько вдов, сирот и беспомощных, они его просят с заплаканными глазами и с распростертыми руками, и кажется, что они все хотят вымолвить: «Помилуй, покажи правосудие!» Но он со спокойным видом всегда говорит им: «Завтра». Над кладовою его надпись: «Сие добро, посредством моего умишка, мне бог дал». Живописец, писавший сию картину, не позабыл вдали изъяснить брошенные на пол изломанные весы, означающие правосудие, и так же истину поверженную.

Картина II

Представляется вдовушка лет двадцати — ужесть как недурна! — наряд ее показывает довольно знающую свет, подле нее в пребогатом уборе сидит согнувшийся старик, в виде любовника: он изображен отягченным подагрою, хирагрою, коликою, удушьем и, словом, всеми припадками, какие чувствуют старички при последнем издыхании. Спальня и кабинет сей вдовушки скрывают двух молодых ее любовников, которых она содержит на иждивении седого старика в должности помощников. Она делает это для облегчения старости своего возлюбленного.

Картина III

На оной означен Худосмысл, имеющий знатный чин, довольный достаток, невелик только ростом и не тонок, летами около шестидесяти. На одной стороне означается его служба, где видно с самых младых лет беспрерывное его за красным сукном заседание, под сим надпись: «Худой был человек, худой есть судья и умрет еще худшим». На другой стороне картины означается приезд к нему гостей и вид внутренних его покоев: покои, сии наполнены почти ломберными столами, за коими хозяин с гостями играет в карты, над ним надпись: «Не умом, да деньгами». Вдали от сего виден Худосмысл между своими служителями, один из них стоит перед ним с сердитым лицом, изображающим непослушание, другой скидает с него платье с пренебрежением, а поодаль сего означен вид управительских двух покоев, в них видно богатство, состоящее в сундуках с деньгами, в шкапах с серебряною посудою и столиках с фарфором, часами, табакерками и тому подобным. Надлежит заметить, что в покоях помещичьих ничего подобного сему не означено,

Изъяснение

Не Худосмысл господин над людьми своими, а господа над ним его люди, всякий лакей смеет ему противуречить, отговаривать и доводить до того, чтобы он был всегда в их повелениях; только что они не секут его, да и он их сечь не смеет, а для сего подлый народ Худосмысла и называет: «То-то господин, то-то отец, люди у него, как в раю, живут!…» Только Худосмысл у людей своих живет, как на каторге.

Картина IV

Маска представляет женщину тихую, добродетельную, показывающую жалость об всяком пришедшем в несчастие человеке. Чувствительность ее о бедных видна тем больше, что при слушании о несчастных катятся ручьями слезы у нее, а в прямом виде изображается эта женщина самолюбивою и сребролюбивою, ее окружают несколько человек в разных видах. Она на неимущих взирает гордо, а раболепствует ничего не значущим, будучи сама чиновна. К одной стороне надпись: «Сия женщина ко умножению своей славы всем бедным помогать берется, а не собою, да знатными, кои ей знакомы; она выпрашивает у них на дворянок неимущих платье и деньги, чего, однако ж, никому никогда не отдает». А под сим видно, как она жалует тем бедным, вместо выпрошенного платья, свои ветхие обноски, ставя их цену, а деньги дает им в долг и берет с них обязательство. Здесь означается, как она запрещает накрепко тем бедным ходить в те домы, где она платье и деньги на них получила.

Картина V

В худоубранном платье представлен мужчина, не имеющий никаких достоинств или такого, что бы притягало искать его дружбы кроме [того], что он человек. Тут сотовариществуют ему его знакомые и несколько домашних. Речь его к ним следующая: «Не могу от знакомств отбиться, они мне даже что в тягость. Все во мне ищут, все меня почитают, все ласкаются быть мне друзьями! …А господин С… О! он для меня все сделает, что бы я ни сказал ему, он меня отменно любит»… Позади же сего видно, как сей высокомысл сам во всех ищет, а об нем все думают так мало, как не можно меньше.

Картина VI

Между множеством обоего пола людей видна женщина лет около пятидесяти, однако не так дурна, чтоб за хорошие подарки какому щеголю не могла еще понравиться. Она окружающих ее женщин толкает прочь, сердится и от них отворачивается, а к мужчинам всякого сорту показывает ласку, дает им знак, чтоб они подошли к ней, и досадует, что они противятся. Позади ее двое мужчин, не худо одетых, на нее указывают. Вопрос одного: «Кто она такова?» Ответ другого: «Безумнова».

Ну, радость, вот сочинения моего картины; каковы они? скажи мне… Нет, не говори лучше ничего, ежели они дурны.

Госпожа молодая сочинительница! боязнь ваша в рассуждении отсылки вашего письма ко мне была напрасная. Ваше сочинение так хорошо, что я бы желал таковые получать чаще, но, по несчастию моему, редко сие случается. Если вы будете ко мне и впредь подобные сему сообщать сочинения, то я вам буду весьма за то благодарен. Впрочем, я бы желал, чтобы вы к молодым стихотворцам имели побольше снисхождения. Наконец, должен я перед вами извиниться, что не совсем вашу просьбу исполнил. Несколько причин с моей стороны меня бы в том оправдали, но я о них умолчу, вы сами догадаетесь.

КОММЕНТАРИИ

Стр. 61. 1. — Любезный племянничек,… здравствовать тебе навеки нерушимо желаю! — 1769, л. II. Племяннику моему Ивану, здравствовать желаю… — 1769, л. XV. Существует мнение, что автором писем к племяннику в «Трутне» 1769 г. был М. И. Попов, сотрудничавший в журнале Новикова. …по нынешним указам… — В 1762 г. Екатерина издала указ о запрещении взяточничества; …на нас и просить нельзя будет… — то есть нельзя будет на нас жаловаться в суд; …среды и пятки все сохраняю… — По средам и пятницам верующий не должен был есть скоромной (мясной, молочной) пищи; лоно Авраамле — рай: ...когда бы не было искушающих, тогда, кто ведает, может быть, не было бы и искушаемых. — Во «Всякой всячине» имеется такое рассуждение: "Подьячих не можно и не должно перевести. Не подьячие и их должности суть вредны; но статься может, что тот или другой из них бессовестен. Они менее других исключены из пословицы, которая говорит, что нет рода без урода, для того, что они более многих подвержены искушению. Подлежит еще и то вопросу: «…если бы менее было около них искушателей, не умалилася ли бы тогда и на них жалоба?» («Всякая всячина», № 60). К*** — очевидно, «Кандид», произведение Вольтера.

Стр. 66. 2. Господин издатель! Вы ленивы, да и я не прилежен… — 1769, л. VII.

Стр. 69. 3. Г. издатель! Целую неделю у меня денег не было, ни полушки. — 1769, л. X. Сравните рассказ червонца о своих похождениях с «Повестью о полуполтиннике» (см. стр. 272). Пакгол — по преданию, золотоносная река в Лидии (в древности страна на западе Малой Азии). Солон (ок.-640 — ок. 559 гг. до н. э.) — крупный государственный деятель в Древней Греции; античные предания причисляли его к семи греческим мудрецам. Крез (595—546 гг. до н. э.) — Царь Лидии, гордившийся своими несметными богатствами. Согласно преданию. Солон, после того как потерял власть в Афинах, удалился в царство Креза. Крез, счастливый своим положением и богатством (за что и порицал его Солон: «Никто до смерти счастливым себя назвать не может»), был разбит и взят в плен Киром Великим — знаменитым древнеперсидским завоевателем. Царство Креза было присоединено к царству Кира; …лежал до самого того времени, как Александр Македонский последнего персидского царя Дария победил. — Последний из династии Дариев — Дарий III, правивший в 336—330 гг. до н. э., был побежден Александром Македонским (356—323 гг. до н. э.).

Стр. 73. 4. Господин издатель! Ты охотник до ведомостей… — 1769, л. XIII. …не читывал книги о преступлениях и наказаниях — очевидно, труд Ч. Беккариа «О преступлениях и наказаниях», популярный в 1760-е гг. В частности, Екатерина многое в своем «Наказе» заимствовала у Беккариа; …в Балтийский порт — ныне с. Палдиски в Эстонии; в XVIII в. был местом ссылки.

Стр. 78. 5. Г. издатель! Я не знаю, отчего во многих вкралося предрассуждение… — 1769, л. XXI.

Стр. 79. 6. В некоторых приказах показался новый способ брать взятки… — 1769, л. XXI.

7. Несмыслу богатому, но глупому дворянину… — 1769, л. XXII.

Стр. 80. 8. Г. издатель! Я уверен, что вы ненавистник пороков и порочных… — 1769, л. XXV. «Скупой» — комедия Мольера; «Лихоимец» — комедия Сумарокова. Кащей — главный герой комедии «Лихоимец», характер и поступки которого были «писаны» с шурина Сумарокова А. И. Бутурлина, по характеристике Сумарокова, «нечестивого человека» и «душезредника», отличавшегося скупостью (см.: Письма русских писателей XVIII века. Л., 1981, с. 104). Гарпагон — главный герой комедии Мольера «Скупой». Один молоденький писец… — В. И. Лукин, к концу 1760-х гг. переставший писать комедии.

Стр. 83. 9. Г. издатель! При нынешнем рекрутском наборе… — 1769, л. XXV. …в завладении дач… — в присвоении недвижимого имущества.

Стр. 84. 10. Г. издатель! Из ваших сочинений приметил я… — 1769, л. XXVI. Копия с отписки — 1769, л. XXVI. Копия с другой отписки — 1769, л. XXX. Копия с помещичьего указа — 1769, л. XXX. В научной литературе существуют различные точки зрения на авторство «письма Правдина» и «Копий с отписок». Г. П. Макогоненко уверенно считает автором Новикова. Другие исследователи (например, П. Н. Берков, А. В. Западов) полагают, что эти произведения сочинил Д. И. Фонвизин. Автор «Копий с отписок» искусно имитирует стиль действительных крестьянских писем своим помещикам.

Стр. 90. 11. Г. издатель! Скажите мне, хорошо ли я провожу свое время… — 1769, л. XXXI.

Стр. 91. 12. В новый год новое счастие. — 1770. л. I, л. II.

Стр. 95. 13. Г. издатель! Не поверишь, радость, в какой ты у нас моде. — 1770, л. VI. Государыня моя! я человек чистосердечный… — 1770, л. VI. Радость, ужесть как, по чести и др. выделенные курсивом слова — из жаргона щеголей. …Телемаки, Роллени, Летописцы… — «Телемак» — «Странствия Телемака», роман Ф. Фенелона (1651—1715); Ш. Роллен (1661—1741) — французский историк; «Летописец Несторов» — издан И. С. Барковым в 1767 г. …недостоин я отрешить ремень сапог их. — Цитата из Евангелия; отрешить — развязать.

Стр. 98. 14. Г. издатель «Трутня»! Нет средства, чтобы не писать сатир на подьячих… — 1770, л. XI. Письмо служит ответом «Всякой всячине» на ее рассуждения о том, что подьячие берут взятки только потому, что их искушают просители; …в ***** — коллегии; …при первом императоре — при Петре I.

Стр. 99. 15. Господин издатель «Трутня»! Я влюблена в ваш журнал… — 1770, л. XII; Картины — 1770, л. XII, л. XII. Госпожа молодая сочинительница… — 1770, л. XIII. Всего больше приятны мне ваши портреты… — Имеются в виду сатирические «портреты» Стозмея, Несмысла, Влюблена и др. Условные имена создавали возможность «применять» портреты к реальным знакомцам независимо от того, была ли какая-либо конкретная «модель» у того или иного портрета или нет (сочинительница «Картин» говорит, что иные портреты «похожи на людей мне знакомых»); …не совсем вашу просьбу исполнил — то есть «переправил» некоторые «картины».