Очерк истории Малороссии до подчинения ее царю Алексею Михайловичу

ГЛАВА I.

Много было споровъ о происхожденіи слова Русь; долго толковали о томъ, гдѣ искать загадочный народъ, таинственную страну, на берегахъ какого моря, Балтійскаго или Чернаго? И вопросъ до-сихъ-поръ еще остался нерѣшеннымъ. Дознано одно, что встарину, въ началѣ нашей исторіи, Русью назывался собственно одинъ Кіевъ съ своимъ округомъ, и что это имя распространялось иногда на другія южныя волости Рюриковичей, въ противоположность сѣвернымъ, которыя никогда Русью не назывались внутри страны, а принимали это имя только по отношенію къ странамъ и народамъ чуждымъ. Въ этой-то собственной Руси, около Кіева, въ области днѣпровской зачалась и развилась древняя русская жизнь во всей широтѣ, при всей неопредѣленности отношеній, характеризующей обыкновенно общество юное, только-что начавшее жить самостоятельною жизнію. Въ-слѣдствіе родовыхъ отношеній, князья съ своими дружинами переходили изъ одного города въ другой; подлѣ, въ степяхъ кочевали азіатскіе хищники, грабившіе Русь; на границахъ степей жили разноименные народцы, составлявшіе переходъ отъ Степняковъ или Половцевъ (что, вѣроятно, значитъ одно и то же, ибо поле въ древнемъ языкѣ значитъ степь) къ осѣдлому народонаселенію; то были: Черные-Клобуки, Торки, Берендѣи, Турньи, Кода, Бродники, образовавшіеся, какъ кажется, изъ разноплеменной смѣси. Не могши, по слабости своей, быть самостоятельными между Половцами и Русью, всѣ эти народцы примкнули къ послѣдней, стали служить князьямъ ея и въ войнахъ съ Половцами и въ распряхъ междоусобныхъ, выбирая вмѣстѣ съ гражданами князей, которые были любы или которые были сильны. Таковы были составныя части народонаселенія въ древней Руси; но все это было, выражаясь словами поэта, только несогласныя начала вещей въ общественномъ хаосѣ (1): князья съ дружинами жили сами-по-себѣ, города сами-по-себѣ, пограничные народцы сами-по-себѣ. Князья были большею частію необыкновенно-храбры, умѣли и у себя дома, и въ чужихъ странахъ честь -свою взять; дружины уподоблялись своимъ вождямъ; но что значила вся эта храбрость при такомъ безнарядьи? Легко было перессорить князей-родичей, ничего не стоило разрознить интересы князей съ интересами гражданъ и пограничныхъ народцевъ: вотъ почему древняя собственная Русь; не смотря на внѣшній блескъ своего быта, не могла устоять и противъ стремленія сѣверныхъ князей, потомковъ Долгорукаго, и противъ натиска кочевой азіатской орды. Войска Боголюбскаго. страшно опустошили Кіевъ, который принялъ князя отъ руки завоевателя; при братѣ Боголюбскаго, кіевскіе князья признавались, что не могутъ обойдтись безъ могущественнаго сѣвернаго собственника, и когда явились Монголы въ первый разъ, то Русь хотя выслала противъ нихъ сонмъ своихъ князей-героевъ, но эти князья завели котору и погубили рать; когда же явились Монголы во второй разъ, то враждебные князья умѣли соединиться только въ общемъ бѣгствѣ въ чужія страны, а граждане старыхъ городовъ не могли и представить себѣ возможности соединенія, и по одиначкѣ полегли въ развалинахъ. Такова была судьба собственной Руси! Не смотря на то, что татарское иго не могло истребить формъ общественной жизни, она, послѣ Татаръ, уже не въ силахъ была воскреснуть для самостоятельнаго бытія, для котораго у ней не было основъ; изъ разрозненныхъ городовъ и войска, разобщеннаго въ своихъ интересахъ съ гражданами, не могло образоваться государство: не было сосредоточія, не было ничего связующаго; князья были такъ слабы, что не могли думать объ усиленіи себя на счетъ другихъ, о доставленіи странѣ единства чрезъ единовластіе; да и кромѣ слабости у нихъ не было никакой основы, никакого права, никакой возможности приступить къ перевороту. Изъ древней жизни своей собственная Русь не вынесла ничего, къ чему бы можно было привязать новое начало и развивать его на твердой основѣ. Вотъ почему южно-русскіе князья, въ своей слабости и разрозненности, должны были преклониться предъ сильнѣйшимъ сосѣднимъ владѣльцемъ, подчиниться ему. Малороссія должна была примкнуть къ другому государству: это государство было основано князьями литовскими. Мы не можемъ вдаваться здѣсь подробно въ вопросъ о происхожденіи литовскаго народа. Шафарикъ (2) полагаетъ, что народы литовскій и славянскій въ предъисторическое время были двумя отраслями одного племени, но въ историческую эпоху, въ-слѣдствіе внѣшнихъ обстоятельствъ, такъ между собою раздѣлились, что теперь мы должны принимать ихъ за два племени различныя, хотя между всѣми индо-европейскими племенами самыя родственныя. Мы готовы принять это мнѣніе, только совершенно наоборотъ, а именно, намъ кажется, что въ предъисторическое время народы славянскій и литовскій принадлежали двумъ различнымъ племенамъ, но въ историческую эпоху такъ между собою сблизились, что изъ всѣхъ индо-европейскихъ племенъ являются самыми родственными. Мы основываемъ свое мнѣніе на томъ, что о предъисторическомъ времени ничего неизвѣстно, а въ историческую эпоху видимъ не разрозненность двухъ народовъ, а, напротивъ, тѣсное сближеніе. Но какъ бы то ни было, оставимъ отношенія Литвы къ Славянамъ и займемся отношеніями ея къ Руси. Враждебныя столкновенія между ними начинаются еще при первыхъ князьяхъ нашихъ. Ярославъ I-й велъ съ нею войны; подъ 1132 годомъ лѣтопись упоминаетъ о походѣ Мстислава Владиміровича на Литву (3), потому-что, послѣ изгнанія князей полоцкихъ, онъ сталъ непосредственнымъ-владѣльцемъ ихъ княжества, сосѣдняго съ этимъ народомъ. То, чѣмъ Половцы, были для юго-восточныхъ нашихъ княжествъ, Литовцщ были для княжества полоцкаго: пользуясь междоусобіями, безнаказанно опустошали его области, и между-тѣмъ, подобно Половцамъ, служили въ войскахъ русскихъ князей. Авторъ «Слова о Полку Игореву» укоряетъ полоцкихъ князей за то, что они междоусобіями накликали на свою землю Литовцевъ, которые точно такъ же опустошили ее, какъ, Половцы опустошали области юго-восточныя (4). Не выгодны были для русскихъ князей походы на этотъ дикій и бѣдный народъ, въ глубь лѣсовъ его: дань побѣдителю состояла въ звѣриныхъ шкурахъ, даже въ вѣникахъ и лыкахъ (5). Въ 11J83 году, Псковитяне испытали, литовское нашествіе; извѣстно, какъ Знаменитый Романъ Мстиславичъ мстилъ Литовцамъ за ихъ опустошенія; но варвары скоро забыли романовъ плугъ и по прежнему свирѣпствовали въ областяхъ полоцкихъ, новгородскихъ, галицкихъ и волынекихъ.. Послѣ монгольскаго нашествія, набѣги Литовцевъ становятся все чаще и чаще, не смотря на то, что на сѣверѣ Александръ-Невскій, а. на югѣ Даніилъ Романовичъ Галицкій нанесли имъ нѣсколько страшныхъ пораженій. До-сихъ-поръ, Литовцы жили разсѣянно въ лѣсахъ своихъ, повинуясь многочисленнымъ князьямъ; Александръ-Невскій билъ и бралъ въ плѣнъ этихъ князей цѣлыми толпами. Такое множество владѣльцевъ, такое, слѣдовательно, разъединеніе, не препятствуя Литовцамъ собираться многочисленными толпами и опустошать сосѣднія страны, препятствовало однако единству, постоянству въ движеніяхъ, не могло сообщить этимъ движеніямъ наступательнаго, завоевательнаго, прочнаго характера. Для этого нужно было единовластіе; нѣкоторые князья начинаютъ стремиться къ нему; изъ нихъ замѣчательнѣйшимъ является Миндовгъ.

Миндовгъ обладалъ именно тѣмъ характеромъ, который необходимъ для успѣшнаго дѣйствованія въ обществѣ варварскомъ — былъ жестокъ, хитръ и не разбиралъ средствъ для достиженія дѣли; никакое злодѣяніе не могло остановить его; но гдѣ нельзя было дѣйствовать силою, гамъ онъ сыпалъ золото, употреблялъ обманъ. Миндовгъ началъ покушеніемъ на жизнь племянниковъ; послѣдніе ушли къ галицкимъ князьямъ нашимъ, Даніилу и Васильку. Даніилъ принялъ Литовскихъ князей подъ свое покровительство и послалъ въ Польшу съ слѣдующими словами: «время есть хрестьаномъ на поганые, яко сами имѣютъ рать межи собою (6)». Поляки обѣщали и не дали помоги; Даніилъ пошелъ одинъ на Миндовга; съ другой стороны, Поднимались на него ливонскіе Нѣмцы, ибо одинъ изъ бѣжавшихъ племянниковъ его, Тевтивилъ, ушелъ въ Ригу и принялъ тамъ христіанство. Тогда Миндовгъ, видя бѣду, вошелъ въ тайныя сношенія съ Андреемъ Фон-Штуклапдомъ, магистромъ ливонскаго ордепа, послалъ къ нему богатые дары съ просьбою убить или изгнать Тевтивила; Щтукландъ, прельщенный дарами, вошелъ въ интересы Миндовга и предложилъ ему принять христіанство, какъ самое лучшее средство удержаться единовластителемъ въ Литвѣ. Миндовгъ просилъ личнаго свиданія съ магистромъ: за роскошнымъ обѣдомъ было улажено все дѣло (7). Миндовгъ, принявшій, какъ говорятъ, незадолго предъ тѣмъ православіе, оставилъ его и подчинился римской церкви (8); папа былъ въ восхищеніи: онъ Арипялъ литовскаго князя, по обычаю, подъ покровительство св. Петра (9), писалъ къ литовскому епископу, чтобъ никто не смѣлъ оскорблять новообращеннаго (10), поручиъ. епископу кульмскому вѣнчать Миндовга королевскимъ пѣвцомъ (11), писалъ объ установленіи соборной церкви въ Литвѣ и епископа (12), а между-тѣмъ, новый христіанинъ Миндовгъ въ лѣсахъ своихъ приносилъ жертвы прежнимъ богамъ, строго соблюдая всѣ старинныя суевѣрія (13), и неослабно стремился къ единовластію, побивая или выгоняя братьевъ и племянниковъ (14). Но цсь эти насилія не остались безнаказанными: въ 1262 году, Миндовгъ женился на свояченицѣ, отнявъ ее у живаго мужа; послѣдній, не стерпѣвъ оскорбленія, убилъ преступника, вмѣстѣ съ двумя сыновьями. Изгнанные Миндовтомъ родича возвратились въ Литву; но отъ убитаго князя оставался въ живыхъ еще третій сынъ, Воишелгъ, котораго характеръ и жизнь замѣчательны для историка, потому-что подобныя явленія всего яснѣе обнаруживаютъ состояніе нравовъ въ обществѣ. Жестокъ былъ и Миндовгъ, по безчеловѣчіе Вошпелга превосходило всякое вѣроятіе; наиввый разсказъ лѣтописца наводитъ ужасъ: «Вопшелкъ же нача княжите въ Новѣгородѣ (Новогродкѣ Литовскомъ) въ поганьствѣ куда, и нача проливати крови много: убивашетъ бо на всякъ день по три по четыре; котораго же дни но убьяшетъ кого, печаловашетъ тогда, коли же убяшетъ кого, тогда веселъ бьяшетъ (15).» И вдругъ разнеслась вѣсть, что Воошелгъ христіайинъ; мало того, онъ постригается въ монахи, три года живетъ въ одномъ изъ русскихъ монастырей, и, не довольствуясь этимъ, предпринимаетъ путешествіе на Аѳонскую-Гору. Страшныя-смуты, происходившія тогда на Балканскомъ-Полуостровѣ, помѣшали Воишелгу исполнить свой обѣтъ; онъ возвратился въ отечество и основалъ собственный монастырь на Нѣманѣ. Миндовгу сильно не нравилась такая жизнь сына; но Воишелгъ мало обращалъ вниманія на гнѣвъ отцовскій и, продолжалъ свои иноческіе подвиги, какъ вдругъ пришла къ нему вѣсть, что Мивдовгъ убитъ и враждебные родные подѣлили между собою Литву. Воишелгъ испугался и ушелъ въ Поискъ, выжидая времени. Скоро узналъ онъ, что новые литовскіе владѣльцы поссорились за добычу и гибнутъ отъ усобицъ и заговоровъ домашнихъ; тогда Воишелгъ явился въ Литвѣ, принялъ достоинство князя, и, какъ-бы желая привести въ забвеніе, что онъ былъ когда-нибудь монахомъ, началъ поступать точно такъ же, какъ поступалъ, будучи княземъ въ Новогродкѣ: «Воишелгъ же нача княжити во всей землѣ литовской и Нача вороги свои избивати, изби ихъ безчисленное множество, а друзіи разбѣгошася, и нача пристраиватися и поиде въ силѣ тяжьцѣ, и нача городы имати; городы же поимавъ, а вороги своя избивъ, и тако придоша во свояси (16)».

Кромѣ странности въ характерѣ, для насъ замѣчательна еще въ исторіи Воигаслга связь его съ князьями галицкими: кромѣ его, у Миндовга осталась еще дочь, которая выдана была за Шварна, одного изъ сыновей короля дѣлила Романовича. По смерти послѣдцяго, когда старшимъ въ родъ сталъ братъ его Василько, Воишелгъ подѣлился съ зятемъ своимъ Шварномъ Литвою и самъ вступилъ въ родъ князей галицкихъ, признавъ старшинство Василька, нарекши его, по обычному выраженію, отцомъ себя и господиномъ (17). Такая тѣсная связь Литвы съ Русью не должна казаться удивительною, если вспомнимъ древнюю до-историческую связь Литвы съ племенемъ кривскимъ — связь, основанную на единствѣ богослуженія; вспомнимъ также, какое ничтожное пространство было занимаемо собственно Литвою, которое распространялось все болѣе и болѣе на-счетъ русскихъ областей; но, какъ обыкновенно бываетъ, что народъ варварскій, при столкновеніи своемъ съ народомъ, обладающимъ высшею цивилизаціею, подчиняется послѣдней на-щіетъ своей собственной народности, такъ точно и Литва, въ областяхъ русскихъ, подчинилась русской цивилизаціи, приняла русскій языкъ, письмена, вѣру; послѣ этого не удивительно, что литовскій князь Воишелгъ, православный монахъ, не усомнился подѣлиться Литвою съ зятемъ своимъ, княземъ русскимъ, и Литва не противилась распоряженію своего князя. Съ другой стороны, русское народонаселеніе такъ же легко подчинялось князьямъ литовскимъ: надобно замѣтить, что f.у предковъ нашихъ мы вовсе не замѣчаемъ слѣдовъ національнаго отвращенія отъ чужихъ народовъ — замѣчаемъ только отвращеніе религіозное: всякій чужеземецъ, если только принималъ православіе, этимъ уже самымъ становился Русскимъ, на чуждое, происхожденіе его не обращали никакого вниманія. Изумительное дѣло призванія чуженародныхъ князей, которымъ начинается русская исторія, становится болѣе неизумительнымъ именно потому, что часто повторяется въ-послѣдствіи: Новгородцы и Псковитяне такъ же охотно принимаютъ иноплеменныхъ литовскихъ князей; какъ предки ихъ приняли Рюрика; старые русскіе города, въ-слѣдствіе родоваго быта и безпрерывныхъ смѣнъ княжескихъ, и были равнодушны къ этимъ смѣнамъ: имъ было все равно, каково ни было происхожденіе князя, лишь бы онъ былъ православный, или, по-крайней-мѣрѣ, не трогалъ православія и все оставлялъ но старинѣ: «Ты нашъ князь, коли силенъ будеши» говорили они враждующимъ владѣльцамъ, и когда сильнѣе всѣхъ явились князья литовскіе, то граждане русскихъ областей легко подчинились имъ: легко подчинились и князья, привыкшіе уже и прежде признавать сильнѣйшаго старшимъ; нѣкоторые бились за свое отчины, но что они могли сдѣлать одни? Нѣкоторые же изъ нихъ, поступали точно такъ же въ-отношеніи къ литовскимъ князьямъ, какъ Воишелгъ поступалъ въ-отношеніи къ Шварну Даниловичу: принимали ихъ въ свой семейства и передавали имъ свое княжество, будучи увѣрены въ равнодушномъ согласіи гражданъ.

Казалось, Литва тотчасъ же сольется съ Русью подъ одною династіею Рюрика, потому-что Воишелгъ не довольствовался только дѣлежемъ своихъ владѣній съ Шварномъ Даниловичемъ, по въ" 1268 году заключился снова въ монастырѣ, отдавъ всѣ свои владѣнія зятю. Тщетно Шварнъ уговаривалъ его покняжить еще вмѣстѣ — Воишелгъ рѣшительно отказался, говоря: «Много согрѣшилъ я передъ Богомъ и передъ людьми; ты княжи, а земля тебѣ безопасна». Шварнъ началъ княжить въ Литвѣ, а Воишелгъ пошелъ въ Угровскій Даниловъ Монастырь; онъ говорилъ: «Вотъ здѣсь подлѣ меня сынъ мой Шварнъ, а другой господинъ мой отецъ князь Василько; буду ими утѣшаться» (18). Но онъ недолго утѣшался спокойною жизнію. Шварнъ умеръ безъ потомства; Литовцы снова вызвали Воишелга изъ монастырскаго убѣжища для управленія дѣлами княжества; это возбудило нелюбье въ братѣ шварновомъ, Львѣ Даниловичѣ, князѣ галицкомъ, которому хотѣлось быть наслѣдникомъ брату въ Литвѣ, а Воишелгъ не склонялся на его желаніе. Между обоими князьями готовы уже были начаться непріятельскія дѣйствія, какъ Василько Романовичъ, князь волынскій, старшій въ родѣ Романа-Великаго, почитаемый и отъ Воишелга отцомъ и господиномъ, предложилъ враждующимъ родичамъ съѣздъ для примиренія. Воишелгъ и Левъ пріѣхали къ Васильку во Владиміръ-Волынскій; Маркольдъ, родомъ нѣмецъ, старый совѣтникъ короля-Даніила, позвалъ всѣхъ троихъ князей къ себѣ на обѣдъ; обѣдая весело, много пили; Василько, напившись, поѣхалъ домой спать, а Воишелгъ поѣхалъ въ Михайловскій Монастырь, гдѣ стоялъ. Но этимъ дѣло не кончилось: Левъ пріѣхалъ въ монастырь къ Воишелгу и сталъ говорить ему: «Кумъ! попьемъ-ка еще!» Тотъ согласился, и началась опять попойка; здѣсь хмѣль вскрылъ сердца пирующихъ, взаимная вражда вышла наружу, отъ брани дошло до драки, и Воишелгъ палъ отъ. руки Льва (19). Левъ хотѣлъ-было воспользоваться смертію послѣдняго изъ сыновей Миндовга и пріобрѣсти себѣ Литву; но старанія его остались тщетными: Литовцы выбрали себѣ княземъ Свынторога въ 1268 году.

Не будемъ входить въ подробности литовской исторіи по смерти Воишелга; въ дѣятельности преемниковъ его до Гедимина мы замѣчаемъ преимущественно двѣ стороны: во-первыхъ, безпрерывную борьбу съ нѣмецкимъ орденомъ, которая имѣетъ великое значеніе въ исторіи Восточной-Европы. Извѣстно, какъ въ Сѣверовосточной-Европѣ явился нѣмецкій орденъ крестоносцевъ для покоренія христіанству варварскаго литовскаго народонаселенія въ нынѣшнихъ провинціяхъ обѣихъ Пруссій; извѣстно, какъ распорядились здѣсь крестоносцы, какъ цѣлое туземное народонаселеніе исчезло, было покорено или онѣмечено, оставивъ по себѣ одно только имя, которымъ украшается одно изъ самыхъ могущественныхъ государствъ Новой-Европы — имя. Пруссіи. Не всѣ, однако, Литовцы-Пруссаки подверглись истребленію: многочисленныя толпы ихъ бѣжали къ своимъ единоплеменникамъ, въ собственную Литву. Этого обстоятельства нельзя оставлять безъ вниманія: безъ всякаго сомнѣнія, прусскіе изгнанники увеличили силы Литовцевъ и дали имъ средства не только съ успѣхомъ противиться наступательнымъ движеніямъ крестоносцевъ, но и начать съ своей стороны наступательное движеніе на юго-востокъ, на области русскія. Какъ бы то ни было, вслѣдъ за бѣглецами крестоносцы явились въ предѣлахъ собственной Литвы, и отсюда-то начинается страшная борьба, въ которой литовскіе князья берутъ на себя великую роль защитниковъ восточнаго, славяно-литовскаго міра отъ наступательнаго движенія нѣмцевъ. Вторая главная сторона дѣятельности литовскихъ князей отъ Воишелга до Гедимина состояла въ медленномъ, незамѣтномъ, но постоянномъ распространеніи своихъ владѣній на востокъ и югъ, въ областяхъ русскихъ, такъ-что въ началѣ XIV вѣка, при смерти Витенеса, къ владѣніямъ послѣдняго принадлежала вся область Кривичей, начиная отъ Западной-Двины подъ Полоцкомъ, до Новогродка, также княжества Туровское и Минское по Бугъ, потомъ Брестъ, Слонимъ, Волковыскъ до самыхъ предѣловъ Мазовіи; наконецъ, княжества Дойновское и Нальщанское, Жмудь и часть Восточной-Семигаліи были соединены съ Литвою. Стоитъ только взглянуть на географическое положеніе этого государства, заключавшаго въ себѣ пять тысячь квадратныхъ миль, чтобъ уразумѣть все его значеніе историческое: область Литвы въ началѣ XIV вѣка находилась при соединеніи четырехъ главныхъ рѣчныхъ системъ Восточной-Европы (кромѣ волжской): днѣпровской, вислинской, нѣманской и западно-двинской: здѣсь, ставъ ні этихъ системахъ, Литва сдѣлалась естественною проводницею между Россісю и Польшею и соединила обѣ страны неразрывными узами.

Въ 1316 году великимъ княземъ литовскимъ является Гедиминъ. Примѣромъ страшныхъ противорѣчій, которыми исполнены источники литовской и малороссійской исторіи, служатъ извѣстія о происхожденіи Гедимина: одни источники (20) говорятъ, что Гедиминъ былъ конюшимъ великаго князя Витенеса; въ заговоръ съ молодою женою послѣдняго, убилъ онъ своего государя и овладѣлъ его престоломъ; другіе, же утверждаютъ (21), что Гедиминъ былъ сыномъ Витенеса и получилъ престолъ литовскій но смерти отца, пораженнаго громомъ. Имѣя другую цѣль въ нашемъ сочиненіи, мы не можемъ входить здѣсь въ разборъ, какое изъ этихъ свидѣтельствъ правдивѣе (22) и, оставя въ сторонѣ происхожденіе Гедимина, обратимся къ его дѣятельности, столь важной въ лѣтописяхъ собственной Руси или Малороссіи. Но прежде, нежели начнемъ разсказъ о подчиненіи этой страны династіи князей литовскихъ, скажемъ нѣсколько словъ о предшествовавшей ея судьбѣ, сколько намъ позволитъ скудость источниковъ.

Послѣ татарскаго погрома, воротилось въ русскую землю князья: Данило Романовичъ, Василько, братъ его, Левъ, сынъ Даниловъ, Михаилъ Всеволодичъ Черниговскій съ сыномъ Ростиславомъ, Ростиславъ Владиміровичъ, и начали — говоритъ лѣтописецъ (23) — эти князья между, собою ссориться и вести войны за пустую землю, и разорили они въ конецъ то, что осталось отъ Татаръ. Въ 1243 году, Ярославъ Всеволодичъ, великій князь Сѣверной-Руси, взялъ въ свое владѣніе такъ же и Южную и отправилъ въ опустошенный Кіевъ намѣстникомъ воеводу своего, Димитрія Ейконовича. Неизвѣстно, много ли времени продолжалось владычество сѣверныхъ князей надъ Кіевомъ и кто смѣнилъ ихъ здѣсь; извѣстно только, что въ послѣдній годъ XIII вѣка митрополитъ Максимъ оставилъ Кіевъ для непокоевъ татарскихъ (24). Въ самомъ началѣ княженія Гедимина, мы уже видимъ непріязненныя столкновенія его съ князьями русскими, галицкими и Волынскими, потомками короля Даніила. Очень-вѣроятно мнѣніе (25), что эти князья хотѣли, съобща съ нѣмецкимъ орденомъ, доложить предѣлъ все болѣе и болѣе увеличивавшемуся могуществу, литовскаго владѣльца, и первые начали противъ него наступательное движеніе. Страшныя противорѣчія въ именахъ и хронологіи -преслѣдуютъ историка на каждомъ шагу; онъ идетъ ощупью и ни за что не ручается предъ читателями. Въ 1320 году, полагается походъ Гедимина на Владиміръ-Волынскій. Тамъ княжилъ Владиміръ Владиміровичъ, подъ предводительствомъ котораго граждане оказали отчаянное сопротивленіе; наконецъ, князь Владиміръ палъ и стольный городъ его отворилъ ворота Гедимину, въ войскѣ котораго Литва занимала незначительную часть, другую же занимали Русскіе изъ Полоцка, Новогродка, Гродна (26). Такимъ-образомъ по однимъ извѣстіямъ Владимірское-Княжество завоевано Гедиминомъ; но по другимъ (27) Владиміръ, Луцкъ и вся земля волынская достались Любарту, сыну гедиминову, котораго послѣдній князь этой страны, не имѣя сыновей, принявъ къ дочери. Здѣсь сказано, что Луцкъ, вмѣстѣ съ Владиміромъ, взятъ былъ Любартомъ въ приданое за женою; а другія извѣстія говорятъ, что въ Луцкѣ княжилъ особый князь, Левъ Юрьевичъ, который, испугавшись участи Владиміра, бросилъ свой стольный городъ и убѣжалъ въ Брянскъ-Свверскій, гдѣ были у него родные; Луцкъ поддался Гедимину; бояре, собранные со всей Волыни, признали его своимъ княземъ, удержавъ прежнія права, обычаи, вѣру. На слѣдующій 1321 годъ, Гедиминъ двинулся къ Кіеву: здѣсь княжилъ неизвѣстно откуда взявшійся князь Станиславъ, имя котораго странно звучитъ въ ряду князей русскихъ; на помощь Станиславу явились Олегъ, князь переяславскій, Святославъ и Василій, князья брянскіе и, вмѣстѣ съ ними, бѣжавшій изъ Волыни князь Левъ луцкій. Надъ рѣкою Ирпенемъ сошлись непріятели, и Гедиминъ побѣдилъ; князья Олегъ и Левъ были убиты, Станиславъ убѣжалъ въ Брянскъ съ тамошними князьями; Бѣлгородъ сдался побѣдителю, но Кіевъ выдержалъ двухмѣсячную осаду; наконецъ, граждане, не видя ни откуда помощи, собрались на вѣче и положили поддаться литовскому князю, который съ тріумфомъ въѣхалъ въ Золотыя-Ворота. Окрестные города русскіе послѣдовали примѣру Кіева; Гедиминъ оставилъ вездѣ старый порядокъ, только посажалъ своихъ намѣстниковъ и гарнизоны по городамъ.

Намѣстникомъ въ Кіевъ былъ назначенъ Миндовгъ, князь гольшанскій; потомъ упоминается какой-то князь Ѳеодоръ, исповѣданія православнаго.

Въ 1339 году умеръ Гедиминъ, оставивъ семерыхъ сыновей — Монтвида, князя корачевскаго и слонимскаго, который вскорѣ послѣдовалъ за отцомъ въ могилу; Наримунда-Глѣба, князя туровскаго и пинскаго; отъ второй жены Ольги, Русской родомъ, Гедиминъ оставилъ Олгерда (что значитъ радость Ольги): Олгердъ, женившись на единственной, дочери князя витебскаго, получилъ это княжество за женою въ приданое; Кейстута, князя Троцкаго; отъ третьей жены Еввы, такъ же княжны русской, оставилъ Любарта-Владиміра, князя Волынскаго, и Коріата Михаила, князя повогродскаго; наконецъ, Евнутія, князя виленскаго. Послѣдній, не смотря на то,.что былъ самый младшій, получилъ, однако, столъ великокняжескій, вѣроятно по стараніямъ матери его, послѣдней жены Гедимина. Ясно, какъ должны были смотрѣть на это остальные братья. Двое самыхъ даровитыхъ изъ нихъ соединились для изгнанія похитителя съ похищеннаго стола. Олгердъ и Кестутій жили между собою очень-дружно, говоритъ лѣтописецъ (28), а князь великій Евнутій, державшій старшинство, не полюбился имъ, и сговорились между собою оба брата, Олгердъ и Кестутій, какъ бы Евнутія изъ Вильны выгнать. Сговорившись, положила срокъ, въ который день взять Сильно подъ братомъ Евпутісмъ. Князь Олгердъ къ Видьнѣ изъ Витебска не поспѣлъ къ тому сроку, а князь Кестутій напалъ на городъ Вильно и прорвался въ него; великій князь Евнутій спасся бѣгствомъ въ горы, отморозилъ тамъ себѣ ноги и попался въ плѣнъ. Привезли его къ брату Кестутію: тотъ отдалъ его подъ стражу, а самъ послалъ гонца къ Олгерду, чтобъ шелъ скорѣе въ Вильну, а Евнутій уже въ ихъ рукахъ. Когда Олгердъ пришелъ, то Кестутій сказалъ ему: «тебѣ подобаетъ быть великимъ княземъ въ Вильнѣ, ты старшій братъ, а я съ тобою буду жать заодно»). И посадилъ его на великомъ княженіи въ Вильвѣ, а Евнутію далъ Изяславль. Уговорились оба князя между собою также и на томъ, чтобъ всей братьи слушаться великаго князя Олгерда; договорились: что добудутъ, городъ ли, волости ли, все дѣлить пополамъ, и жить имъ до смерти въ ліобви, не мыслить лиха одному на другаго. Такъ поклялись оба брата и сдержали клятву.

Въ 1377 году умеръ Олгердъ, постригшись передъ смертью въ монахи, по старому русскому обычаю, причемъ мірское имя Александра перемѣнилъ на имя Алексѣя. Великимъ княземъ сталъ сынъ его Ягайло, въ православіи Яковъ; дядя Кейстутъ, князь Троцкій, присягнулъ племяннику. Но Ягайло, подобно дядѣ своему, Евнутію, взялъ старшинство не по праву, мимо старшаго брата, Вингольта-Андрея, рожденнаго отъ первой жены олгердовой; Вингольтъ-Андрей, княжившій въ Трубчевскѣ и Полоцкѣ, объявилъ-было свои притязаніи на великокняженіе, но, не получа ни откуда подкрѣпленія, долженъ былъ уступить Ягайлу, лишился своихъ волостей — Трубчевска и Полоцка, бѣжалъ во Псковъ, а оттуда въ Москву, гдѣ вступилъ въ службу къ великому князю Димитрію Ивановичу. За этой смутою скоро послѣдовала другая, важнѣйшая. Ягайло не уродился въ отца и дѣда, былъ лѣнивъ, любилъ удовольствія и не имѣлъ никакого характера, въ-слѣдствіе чего подвергался вліянію любимцевъ. Самымъ приближеннымъ изъ нихъ былъ какой-то Войдылдо, о которомъ вотъ что говоритъ лѣтописецъ (29): «Былъ у великаго князя Олгерда паробокъ, крѣпостной холопъ, звали его Войдиломъ; сначала былъ онъ хлѣбникомъ; здѣсь полюбилея онъ великому князю, который взялъ его къ себѣ постелю слать и пить подавать, а наконецъ, далъ ему держать городъ Лиду». Высокъ былъ Войдылло при Олгердѣ, еще выше сталъ: при Ягайлѣ, который до того приблизилъ, его къ себѣ, что отдалъ за него родную сестру свою, княжну Марью. Старому князю Кейстуту сильно не полюбилось, что племянницу его выдали за холопа; сталъ онъ попрекать и вдовѣ олгердовой, и Ягайлу, и самой Марьѣ:, отсюда пошла ненависть между Кейстутомъ и Войдыллою; послѣдній сталъ думать, какъ бы избавиться отъ старика. Съ этою цѣлію онъ началъ наговаривать Ягайлу на Кейстута и поднимать на него нѣмецкихъ рыцарей. Куно Либгатейнъ, командоръ остеродскій, кумъ Кецстута, послалъ сказать Кейстуту: «ты ничего не знаешь, какъ великій князь Ягайло безпрестанно посылаетъ Войдылла къ намъ и уже договоръ съ нами написалъ, чтобъ у тебя отнять волости и взять себѣ». Кейстутъ, зная, что сынъ его Витовтъ живетъ въ большой дружбѣ съ Ягайломъ, послалъ сказать ему: «ты живешь съ Ягайломъ въ тѣсной дружбѣ, а онъ договорился съ нѣмцами на наше лихо». Витовтъ отвѣчалъ отцу, чтобъ тотъ почему не вѣрилъ, что онъ живетъ съ Ягайломъ душа въ душу, знаетъ всѣ его тайные помыслы. Но скоро, однакожь, правда обнаружилась: Въ Полоцкѣ, по изгнаніи Андрея-Вингольта Олгердовича, княжилъ сынъ Кейстута Андреи, прозвищемъ Горбатый. Ягайлу, то-есть, Войдыллу, хотѣлось выжить Кейстутовичей изо всѣхъ волостей литовско-русскихъ, и потому, уговорившись съ Нѣмцами, великій князь хотѣлъ посадить тамъ роднаго брата своего Скиригайла; но Полочане, старые вѣчники, не думали отказываться отъ своей старины и какъ жили съ Рюриковичами, такъ продолжали жить и съ Гедиминовичами, то-есть, держать князя, который имъ любъ. Узнавъ, что великій князь прислалъ имъ Скиригайла на смѣну Андрея, они поклялись держаться Андрея, а Скиригайла, посадивъ на клячу, съ позоромъ выгнали изъ города (30). Великій князь выслалъ противъ Полочанъ сильное войско, съ которымъ соединились и нѣмцы; но Полочане по потеряли духа: они объявили, что скорѣе поддадутся нѣмцамъ, чѣмъ Скиригайлу, который хотѣлъ сѣсть у нихъ насильно, и вмѣстѣ съ Андреемъ мужественно отразили всѣ приступы (31). Старикъ Кейстутъ, услыхавъ о полоцкихъ происшествіяхъ, опять сталъ жаловаться и плакаться сыну своему Витовту на Ягайла (32): «За Войдылла отдалъ мою племянницу, отъ нѣмцевъ мнѣ пришла вѣсть, что онъ уговорился съ ними на мое лихо, а вотъ теперь, съ кѣмъ мы воюемъ, съ нѣмцами? а онъ съ ними за одно добываетъ Полоцка!» — Витовтъ отвѣчалъ и на этотъ разъ, что онъ все еще не совсѣмъ вѣритъ коварству Ягайла, и выѣхалъ въ Дрогичинъ, откуда вскорѣ отправился въ Гродно. Но старикъ Кейстутъ не раздѣлялъ сомнѣній сына своего: онъ рѣшился для собственной безопасности предупредить Ягайла, врасплохъ явился съ войскомъ передъ Вильною, овладѣлъ ею, взялъ въ плѣнъ великаго князя со всѣмъ семействомъ, захватилъ всѣ грамматы, и между прочимъ послѣдній договоръ съ нѣмцами,

Витовтъ, извѣщенный черезъ гонца о торжествѣ отцовскомъ, въ одинъ день прискакалъ изъ Гродно въ Вильну. Кейстутъ показалъ ему граммату: «Ты мнѣ все не вѣрилъ, а вотъ тебѣ и граммата на-лицо; написали на наше лихо, да Богъ насъ остерегъ. А я великому князю Ягайлу за то ни какого зла не сдѣлалъ — не дотронулся ни до имѣнья его, ни до стадъ, и самъ объ у меня не въ плѣну, ходитъ только за малой стражею; отчину его Витебскъ и Крево, и всѣ мѣста, что отецъ его держалъ, то все даю ему, и ни во что его, не вступаюсь, и что я теперь сдѣлалъ, того не сдѣлать было мнѣ нельзя: берегъ своей головы.» Ягайло долженъ былъ присягнуть, что никогда не будетъ стоять противъ Кейстута и не выйдетъ изъ его воли, послѣ чего со всѣми родными и имѣніемъ отправился въ Витебскъ.

Кейстутъ стала, великимъ княземъ, по недолго пользовался своимъ новымъ положеніемъ. Вдова олгердова и дѣти ея не могли спокойно видѣть, что столъ великокняжескій перешелъ къ Кейстуту, и потому, посредствомъ Скиригайла, изгнанника полоцкаго, завязали снова сношенія съ Нѣмцами, которые были рады всякой смутѣ въ Литвѣ. Заключенъ былъ договоръ: великій магистръ обязался помогать Ягайлу въ возвращеніи отцовскаго стола съ условіемъ, чтобъ онъ самъ и со всѣми своими подданными принялъ католицизмъ (33). Но пока Кейстутъ жилъ въ Вильнѣ, никто не смѣлъ противъ него подняться, тѣмъ болѣе, что безхарактернаго и лѣниваго Ягайла, трудно было согласить на какое-нибудь отважное предпріятіе. Только крутой поступокъ великаго князя, приказавшаго повѣсить плѣнника своего Войдылла, могъ вывести Ягайла изъ бездѣйствія: онъ позволилъ сестрѣ и ея приверженцамъ уговорить себя дѣйствовать рѣшительно противъ дяди. Въ это время, старый Кейстутъ велъ войну съ Димитріемъ Корибутомъ, княземъ сѣверскимъ; Ягайло обязанъ былъ также выступить въ походъ; по, вмѣсто того, чтобъ идти съ войскомъ на Русь, онъ двинулся нечаянно къ Вильнѣ, гдѣ Кейстутъ не былъ тогда, и овладѣлъ городомъ. Та же учесть постигла и Троки. Кейстутъ набралъ большое войско и, соединившись съ сыномъ Витовтомъ, обложилъ Троки; противъ него сталъ Ягайло съ своими союзниками нѣмцами. Но потомки Гедимина рѣдко любили сражаться оружіемъ: коварство имъ больше нравилось; Ягайло началъ просить Витовта, чтобъ тотъ помирилъ его съ отцомъ, для чего просилъ оборхъ князей пріѣхать къ нему въ станъ. Князь Скиригайло именемъ брата поклялся, что особы ихъ будутъ неприкосновенны. надѣясь на эту клятву, Кейстутъ и Витовтъ явились въ станъ къ Ягайлу, чтобъ договариваться о морѣ, но вмѣсто того были схвачены, и Кейстутъ отданъ въ руки самымъ злымъ врагамъ своимъ, которые оковали его и свезли въ Креро, гдѣ заперли въ. тюрьму: здѣсь на пятую ночь онъ былъ удавленъ.

По смерти Кеистута, сынъ его, больной Витовтъ, былъ также отвезенъ, вмѣстѣ съ женою Анною въ Крево, гдѣ держали его подъ крѣпкою стражею. Выздоровѣвшій Витовтъ все еще притворялся хворымъ; жена навѣшала его ежедневно вмѣстѣ съ двумя приближенными женщинами; наконецъ, въ-слѣдствіе своей просьбы, она получила отъ великаго князя изъ Вильны свободный пропускъ въ Моравію. Въ ночь, наканунѣ отъѣзда, она пришла прощаться съ мужемъ и замѣшкалась у него, какъ и слѣдовало ожидать, долѣе обыкновеннаго: въ это время Витовтъ переодѣвался въ платье одной изъ женниныхъ служанокъ, Елены, которая осталась на его мѣстѣ, а онъ, спущенный со стѣны, нашелъ лошадей, высланныхъ изъ Волковыйска, отъ тамошняго тіуна, въ короткое время достигъ Слонима, оттуда до Бреста, и на пятый день былъ уже въ Плоцкѣ; Елена, не вставая съ постели, такъ хорошо представляла больнаго князя, что только на третій день узнала о его бѣгствѣ. Несчастная поплатилась жизнію за свое великодушіе.

Витовтъ нашелъ себѣ убѣжище тамъ, гдѣ находили его всѣ изгнанники изъ Литвы — у нѣмецкаго ордена, который видѣлъ въ нихъ средство мутить опасную державу. Ордену выгодно было видѣть Литву подѣленную между Олгердовичами и Кейстутовичама и ослабленную въ слѣдствіе такого раздѣла; вотъ почему магистръ Целнеръ принялъ къ себѣ Витовта; началась воина между великимъ княземъ и нѣмцами, и шла съ перемѣннымъ счастіемъ; наконецъ Ягайло примирили съ двоюроднымъ братомъ и перезвалъ его въ Литву обѣщаніемъ дать волость: ему нуженъ былъ миръ съ Кейстутовичемъ; онъ замыслилъ тогда роковой бракъ.

ГЛАВА II.

Мы достигли въ своемъ разсказѣ той великой эпохи въ исторіи Восточной-Европы и славянскимъ народовъ, когда литовско-русскій князь Ягайло произвольнымъ бракомъ своимъ съ наслѣдницею польскаго престола связалъ судьбу Польши съ судьбою Руси, которая, будучи раздѣлена на двѣ половины и, сосредоточиваясь около двухъ центровъ, въ самой борьбѣ своей уже показывала необходимое, естественное стремленіе къ соединенію. Польша, тѣсно связавъ себя съ одною изъ половинъ Руси, необходимо должно было раздѣлять ея судьбу; вопросъ былъ въ томъ: которая же изъ двухъ половинъ Руси притянетъ къ себѣ другую, въ которой изъ нихъ будетъ болѣе прочныхъ государственныхъ основъ? Сначала должно было казаться, что побѣда останется на сторонѣ Югозападной-Руси, которой силы, были увеличены силами Польши;' но вышло наоборотъ: Польша, соединясь съ Югозападною-Русью, своимъ безнарядьемъ ослабила ея силы, и такимъ-образомъ приготовила легкую побѣду Руси Сѣверовосточной. Такъ-какъ судьба Малороссіи, вмѣстѣ съ восточными областями литовской Руси, и даже болѣе чѣмъ другія, тѣсно связалась съ судьбою Польши, то намъ необходимо бросить хотя бѣглый взглядъ на первоначальную исторію послѣдней, до соединенія ея съ Литвою.

Въ то время, когда всѣ европейскія государства, проходили черезъ форму неограниченной монархіи, которая одна могла дать имъ прочность и могущество, уравнивая и связуя многообразныя части государственнаго тѣла, находившіяся въ хаотическомъ, безсвязномъ сопоставленіи и борьбѣ — въ то время Польша шла путемъ обратнымъ и среди семьи новыхъ европейско-христіанскихъ государствъ представила анахронизмъ, явленіе изъ міра древняго, языческаго. Уже Ж. Ж. Руссо замѣтилъ это явленіе, сказавъ, что среди новыхъ европейскихъ государствъ Польша болѣе всѣхъ приближалась къ формамъ древняго языческаго общества Греціи и Рима: эта форма состояла въ неограниченной свободѣ одной части народонаселенія и въ рабствѣ другой. Благопріятствуемая стеченіемъ внѣшнихъ обстоятельствъ, Польша съ чрезвычайною быстротою шла къ развитію означенныхъ формъ быта: князь, король, этотъ мирной судья, какъ вѣрно назвалъ его одинъ изъ современныхъ историковъ, этотъ нарядчикъ, какъ назвалъ его нашъ лѣтописецъ (названія совершенно-равнозначительныя), король подвергался все большимъ и большимъ ограниченіямъ. Если мы внимательнѣе всмотримся въ первоначальную исторію Польши, въ преданія и миѳы, то необходимо должны будемъ согласиться, что народонаселеніе этой страны съ незапамятныхъ поръ состояло изъ двухъ частей — побѣдителей и побѣжденныхъ, изъ которыхъ первые носили имя Леховъ, составлявшихъ воинскую аристократію страны. Борьба между обѣими частями народонаселенія выказывается въ первоначальныхъ преданіяхъ народныхъ, хотя искаженнымъ педантами-историками; она выказывается въ преданіи о владычествѣ Лешковъ, въ сказкѣ о Попелѣ, который презиралъ славянскіе нравы и обычаи, отказалъ въ гостепріимствѣ двоимъ странникамъ, убилъ двадцать родныхъ дядей и былъ съѣденъ въ наказаніе мышами — презрительный намекъ на низкое, земледѣльческое народонаселеніе. Это народонаселеніе, какъ видно, взяло верхъ по смерти Попеля, и князь избранъ изъ ея среды: то былъ миѳическій поселянинъ Пястъ. Потомки Пяста остались вѣрны своему происхожденію, стараясь поддержать нисшій классъ народонаселенія противъ Лехитовъ; но враждебныя обстоятельства, съ самаго начала, шли на перекоръ ихъ стремленіямъ. Главнымъ бѣдствіемъ для Польши было принятіе христіанства отъ западной церкви: католическое духовенство, какъ войско папы, по характеру своему, не могло быть народнымъ, блюсти интересы народа, изъ которыхъ главнымъ было поддержаніе, усиленіе власти королевской; у католическаго духовенства былъ свой особый интересъ, въ жертву которому оно приносило всѣ остальные; съ другой стороны, Поляка приняли христіанство отъ нѣмцевъ, которые видѣли въ немъ только орудіе для достиженія своихъ корыстныхъ цѣлей, для порабощенія ихъ себѣ, для уничтоженія ихъ народности. Мечиславъ, который первый изъ князей польскихъ принялъ христіанство, получилъ отъ Нѣмцевъ унизительный титулъ графа и долженъ былъ стать прислужникомъ имперіи: платить дань въ мирное время, помогать войсками въ ратное. Наслѣдникъ Мечислава, Болеславъ I, старался высвободить Польшу изъ-подъ вліянія имперіи и хотѣлъ насильственнымъ соединеніемъ славянскихъ государствъ положить оплотъ наступательнымъ движеніямъ нѣмецкихъ императоровъ; но, дѣйствуя въ томъ смыслѣ съ одной стороны, съ другой, въ то же самое время, самъ подкапывалъ собственное зданіе, утверждая въ своихъ владѣніяхъ католицизмъ, который необходимо тянулъ Польшу подъ зависимость Запада и его двухъ владыкъ — папы и императора. Преёмники Болеслава вкусили горькіе плоды этой зависимости. Сынъ и наслѣдникъ его, Мечиславъ I, былъ правитель слабый; дѣла шли при немъ худо; но еще хуже пошли они послѣ его смерти, когда, по причинѣ малолѣтства сына его Казиміра, въ челѣ управленія стала мать послѣдняго, Рикса. Нѣмка по происхожденію, Рикса презирала польскіе нравы и обычаи, смѣялась надъ туземцами и отдавала явное предпочтеніе нѣмцамъ. Поляки вышли изъ терпѣнія, и Рикса принуждена была удалиться изъ Польши; за нею послѣдовалъ и сынъ ея. Тогда наступила анархія: старая борьба между побѣдителями и побѣжденными, началомъ чужимъ и народнымъ отрыгнула: нисшее народонаселеніе возстало противъ высшаго, язычество противъ христіанства, т..е. противъ католицизма, принесеннаго народомъ, чуждымъ, и ненавистнымъ издавна, употреблявшаго языкъ непонятный, и потому немогшаго найдти сочувствія въ народѣ. Гибнущая аристократія и католическое духовенство призвали Казиміра, воспитаннаго на чужбинѣ, который, по возвращеніи своемъ, нашелъ себѣ страшнаго противника: въ смутное время, въ Мазовіи возвысился вождь Маславъ, который сталъ теперь въ челѣ демократической партіи, находившейся въ связи съ язычествомъ противъ аристократической и католической партіи Казиміра. Въ 1042 году, послѣдній окончательно восторжествовалъ надъ Маславомъ, павшимъ въ битвѣ; пораженіе Маслава было пораженіемъ нисшихъ классовъ народонаселенія. Съ-этихъ-поръ ходъ общественнаго развитія принимаетъ для нихъ вредный оборотъ; аристократія, все болѣе и болѣе ограничивая власть королевскую, отнимала у народа его естественнаго защитника. Болеславъ II-й Смѣлый, сдѣлался жертвою магнатовъ и духовенства; онъ принужденъ былъ удалиться въ Венгрію и умеръ въ изгнаніи. Ему наслѣдовалъ братъ его, Владиславъ Германъ, человѣкъ беззаботный и ограниченный; такой государь былъ по нраву и магнатамъ и духовенству; при немъ епископства и аббатства наполнились чужеземцами. Сынъ Болеслава-Смѣлаго, Мечиславъ, возвратился-было изъ Венгріи въ отечество; по память отца его была страшна для магнатовъ и любезна для народа: молодой Мечиславъ погибъ отъ яда въ 1089 году: земледѣльцы и пастухи, оставя плугъ и стада, съ тоскою стремилось ко гробу несчастной жертвы. Слабое правленіе Владислава-Германа, смуты, произведенныя беззаконными поступками любимца его, палатина Сецеха, потомъ междоусобія между законнымъ сыномъ Владислава, Болеславомъ ІІГ Кривоустымъ, и незаконнымъ Збигневомъ, увеличивали все болѣе и болѣе силу магнатовъ на счетъ власти монархической, которой страшный ударъ нанесъ еще Кравоустый раздѣленіемъ государства между четырьмя своими сыновьями въ 1139 году.