Прогресс и бедность

Генри Джордж. Прогресс и бедность

Исследование причины промышленных застоев и бедности, растущей вместе с ростом богатства… Средство избавления.

Перевод с английского С. Д. Николаева

San Francisco, 1879; С.-Петербург, 1896

Введение. Проблема

Наше столетие ознаменовалось чрезвычайным ростом производительных сил. Утилизация пара и электричества, введение усовершенствованных способов производства и сберегающих труд машин, все большее и большее подразделение и расширение размеров производства, удивительное облегчение обмена, — несомненно, в огромной степени усилили производительность труда.

В начале этой поразительной эры ожидали, да и было естественно ожидать, что сокращающие труд машины облегчат труд и улучшат положение рабочего, и огромный рост производительных сил сделает существующую бедность достоянием прошлого. Если бы человек прошлого века, как Франклин или Пристли, созерцая будущее, мог представить себе пароходы, занявшие место парусных судов, железнодорожные поезда — место прежних повозок, жатвенную машину — место косы и молотилку — место цепа; если бы он мог услышать дрожание машин, которые в подчинении человеческой воли и ради удовлетворения человеческих желаний развивают силу, превышающую соединенные силы всех людей и рабочего скота на земле; если бы он мог увидеть лесные деревья, превращающиеся в законченные изделия, — в двери, ставни, ящики и бочки, — почти без прикосновения человеческой руки; обширные мастерские, где сапоги и башмаки вырабатываются целыми ящиками с затратой меньшего количества труда, чем сколько нужно его было прежнему мастеру затратить на одну подошву; фабрики, где под присмотром какой-нибудь девочки и хлопок превращается в ткань быстрее, чем его могла наработать сотня искусных ткачей на своих ручных станках; если бы он мог увидеть паровые молоты, выковывающие гигантские валы и огромные якоря, и хрупкие машины, вырабатывающие крошечные часики; бриллиантовое сверло, проходящее сквозь недра скал, и минеральные масла, заменяющие ворвань; если бы он мог представить себе то огромное сбережение труда, какое вытекает из улучшенных способов обмена и сообщения, — баран, битый в Австралии, съедается свежим в Англии, а поручение, данное лондонским банкиром после полудня, утром того же числа выполняется в Сан-Франциско; если бы он мог представить себе те сотни тысяч усовершенствований, из числа которых мы привели лишь некоторые, — то какой бы вывод сделал он относительно соответствующего общественного состояния человечества?

То, что ему представилось бы, представилось не как вывод, не как мечта, а как нечто действительно виденное им; его сердце затрепетало бы, его нервы содрогнулись бы, как у человека, который среди томимого жаждой каравана заметил бы с возвышенности, как раз перед собою, яркую зелень шелестящих листьев и блеск струящейся воды. Его [-003-] воображение стало бы отчетливо рисовать ему, как эти новые силы возвышают общество от самых его оснований, ставят самого бедного выше возможности нужды и избавляют самого слабого от тревожной заботы о материальных потребностях жизни; в его воображении рисовалась бы картина того, как эти силы — рабы знания принимают на себя традиционное проклятье, как эти мускулы из железа и жилы из стали превращают жизнь самого бедного рабочего в сплошной праздник, во время которого всякое возвышенное качество и благородное душевное движенье будут иметь простор для своего развития.

И ему представились бы, в виде необходимого следствия этих благодетельных материальных условий, нравственные условия, осуществляющие тот золотой век, о котором всегда мечтало человечество. Юность более не блекнет и не гибнет; старость — не черствеет в скупости; дети радостно играют, и, не ведая житейской суеты, люди упиваются славою звезд. Нет больше грязи, смягчилась жестокость, диссонанс перешел в созвучие. Ибо как могла бы возникнуть жадность там, где всякий жил бы в довольстве? Каким образом порок, преступления, невежество, грубость, которые происходят от бедности и от страха бедности, могли бы существовать там, где бедности уже более не было бы? Кто стал бы подличать, когда все были бы свободны; кто стал бы угнетать, когда все были бы равны?

Подобные этим надежды, подобные этим мечты и вызывались теми усовершенствованиями, которыми так выделяется наше чудное столетие. Они столь глубоко западали в народное сознанье, что радикально изменяли течения мысли, давали новый вид верованиям и сказывались на самых основных понятиях. Мечты о возможном счастии не просто принимали больший блеск и яркость; но изменялось и самое направление мысли; назад, где бледнели лучи заката, уже не смотрели, смотрели только вперед, где рассвет золотил небеса.

Правда, разочарование, сменялось разочарованием; открытие следовало за открытием, и изобретение за изобретением, ни мало не уменьшая труда тех, кто всего более нуждался в отдыхе, и не принося довольства бедняку. Но существовало так много вещей, которым, казалось, можно было приписать такого рода неудачу, что и до нашего времени новая вера, пожалуй, сохранила еще всю свою силу. Мы стали только лучше ценить трудности, которые надо преодолеть; но мы не менее прежнего верим, что все клонится к тому, чтобы преодолеть их.

Тут мы, однако, приходим в столкновение с фактами, в значении которых невозможно сомневаться. Со всех концов цивилизованного мира доносятся жалобы на то, что труд осужден на невольную праздность, что капитал скопляется и остается без употребления, жалобы на застой промышленности, на недостаток в деньгах среди промышленников; на нужду, страдание и горе среди рабочих классов. Вся та тупая, мертвящая мука, вся та острая, сводящая с ума боль, которые [-004-] для большинства людей заключаются в словах «тяжелые времена», гнетут теперь мир. И это положение вещей, общее для стран, столь глубоко различающихся по положению, по политическим учреждениям, по фискальным и финансовым системам, по плотности народонаселения и по общественной организации, едва ли может быть отнесено на счет действия местных причин. Нужда царит там, где содержатся огромные постоянные армии, но царит также и там, где их нет; нужда царит там, где нелепые и гибельные покровительственные тарифы угнетают промышленность, и там, где промышленность почти свободна; нужда царит там, где господствует автократическое покровительство, но царит и там, где политическая власть находится целиком в руках народа; в странах, где бумага заменяет монету, и в странах, где только золото и серебро считаются деньгами. Очевидно, мы должны, минуя все такого рода местные особенности, обратиться к изысканию некоторой общей причины.

Что такая общая причина существует и что она заключается или в материальном прогрессе, или в чем-то, тесно связанном с ним, станет весьма понятным для всякого, кто заметит, что та группа явлений, которую мы называем промышленным застоем, состоит как раз из тех явлений, только в их более острых формах, которыми всегда сопровождается материальный прогресс и которые выражаются все с большей ясностью и силой по мере его развития. Где условия, к которым повсюду стремится материальный прогресс, осуществлены с наибольшей полнотой, то есть, где наиболее плотное население, наибольшее богатство и в наивысшей степени развит механизм производства и обмена; там мы встречаем и самую ужасную бедность, самую острую борьбу за существование и самые тяжелые формы безработицы.

Ведь в более новые страны, то есть, в страны, где материальный прогресс находятся еще на своих более ранних ступенях развития, — отправляются рабочие в поисках более высокой заработной платы, и устремляется капитал в погоне за более высоким процентом. Ведь в более старых странах, другими словами, в странах, где материальный прогресс достиг более поздних ступеней развития, находим мы и широко распространенную бедность посреди наибольшего богатства. Отправьтесь в одну из тех стран, где англосаксонская мощь еще только вступает на путь прогресса, где механизм производства и обмена еще груб и неразвит, где приращение богатства еще не настолько значительно, чтобы дать возможность какому-либо классу жить в спокойствии и в роскоши, где лучший дом есть не что иное, как бревенчатая хижина, палатка или шалаш, а самый богатый человек поставлен в необходимость ежедневно работать, и вы, хотя и заметите отсутствие богатства и всех его спутников, не встретите однако нищих. Там нет роскоши, но нет там и нищеты. Никто не живет покойной жизнью, никто не живет очень хорошей жизнью; но всякий имеет возможность [-005-] добывать себе средства к жизни, и никого, могущего и желающего работать, не беспокоит боязнь нищеты.

Но лишь только такая страна начнет приближаться к условиям, к которым стремятся все цивилизованные страны, и станет делать успехи в развитии материального прогресса; лишь только более густое население, более тесное сношение с остальным миром и большая утилизация сокращающих труд машин сделают возможной большую экономию в производстве и обмене, и богатство вследствие этого начнет расти, — не только в своей общей сумме, но и в отношении к народонаселению, — как тотчас же и бедность принимает более мрачный вид. Одни живут уже бесконечно лучше и свободней, а другие едва только могут существовать. Бродяга является вместе с локомотивом, а богадельни и тюрьмы такие же верные признаки материального прогресса, как роскошные дома, богатые магазины и великолепные храмы. На улицах, освещенных газом и охраняемых полицейскими в мундирах, нищие поджидают прохожих, а на тротуарах университетов, библиотек и музеев собираются более отвратительные гунны и более дикие вандалы, чем те, о которых пророчил Маколей.

И этот факт, — этот великий факт, что бедность и ее спутники являются сами собой в обществах, лишь только они, развиваясь, достигают тех условий, к которым стремится материальный прогресс, — доказывает, что общественные затруднения, существующие всюду, где только прогресс достиг известной ступени, возникают не из местных причин, но так или иначе порождаются самим прогрессом.

Как ни неприятно может быть такое признание, а наконец все же становится делом явных, что огромный рост производительных сил, который ознаменовал собой настоящее столетие и который еще продолжается и теперь с возрастающей быстротой, не стремится к тому, чтобы вырвать бедность или облегчить положение людей, обремененных работой. Он просто расширяет пропасть между богачом и бедным Лазарем и усиливает борьбу за существование. Ряд изобретений дал человечеству такие силы, о каких сто лет тому назад не могло мечтать и самое смелое воображение. А на фабриках, где сберегающие труд машины достигли своего наиболее удивительного развития, работают малые дети; всюду, где только новые силы утилизируются с большей или меньшей полнотой, целые массы народа живут общественной благотворительностью или едва сводят концы с концами; среди наибольшего скопления богатства люди умирают с голода и болезненные дети сосут иссохший груди своих матерей, и всюду жажда наживы и поклонение богатству указывают на силу страха перед нуждой. Обетованная земля бежит перед нами подобно миражу. Плоды дерева знания, лишь только мы беремся за них, превращаются в содомские яблоки и рассыпаются от прикосновения.

Что богатство чрезвычайно увеличилось и что средний уровень достатка [-006-] и образования возвысился, — это не подлежит сомнению; но эти выгоды отнюдь не всеобщи. Низшие классы не принимают в них участия [Правда, самый бедный человек в наше время может иногда пользоваться такими вещами, какие были недоступны в прошлом веке и богачу; но это не может служить доказательством улучшения в его положении, пока не будет доказано, что возросла легкость добывания средств к жизни. Нищий в большом городе может пользоваться многими вещами, недоступными фермеру в глуши, но это не доказывает того, чтобы жизненные условия у городского нищего были лучше, чем у независимого фермера]. Я не говорю, что положение низших классов нигде и ни в чем не улучшилось; но я не вижу нигде улучшений, которые можно бы было приписать росту производительных сил. И мне кажется, что материальный прогресс никоим образом не стремится к тому, чтобы существенно улучшить положение низшего класса в смысле более здоровой и счастливой жизни. Мало того, я думаю, что он стремится еще более стеснить его положение. Новые силы, хотя и возвышающие по своей природе, не действуют на общественный строй снизу, как то долгое время хотели думать и верить, но как клин устремляются в точку срединную между вершиной и основанием. Тех, которые находятся наверху, они подымают еще выше, а тех, которые оказываются внизу, они только давят к земле.

Если этот гнетущий эффект не повсюду наблюдается, то только потому, что он не бывает заметен там, где уже издавна существовал класс людей, едва имевший возможность существовать. Там, где низший класс ведет самую скудную жизнь, как это было с давнего времени во многих частях Европы, там для него невозможно перейти к еще более низкому состоянию, ибо ближайшая низшая ступень делает невозможным самое существование, и потому никакое стремление к дальнейшему стеснению там не может легко обнаружиться. Но где страны вновь заселяемые в своем развитии переходят к условиям более древних стран, там легко можно наблюдать, что материальный прогресс не только не облегчает бедности, но на деле сам ее производит. В Соединенных Штатах, хотя бы, ясно видно, что грязь и нищета и те пороки, которые вытекают из них, всюду увеличиваются в то время, когда деревня превращается в город и ход развития приносит с собой выгоды улучшенных способов производства и обмена. Ведь именно в более древних и богатых частях Союза нищета и нужда среди рабочих классов принимает наиболее мрачный вид. И если в Сан-Франциско нет такой ужасной бедности, как в Нью-Йорке, то разве это не потому, что Сан-Франциско отстает еще от Нью-Йорка в том, к чему стремятся они оба? Кто может сомневаться, что и на улицах Сан-Франциско также появятся оборванные и босые дети когда он, в своем развитии, достигнет той точки, которой достиг теперь Нью-Йорк?

Этот союз бедности с прогрессом есть великая загадка нашего времени. [-007-] Это центральный факт, из которого вытекают те промышленные, общественные и политические затруднения которые спутывают мир и с которыми тщетно борются государственные люди, филантропы и педагоги. От него подымаются те тучи, которые застилают собой будущее самых прогрессивных и независимых наций. Это загадка, которую Сфинкс Судьбы задал нашей цивилизации, и не разгадать которой значит погибнуть. До тех пор пока весь рост богатства, который вызывается материальным прогрессом, будет уходить лишь на образование огромных состояний, на увеличение роскоши и на усиление контраста между Домом Изобилия и Домом Нужды, до тех пор прогресс не может считаться действительным и прочным. Реакция должна наступить. Башня наклоняется у самого основания и каждый новый этаж лишь ускоряет конечную катастрофу. Обучать людей, приговоренных к бедности, значить ожесточать их; основывать на состоянии самого явного общественного неравенства политические учреждения, при которых все люди теоретически равны, значит ставить пирамиду на ее вершину.

Как ни всеобъемлюще важен этот вопрос, повсюду вызывающий к себе болезненно напряженное внимание, но он еще не получил такого решения, которое давало бы отчет во всех фактах и указывало бы на какое-либо ясное и простое лекарство. Это видно же по крайнему разнообразию попыток, направленных к уяснению господствующего угнетенного состояния промышленности. Оно не только указывает на разногласие между народными понятиями и научными теориями, но показывает также, что то согласие, которое должно бы было существовать между людьми, открыто признающими одни и те же теории, разбивается о практические вопросы и уступает место анархии мнений. Один высоко авторитетный экономист объясняет господствующее угнетенное состояние промышленности перепотреблением; другой, равно авторитетный, — перепроизводством; затем военные расходы, постройка железных дорог, попытки рабочих поддержать заработную плату, демонетизация серебра, выпуск бумажных денег, увеличение числа сокращающих труд машин, открытие более коротких торговых путей и пр. и пр., все это порознь выставляется; как причина расстройства, писателями все более и менее известными.

А в то время, как ученые так спорят, расходятся идеи, что существует непримиримое разногласие между капиталом и трудом, что машины есть зло, что конкуренция должна быть ограничена, а процент отменен, что богатство может быть создаваемо выпуском денег, что давать капитал и работу есть долг правительства, быстро распространяются среди огромной массы народа, который живо чувствует зло и отчетливо сознает несправедливость. Эти идеи, ставящие огромные массы народа, хранителя конечной политической власти, под предводительство шарлатанов и демагогов, — исполнены опасности; однако с ними нельзя успешно бороться до тех пор, пока политическая экономия [-008-] не даст такого ответа на великий вопрос, который согласовался бы со всеми ее учениями и подходил бы к понятиям огромной массы людей.

Дать такой ответ должно быть во власти политической экономии. Ибо политическая экономия не есть ряд догматов. Она есть объяснение известной группы фактов. Это наука, которая среди известных явлений старается прослеживать взаимные отношения их и связывать причину со следствием, все равно как то делают физические науки среди явлений другого порядка. Она кладет свои основания на твердую почву. Посылки, из .которых она делает свои выводы, суть истины, имеющие наивысшую санкцию; они суть аксиомы, которые все мы признаем, которые мы уверенно кладем в основу соображений и действий повседневной жизни и которые могут быть сведены у метафизическому выражению того физического закона, что движение направляется по линии наименьшего сопротивления, к тому положению, что люди стремятся удовлетворять свои желания с наименьшей затратою сил. При столь надежном основании, и самые процессы ее, состоящие просто из признания сходства и различия, имеют такую же высокую степень достоверности. В этом смысле, политическая экономия такая же точная наука, как геометрия, которая из подобных же истин, относящихся к пространству, выводит свои заключения подобными же средствами, и ее заключения раз они правильны, должны быть тоже как бы само понятными. И хотя в области политической экономии мы и не можем поверять наших теорий искусственно произведенными комбинациями и условиями, как то можно делать в случае некоторых других наук, тем не менее мы можем пользоваться тут не менее убедительной поверкой, сравнивая общества, в которых существуют различные условия, или, в воображении, отделяя, комбинируя, придавая или выделяя силы и факторы, действие которых известно.

На следующих страницах, предполагаю сделать попытку к разрешению посредством методов политической экономии великой проблемы, представленной мною. Я предполагаю отыскать закон, который связывает бедность с прогрессом и увеличивает нужду с ростом богатства; и я полагаю, что в объяснении этого парадокса мы найдем объяснение тех часто повторяющихся периодов промышленного и коммерческого застоя, которые кажутся столь необъяснимыми, когда их рассматривают независимо от их отношений к более общим явлениям. Такое исследование, должным образом начатое и заботливо произведенное, должно привести к заключению, которое выдержит всякую поверку и, как истина, будет иметь связь со всеми другими истинами. Ибо в порядке явлений нет места случайности. Каждое следствие имеет причину и каждым фактом предполагается предшествующий факт.

Что политическая экономия, в том виде, как она излагается в настоящее время, не объясняет устойчивого положения бедности среди [-009-] растущего богатства способом, который согласовался бы с глубоко коренящимися понятиями людей; что те бесспорные истины, которых она учит, являются бессвязными и разрозненными, что она не настолько проникла в народное сознание, как должна была бы проникнуть всякая истина, хотя бы и неприятная; что, напротив того, после ста лет разработки, в течение которых она останавливала на себе внимание наиболее проницательных и сильных мыслителей, ей пришлось быть отвергнутой государственными людьми, осмеянной массами и низведенной во мнении многих образованных и мыслящих людей до степени псевдонауки, в которой нет и не может быть ничего твердого, — все это должно, мне кажется, зависеть не от бессилия самой науки, будь она должным образом понята, а от некоторого ложного шага в ее посылках или от упущенного из виду фактора в ее выводах. А так как ошибки такого рода обыкновенно остаются незамеченными благодаря уважению, которое оказывают авторитетам, то предполагаю в этом наследовании ничего не принимать за доказанное и даже признанные теории подвергать поверке с помощью основных принципов, а когда они не будут выдерживать такой поверки, обращаться прямо к фактам, стараясь непосредственно открыть их закон.

Я предполагаю ничего не принимать на веру, не отступать ни перед каким заключением, но следовать за истиной всюду, куда бы она ни повела. Искать этот закон — ваш долг, ибо в самом сердце нашей цивилизации, у нас на глазах, изнемогают женщины и стонут маленькие дети. Но каким может оказаться этот закон — дело не наше. Если заключения, которых мы достигнем, встанут в противоречие с нашими предрассудками, — не будем колебаться, и если они будут враждебны установившимся понятиям, — не будем отступать. [-010-]

КНИГА I. Заработная плата и капитал

Тот, кто хочет изучать философию, должен быть человеком свободного ума. Птоломей.

Глава I. Господствующее учение о заработной плате, — его неудовлетворительность

Мы дали самое краткое выражение проблеме, составляющей предмет нашего исследования; разберем теперь, возможно подробно, то разъяснение, какое дает ей политическая экономия в лице выдающихся авторитетов.

Причина, которая производит бедность среди возрастающего богатства, очевидно, тождественна с причиной, которая обнаруживает свое действие в повсеместном стремлении заработной платы к минимуму. Следовательно, мы можем выразить самую суть нашего исследования в такой сжатой форме:

Почему, несмотря на рост производительных сил, заработная плата стремится к минимуму, дающему лишь одно голое существование.

На этот вопрос господствующая политическая экономия отвечает так: заработная плата определяется отношением числа работников к количеству капитала, посвящаемого на их наем, и постоянно стремится к самой низкой норме, при какой только работники согласны будут жить и обзаводиться семействами по той причине, что рост числа работников естественно стремится следовать за всяким возрастанием капитала и обгонять его. Так как возрастание делителя ограничивается только необходимостью известной минимальной величины для частного, то делимое может возрастать до бесконечности без всякого результата для частного.

В текущей литературе доктрина эта считается почти неопровержимой. Она заручилась авторитетом величайших экономистов и, если подвергалась нападкам, то — нападкам скорее формальным, чем реальным [К их категории, мне кажется, следует отнести возражения Торнтона, который хотя и отрицает существование предопределенного фонда заработной платы, состоящего из некоторой части капитала, отделяемой на покупку труда, тем не менее все же держится того взгляда (а это самая суть дела), что заработная плата берется из капитала, и что рост или растрата капитала есть рост или растрата фонда, идущего на заработную плату. Самое энергичное нападение на доктрину фонда заработной платы, какое только я знаю, сделано было профессором Ф. А. Уокером («The Wages Question», N. V. 1876), однако и он допускает, что заработная плата значительной частью берется из капитала, а допустить это значит допустить все то, чего только может требовать самый ревностный приверженец теории фонда заработной платы; притом же, он целиком признает и Мальтусову теорию. Таким образом, его практические заключения ничуть не отличаются от тех, к каким приходят приверженца господствующей теории]. Она была положена Боклем в основу его обобщений по всемирной [-011-] истории. Она преподается во всех или почти во всех более или менее известных английских и американских университетах и излагается в трактатах, которые ставят себе задачею приучить массу правильно рассуждать о практических делах. В то же время она, по-видимому, гармонирует и с новой философией, которая в короткое время овладела почти всем научным миром и быстро проникает теперь в сознание масс.

Засевши так крепко в более высоких областях мысли, доктрина эта, в более грубой форме, еще того крепче держится в ее, так сказать, более низменных областях. Если что придает такую живучесть заблуждениям покровительственной системы, несмотря на их явную несостоятельность и нелепость, так это именно та идея, что сумма, долженствующая разделяться в виде заработной платы, в каждой стране есть нечто постоянное, и конкуренция «иностранного труда» должна вести к более мелкому дроблению ее. Та же самая идея лежит в основе большинства теорий, предлагающих уничтожение процента и ограничение конкуренции, как средства, могущие увеличить долю рабочего в общей массе богатства, и сказывается всюду на взглядах тех людей, которые недостаточно еще развиты, чтобы придерживаться каких-либо теорий, как то можно видеть из газетных статей и споров в законодательных собраниях.

Но как ни широко распространена эта теория, как ни глубоко пустила она корни, все же, мне кажется, она не согласуется с самыми очевидными фактами. Если бы заработная плата зависела от отношения между количеством труда, ищущего занятия, и количеством капитала, посвящаемого на его наем, то относительная редкость или изобилие одного из этих факторов сопутствовались бы относительным изобилием или редкостью другого. Таким образом, капитал находился бы в относительном изобилии там, где заработная плата высока, а где она низка, там чувствовался бы к нем недостаток. Затем, так как капитал, идущий на выдачу заработной платы, значительной своею частью должен бы был состоять из капитала, постоянно ищущего помещения, то и обычный размер процента должен бы был являться мерою относительного изобилия или редкости капитала. Если бы на самом деле заработная плата зависела от отношения между количеством труда, ищущего занятия, и количеством капитала, посвящаемого на его занятие, то высокая заработная плата (признак относительной редкости труда) должна бью была всегда сопровождаться низким процентом (признаком относительного изобилия капитала) и, обратно, низкая [-012-] заработная плата должна бы была всегда сопровождаться высоким процентом.

А этого-то и не бывает, а бывает как раз обратное. Если исключить из процента элемент страховки и рассматривать лишь собственно процент или вознаграждение за пользование капиталом, то всюду будет оказываться справедливым то положение, что процент бывает высок тогда, когда заработная плата высока, и низок, когда низка заработная плата. Заработная плата и процент в Соединенных Штатах в одно и то же время были выше, чем в Англии, а в Тихоокеанских штатах в одно и то же время были выше, чем в Атлантических. И разве это не общеизвестное явление, что куда направляется труд за более высокой заработной платой, туда направляется также и капитал за более высоким процентом? Разве не справедливо, что всюду, где наблюдается общее повышение или падение заработной платы, наблюдается также одновременно подобное же повышение или падение процента? В Калифорнии, например, когда заработная плата была выше, чем где бы то ни было на свете, был так же высок и процент. А затем заработная плата и процент в Калифорнии одновременно падали. Когда обычной заработной платой было 5 долларов, тогда обычным банковским размером процента было двадцать четыре годовых. Теперь, когда заработная плата равняется двум или двум с половиною долларам в день, и обычный банковский процент равен десяти или двенадцати.

Это постоянное явление, что заработная плата в новых странах, где капитал относительно редок, бывает выше, чем в старых странах, где капитал находится в относительном изобилии, слишком бросается в глаза, чтоб оставаться неизвестным. И, хоть и касаясь его уж очень-то слегка, его все же отмечают представители господствующей школы политической экономии. Но уже самый способ, каким его отмечают, указывает на его крайнее противоречие общепризнанной теории заработной платы. Ибо, объясняя его, такие писатели, как Милль, Фосэтт и Прайс, нечувствительно покидают ту теорию заработной платы, которую они формально признают в своих трактатах. Хотя они и объявляют, что заработная плата определяется отношением между капиталом и работниками, тем не менее объясняют более высокие заработную плату и процент в новых странах относительно большим производством богатства. Я докажу потом, что этого нет, и что, напротив, производство богатства в старых и густо заселенных странах бывает относительно больше, чем в новых и малозаселенных. Теперь же я просто желаю указать на самое противоречие. Ибо сказать, что более высокая плата в новых странах зависит от относительно большего производства, очевидно, значит сделать моментом, определяющих заработную плату, отношение к производству, а не отношение к капиталу.

Хотя это противоречие, по-видимому, и не было усмотрено теми писателями, которых я упомянул, тем не менее оно было замечено одним [-013-] из наиболее логичных представителей господствующей школы политической экономии, именно проф. Кэрнзом [«Some Leading Principles of Political Economy Newly Expounded», гл. I, часть II]. Профессор этот старается остроумнейшим образом примирить факты с теорией, предполагая что в новых странах, где промышленность вообще направлена на производство пищи и сырого материала, на уплату заработной платы идет гораздо большая часть капитала, употребляемого на производство, чем в более старых странах, где весьма значительную часть его приходится затрачивать на машины и материал, и делая отсюда тот вывод, что в новой стране, хоть капитала и меньше (а процент выше), все же количество его, идущее на уплату заработной платы в сущности больше, и потому заработная плата выше. Например, из 100000 долларов, затрачиваемых в какой-нибудь старой стране в фабричной промышленности, вероятно, тысяч 80 было бы затрачено на здания, машины и покупку материалов, и только лишь тысяч 20 остались бы на уплату заработной платы, тогда как в новой стране из 30000 долларов на орудия и пр., а остальные 25000 должны бы были распределиться в виде заработной платы. И таким-то путем объясняется, почему фонд заработной платы может быть сравнительно обширным там, где капитал относительно редок, и почему высокая заработная плата может существовать совместно с высоким процентом.

Ниже, я полагаю, мне удастся доказать, что это объяснение основывается на полном непонимании отношений труда к капиталу, на основной ошибке в отношении того фонда, из которого берется заработная плата; но теперь нам необходимо лишь выставить на вид, что связь между колебаниями заработной платы и процента в одних и тех же странах и в одних и тех же отраслях промышленности не может быть таким образом объяснена. При столь обычных для нас сменах промышленного оживления и застоя, энергичный спрос на труд и хорошая заработная плата всегда сопровождаются энергичным спросом на капитал и высокой нормой процента. Л когда работники не могут найти занятия и заработная плата падает, тогда всегда наблюдается и скопление капитала, ищущего помещения за малый процент [Во времена торговой паники наблюдается высокий размер учетного процента, но это, очевидно, не есть высокий размер процента в собственном смысле, а высокий размер страховки от риска]. Теперешнее угнетенное состояние промышленности отличалось трудностью находить занятие и нуждой среди рабочих классов не менее, чем скоплением свободного капитала во всех больших центрах и ничтожным размером процента на капитал, при наиболее надежном его помещении. Таким образом при условиях, которые не допускают объяснения согласного с господствующей теорией, мы встречаем высокий процент совместно с высокой заработной платой и низкий процент вместе с низкой заработной платой, — капитал, по-видимому, редкий, [-014-] когда мало рабочих рук, я изобилие капитала, когда и рабочих рук изобилие.

Все эти хорошо известные факты, согласующиеся между собой, указывают на некоторое отношение между заработной платой и процентом, на отношение согласия, но не противоположности. Они, очевидно, совсем не вяжутся с той теорией, согласно которой заработная плата определяется отношением между трудом и капиталом или некоторой частью капитала.

Является вопрос, каким же образом могла возникнуть самая теория? Каким образом могла она признаваться целым рядом экономистов, со времени Адама Смита и до наших дней?

Если мы вникнем в то рассуждение, на которое опирается в общераспространенных трактатах эта теория, то мы сразу заметим, что оно не есть индукция из наблюдаемых фактов, а есть лишь дедукция из заранее допущенного положения, — будто заработная плата берется из капитала. Раз допущено, что капитал есть источник заработной платы, то уже необходимо приходится заключить, что и заработная плата в массе должна ограничиваться суммой капитала, посвященного найму труда, и, стало быть, что та доля, какую может получать каждый отдельный работник, должна определяться отношением между числом работников и количеством капитала, имеющегося для их вознаграждения [Мэк-Келлок например (прим. 4 к «Богатству Народов») выражается так: «Та часть капитала или богатства какой-либо страны, которую работодатели имеют в виду или желают затратить на покупку труда, может быть в одно время значительно больше, чем в другое. Но какова бы ни была ее абсолютная величина, все же эта часть, очевидно, является единственным источником, из которого должна уплачиваться вся заработная плата. Не существует никакого иного фонда, из которого работник, как таковой, мог бы получить хоть один шиллинг. И отсюда следует, что средний размер заработной платы или та доля народного капитала, предназначаемого на занятие труда, которая приходится в среднем на каждого работника, должна целиком зависеть от количества этого капитала сравнительно с числом тех лиц, среди которых он будет распределяться». Подобные этой цитаты можно бы было привести из всех выдающихся экономистов]. Рассуждение это логично, но вывод, как вы видели, не согласуется с фактами. Ошибка, стало быть, должна заключаться в посылках. Проверим это.

Я знаю, что теорема, будто заработная плата берется из капитала, есть одна из самых основных и, на вид, одна из наилучше установленных теорем господствующей политической экономии, и что она признавалась как бы за аксиому всеми великими мыслителями, посвящавшими свои силы на разработку нашей науки. Тем не менее, я полагаю, можно доказать, что теорема эта есть основная ошибка, — плодовитая мать длинного ряда ошибок, которые извращают самые важные практические заключения. Сейчас я и постараюсь дать это доказательство. Необходимо, чтобы оно было ясно и убедительно, так как [-015-] доктрина, на которой основывается такое множество важных рассуждений, которая опирается на столь великие авторитеты, которая столь правдоподобна сама по себе и столь способна возрождаться в новых формах — не может быть опровергнута одним махом.

Я постараюсь доказать положение, что заработная плата берется не из капитала, а берется на долю из продукта того труда, за который она выплачивается [Мы говорим о труде, затрачиваемом на производство, а такого рода трудом, ради простоты, и лучше будет ограничить исследование. Всякий вопрос, могущий возникнуть в уме читателя касательно заработной платы непроизводительных лиц, мы оставляем пока в стороне].