Правдивая история А-Кея

ПРЕДИСЛОВИЕ К РУССКОМУ ИЗДАНИЮ

Как ни странно то обстоятельство, что мы очень мало знаем о богатейшей литературе древнего Китая, создававшейся на протяжении веков в процессе его непрерывной исторической жизни, еще страннее тот факт, что мы совершенно незнакомы с литературой современного Китая. А между тем, нет лучшего средства для понимания жизни соседнего с нами народа, переживающего эпоху возрождения и ломающего старые культурные основы для возведения новых, как художественная литература послереволюционного периода, плоть от плоти молодого Китая.

Современная китайская литература явилась следствием той реформы языка, которая была произведена в 1917 году и заключалась в отказе от дальнейшего употребления языка классического, — языка-пережитка, уже не совпадавшего с формами живого языка народа. (По аналогии, это соответствует хотя бы латинскому языку в современной Италии или санскриту — в Индии.) Этот переход на язык современности и дал толчок к созданию новой литературы, написанной на живом языке и, в то же время, отражающей все то новое в укладе жизни и идеологии современного Китая, что явилось в результате его приобщения к кругу западной цивилизации.

Вместе с тем, в процессе создания этой литературы наметились две линии развития, две основные школы, из которых одна, объединившая романтиков, поставила лозунгом идею «искусство для искусства», а другая, объединившая реалистов, провозгласила принцип «искусство для жизни».

Романтическая школа, с уклоном в подражание европейской и японской литературе, имеет свои корни в среде европеизированной интеллигенции и, несмотря на свои заслуги в области обогащения языка, менее популярна в Китае, чем школа реалистов, с их ярко выраженным национализмом и натуралистическим уклоном, более близким рационалистически настроенному уму китайцев. Лидером реалистической школы писателей является Лу Синь.

Лу Синь — литературный псевдоним известного профессора национальной литературы и видного публициста Чжоу Шу-женя. Литературную славу ему доставили два художественных сборника: один, появившийся в 1922 году, под названием «На-хань» («Клич») и другой, «Фан-хуан» («Блуждания»), напечатанный в 1925 году.

Китайская литературная критика единодушно отметила нового писателя, и, спустя некоторое время, часть его произведений появилась в переводе на английском, французском и японском языках, причем повесть «Подлинная история А-Кея» получила лестный отзыв со стороны Романа Роллана.

По характеру своего творчества Лу Синь — бытописатель, причем один из первых начал брать, в качестве темы, китайскую деревню, до тех пор не находившую себе места в классической литературе Китая. Лу Синь — наблюдатель, и его основное качество — холодное спокойствие, соединенное с интуицией подлинного психолога.

Для Лу Синя литературное творчество является делом большого воспитательного значения: в своем отношении к искусству он стоит на утилитарной точке зрения, и если это искусство служит на пользу человечеству, он целиком его приемлет, утверждая, вместе с тем, что чистого искусства нигде никогда не было и не может быть, ибо художник всегда — сын своей страны и эпохи.

В произведениях Лу Синя нет напряженности действия, иногда они недостаточно выпуклы в смысле фабулы, но зато ему нет равного среди современных китайских писателей в умении схватывать бытовые детали и правдиво их описывать.

По своим политическим взглядам Лу Синь — анархист-индивидуалист, и его насмешливо-скептическое отношение к старым формам общественной жизни, как к ненужному и вредному пережитку, нашло себе поддержку у молодой радикально настроенной китайской интеллигенции. В своей повести «Правдивая история А-Кея», Лу Синь направляет

свою сатиру не только против китайской псевдореволюции 1911 года, но главным образом против старо-китайской культуры и старо-китайского общества. И если иногда, рисуя типы простых людей из народа, он смеется над их беспомощностью, то это только смех сквозь слезы, ибо сочувствие писателя всегда на стороне униженных и обездоленных.

Не принадлежа к определенной политической партии, Лу Синь сначала сочувствовал Гоминдану, но после переезда в 1927 году в Кантон, он разошелся с ним и, отрицательно относясь к его политике, снова вернулся на Север, где он продолжает свою литературную деятельность.

При передаче на русский язык повестей и рассказов Лу Синя переводчикам пришлось преодолеть большие трудности, главным образом в области стилистических особенностей, связанных с китайской иероглификой, — этим специфическим явлением, говорящим иногда гораздо больше глазу, чем сознанию. Поэтому кое-что, а иногда и многое пропадает в русском переводе, принцип которого заключается в возможно меньшем использовании примечаний.

Б. А. Васильев.

ПРЕДИСЛОВИЕ АВТОРА К РУССКОМУ ИЗДАНИЮ

Я испытал глубокую радость, узнав о том, что моя повесть «Правдивая история А-Кея» будет напечатана на русском языке. И по этому поводу мне хочется оказать несколько слов.

Отобразил ли я, в своей книге, душу современного китайского народа? Не знаю, как эго сделают другие, но что касается меня лично, то у меня, в общем, такое ощущение, словно между нами, людьми, стоят высокие стены, отделяющие нас друг от друга и мешающие нашему взаимному общению.

В древности наши умные люди, так называемые «мудрецы», разделяли человечество на десять категорий, утверждая, что они не одинаковы.

Хотя мы сейчас и не пользуемся этим разделением, но оно все же еще существует в Китае и притом в еще более неприятном виде.

А, кроме того, наши мудрецы изобрели еще трудно усваиваемую и необычайно сложную письменность. Я, впрочем, не особенно браню их за это, ибо чувствую, что они сделали это без умысла, не подумав о том, что очень-очень многих они своей выдумкой лишили возможности читать и писать.

Таким образом, вся та письменность, которая дошла до нас, представляет собою мысли и законы последователей нескольких мудрецов, написанные ими для них самих. Что же касается народа, то он рос 4 000 лет в молчании, хирея и увядая, словно придавленная огромным камнем трава…

И потому, нарисовать глубоко-молчаливую душу китайского народа — дело трудное. И я чувствую это, ибо, несмотря на все мои усилия проникнуть в нее, я постоянно ощущаю какую-то преграду. В скором будущем, еще окруженный высокими стенами, китайский народ очнется, вырвется на свободу и заговорит, но сейчас это еще мало заметно, и поэтому я тоже могу писать о китайской жизни, основываясь лишь на собственных наблюдениях, сиротливо и одиноко.

После появления в свет моей повести, первое, что я получил, это порицание со стороны одного молодого критика. Затем нашлись такие, которые объявили ее безумным бредом. Потом ее назвали насмешкой, а еще некоторые увидели в ней сатиру. Наконец, были и люди, заявившие, что моя повесть — холодное издевательство, после чего я и сам усомнился: уж не кусок ли льда у меня вместо сердца? Но потом я подумал, что ведь человеческая жизнь кажется неодинаковой каждому писателю, и что произведения этих писателей кажутся неодинаковыми каждому из их читателей… Таким образом, очень возможно, что в глазах русских читателей, не имеющих на мой счет предвзятого мнения, моя повесть предстанет в ином свете. И если это будет так, я испытаю глубокую радость.

Лу Синь.

I. ВСТУПЛЕНИЕ

Вот уже год или два, как я собираюсь написать подлинную историю А-Кея, С одной стороны, я хотел это сделать, с другой — колебался, из чего достаточно очевидно, что я не из числа знаменитостей. Ибо в старину кисти бессмертных художников передавали потомству образы бессмертных людей, эти люди оставляли после себя произведения, а произведения, в свою очередь, сохраняли потомству их имена, но что от чего зависело — постепенно перестало быть ясным. Что же касается моего прежнего желания написать об А-Кее, то словно какая-то сверхъестественная сила понуждает меня к этому. Однако, желая написать это очень даже «смертное» сочинение, я не успел взяться за кисть, как уже сразу наткнулся на неисчислимые затруднения.

Первым было заглавие произведения. Еще Конфуций сказал: «Если название не соответствует, то и слова не послушны». На это следует обратить особое внимание. Заглавий для исторических трудов весьма много: биография, автобиография, эзотерическая биография, экзотерическая биография, особая биография, семейная хроника, сокращенная биография… [Термины специальных жанров в китайской историографической литературе.] Жаль только, что все они не подходят.

«Биография»? Но это мое произведение не годится помещать, наравне с биографиями знаменитостей, в основную историю. «Автобиография»? Но, ведь, я не А-Кей. Если сказать, что это «экзотерическая биография», то где же тогда эзотерическая? Бели же все-таки обозначить ее как эзотерическую, то ведь А-Кей вовсе не святой, для которых они пишутся. «Особая биография»? Но А-Кей никогда не удостаивался правительственной награды в форме приказа Историографической комиссии составить его жизнеописание.

Хотя и говорят, что в исторических анналах Англии нет биографий игроков, но знаменитый писатель Диккенс все же написал такую историю. Однако то, что разрешается столь известному писателю, никак не позволительно таким, как я.

Следующей идет «семейная хроника». Но я вовсе не знаю, есть ли у меня общие предки с А-Кеем, тем более, что я никогда не удостаивался почтительного обхождения со стороны его сыновей и внуков.

Быть может, «сокращенная биография»? Но, ведь, у А-Кея не было другой, полной. В конце концов, это будет скорее «личной биографией», жизнеописанием. Но в виду особенностей изложения, из-за грубости моего стиля и языка, какая бывает у возчиков и уличных торговцев, я не осмеливаюсь назвать свое произведение даже так.

И вот я решил взять два слова: «подлинная история» — из любимой фразы тех писателей, которые не принадлежат ни к трем религиозным школам, ни к девяти философским течениям, [Три религиозные школы, т. е. конфуцианство, даосизм и буддизм, и девять философских течений, т, е. ряд философских школ феодального периода, включавших в себя всю литературу и науку придворного типа.] и обычно пишут: «Довольно праздных слов, перейдем к подлинной истории!» — и сделал их заглавием. Если же это внешне похоже на то заглавие, которое присваивали в древности сочинениям других жанров, например: «Подлинная история каллиграфического искусства», — то что ж поделать!..

Мое второе затруднение состояло в том, что, согласно традиции, каждое жизнеописание начинается обыкновенно словами: «Такой-то, по прозвищу какой-то, оттуда-то родом…» Но я не знал даже фамилии А-Кея.

Однажды мне показалось, что его фамилия Чжао, но на следующий же день это опять стало сомнительным. Дело в том, что когда сын почтенного Чжао добился ученой степени кандидата и под звон гонгов эта новость достигла деревни, А-Кей, который только-что влил в себя две чашки желтого вина, заявил, жестикулируя и притоптывая, что это событие весьма почетно и для него, так как он, в сущности, однофамилец почтенного Чжао, и что, если разобраться в родстве поподробнее, так он на три степени старше, чем кандидат. При таком заявлении, присутствовавшие почувствовали некоторое уважение. Кто же мог знать, что на следующий день старшина вызовет А-Кея в дом почтенного Чжао? Едва завидев его, почтенный Чжао весь вспыхнул и, задыхаясь, крикнул:

— А-Кей, дрянь ты этакая!.. Ты говоришь, я твой однофамилец?

А-Кей не раскрывал рта.

Чем больше почтенный Чжао на него глядел, тем больше раздражался и, подскочив на несколько шагов, продолжал:

— Как ты смеешь нести такую чепуху? Как эго я могу быть из одного рода с таким, как ты? Разве тебя зовут Чжао?

А-Кей молчал, подумывая как бы обратиться вспять, но почтенный Чжао, подскочив еще ближе, дал ему пощечину.

— Как ты смеешь называться Чжао?! Разве ты можешь быть достойным такой фамилии?..

А-Кей, не пытаясь доказать, что его фамилия действительно Чжао, только потирал левую щеку и, наконец, вышел со старшиной вон. Там он получил должное «внушение» и от него и отблагодарил его за это двумястами чохов [Чох — около 1/8 копейки.] на вино.

Узнав об этом, все решили, что А-Кей совсем дурак и сам напросился на пощечину. Вряд ли его фамилия Чжао; но даже если это и так, то, раз уже есть один почтенный Чжао, все равно не следовало болтать глупости. После этого случая никто не дал себе труда выяснить его настоящую фамилию, так что я в конце концов так и не знаю, что за фамилия была у А-Кея.

Третье затруднение состояло в том, что я не знал, как пишется его имя. При жизни все звали его А-Кей, а после смерти называть так перестали. Где ж тут быть «древним записям на бамбуке и полотне». [Т. е. прямых свидетельств древнего происхождения.]

Если же, все-таки, поставить вопрос об этом, то ведь данное сочинение появляется впервые, и, значит, сразу же возникает означенное затруднение.

Я уже подробно обдумывал, как пишется это самое А-Кей: через иероглиф «кей», обозначающий «лунное дерево», или через «кей», означающий «благородство».

Если бы его прозвище было «Юэ-тин» «лунный павильон», или если бы он родился в августе, я, конечно, написал бы его имя через иероглиф «кей» в значении «лунного дерева». Но ведь у него не было прозвища (может быть и было, но никто его не знал), а кроме того, никогда не рассылались извещения по случаю его рождения, как принято, так что писать его имя через «кей» в значении «лунного дерева» было бы совершенно произвольно.

Вот если бы у него был старший брат или младший, по прозвищу А-фу — «богатство», в таком случае, по аналогии, можно было бы написать его имя иероглифом «кей», означающим «благородство». Но ведь он был одинок и, значит, писать так — тоже неосновательно.

Другие знаки на звук «кей» еще менее обоснованы. [При односложности китайского языка и иероглифическом письме, на одно и то же слово, произносимое одинаково, но с различным значением, существует несколько иероглифических начертаний, благодаря чему возможна богатейшая игра слов, основанная па различном начертании знаков в применении к одинаково произносимому комплексу.]

Когда-то я опрашивал об этом талантливого кандидата наук, сына почтенного Чжао. Но кто бы мог ожидать, что такой отменно-ученый человек, как он, тоже окажется несведущим?

Правда, он добавил, что исследовать нужный мне вопрос нельзя вследствие того, что Чень Ду-сю, основав журнал «Новая молодежь», ввел в обиход иностранные слова, и от этого национальная культура погибла.

Тогда я поручил одному из моих земляков обследовать судебные документы, связанные с делом А-Кея. Только восемь месяцев спустя я получил письмо, что в тех документах нет человека с именем, похожим на звук «А-Кей».

Не знаю, действительно ли там не было этого имени, или он не сумел выяснить его, — во всяком случае, других способов у меня больше нет.

Мне очень стыдно, но если даже ученый кандидат не знает, то что же можно требовать от меня?

Четвертое затруднение — вопрос о родине А-Кея.

Если бы его фамилия была Чжао, то на основании обычая согласовывать имена с названиями провинций, можно было бы справиться по фамильным записям в провинциях, где говорится, например, «Лун-си, родом из Тянь-шуя». Жаль только, что фамилия его не совсем определенна; поэтому нельзя решить, где его родина. Хотя он больше всего проживал в деревне Вей-чжуан, он часто бывал и в других местах, так что нельзя сказать, что он вейчжуанец. Если же написать «родом из Вей-чжуана», то это будет противоречить точному историческому методу.

Утешением для меня является то обстоятельство, что по крайней мере приставка «А» вполне достоверна. В ней нет никакой ошибки, и ее можно рекомендовать всем. [Приставка «А» к именам, практикующаяся главным образом в деревнях, иногда соответствует нашему суффиксу «ка» в именах, например — Гришка, Ванька…] Что касается остального, то с такой неглубокой эрудицией, как моя, выяснить это невозможно. Остается одна надежда, что помешанные на истории и археологии будущие исследователи смогут, пожалуй, открыть много новых данных, но к тому времени моя «Подлинная история А-Кея», боюсь, будет предана забвению.

Все вышесказанное можно считать предисловием.

II. ВКРАТЦЕ О БЛЕСТЯЩИХ ПОБЕДАХ

Не только фамилия и место рождения А-Кея были неизвестны, но даже и его прошлое. Причина лежала в том, что жители Вей-чжуана требовали от него только работы, потешались над ним, но никогда не интересовались его прошлым. Сам А-Кей тоже о нем не рассказывал, и только когда ругался с другими, таращил глаза и говорил:

— Мои предки много важнее твоих. А ты что за птица?..

А-Кей не имел семьи и жил в местном храме Земледелия. У него не было определенных занятий, и он исполнял поденные работы для других. Нужно было косить пшеницу, он косил; нужно было толочь рис — толок; надо было грести — греб… Если работа затягивалась, он временно жил в доме работодателя, но как только кончал ее, сейчас же уходил.

Поэтому, когда людям было нужно, они вспоминали об А-Кее, вернее — вспоминали об его работе, но уж никак не об его прошлом. Когда же работа кончалась, о нем быстро забывали. Какие же тут могут быть разговоры о прошлом и заслугах?

Только один раз какой-то старик одобрительно

заметил:

— А-Кей — мастер работать.

Все это время А-Кей, обнаженный по пояс, ленивый и тощий, стоял перед ним. Никто не мог догадаться, искренно это было сказано или в насмешку, но А-Кей был весьма доволен.

О себе он был очень высокого мнения, и все жители Вей-чжуана ничего не значили в его глазах. В особенности это касалось двух грамотеев; по его мнению ради них не стоило даже шевельнуть пальцем. Оба эти грамотея в будущем могли, пожалуй, превратиться в ученых кандидатов. Почтенный Чжао и почтенный Цянь пользовались уважением односельчан не только потому, что были богаты, но еще и потому, что были отцами этих грамотеев. Один А-Кей в душе не выказывал особого уважения, думая: «Мой сын мог бы быть поважнее». Кроме того, А-Кей несколько раз бывал в городе, и это еще более прибавило ему самомнения, хотя он в то же время весьма презирал горожан. Например, деревянное сиденье, в три аршина длиной и три вершка шириной, вейчжуанцы называли просто «скамьей», и он тоже называл его так, а в городе это называли «лавкой», и он думал: «Это не так… вот смешно!» К большеголовой рыбе, поджаренной на масле, все вейчжуанцы прибавляли луковые перья в полвершка длиной, а горожане заправляли рыбу мелко нарезанным луком, и он думал: «Это тоже неправильно… вот смешно!»

Но ведь вейчжуанцы были настоящей деревенщиной, не видавшей света. Они даже не видели жареной рыбы в городе.

А-Кей со своими знаменитыми предками, высокими знаниями да притом еще настоящим уменьем работать, в сущности, был почти совершенным человеком. Жаль только, что он обладал кой-какими внешними недостатками.

Наиболее отталкивающим было то, что на голове у него находились плешины от неизвестно когда появившейся парши. Хотя они и были его собственные, но, по его мнению, они, пожалуй, ничего не прибавляли к его достоинству. Поэтому он запрещал произносить при нем слово «плешь», равно и все другие слова, сходные по звуку; в дальнейшем он расширил эту сферу, и слово «блеск» тоже стало запретным. Как только это запрещение нарушалось, безразлично — умышленно или нет, А-Кей краснел во всю свою плешь и .приходил в ярость, а затем, смотря по противнику, либо ругал его, либо избивал, если тот был слабее… Впрочем, гораздо чаще в таких случаях по неизвестной причине всегда страдал сам А-Кей.

Поэтому он постепенно переменил тактику, которая в общем свелась к гневным взглядам. Кто бы мог ожидать, что после того, как А-Кей избрал систему гневных взглядов, вейчжуанские бездельники находили еще больше удовольствия в насмешках над ним? Как только, бывало, завидят они его, тотчас же сделают изумленный вид:

— Хей? Посветлело?..

А-Кей приходил в ярость и мерил их гневным взглядом.

— Должно быть, здесь лампа, — продолжали они бесстрашно.

А-Кею не оставалось ничего другого, кроме возражения:

— Где вам до такой… — словно в это время на голове его была не простая, а какая-то необыкновенно прекрасная плешь.

Выше уже упоминалось, что А-Кей был чрезвычайно знающим; он мгновенно соображал, что это явилось бы нарушением его запрета, и поэтому не заканчивал фразы.

Но бездельники, не унимались, продолжали его травить и, в конце концов, доводили дело до драки. Внешне А-Кей терпел поражения: его противники хватали его за рыжую косу, стукали раз пять головой о стенку, а затем, довольные своей победой, удалялись. А-Кей с минуту стоял размышляя: «А в общем, я побит мальчишкой… Нынешний век никуда не годится…», и тоже удалялся с сознанием полной победы. [При патриархальном строе в семье оскорбление старшего младшим или отца сыном навлекало позор на голову сына и возвеличивало оскорбленного.]

Все, что А-Кей думал, он в конце концов разбалтывал. Поэтому задиравшие его очень скоро узнали его мнение о духовных победах. После это! о каждый раз, накручивая его рыжую косу, они сначала внушали ему:

— А-Кей, это не мальчишка бьет отца, а человек скотину. Повтори-ка сам: человек бьет скотину.

А-Кей, обеими руками ухватив собственную косу у основания и наклонив голову, говорил:

— Это, по-твоему, хорошо бить мошку? А я — мошка. Ну, отпустишь?

Но, несмотря на «мошку», бездельники не отпускали его, норовя стукнуть раз шесть головой о ближайший предмет, и только после этого, вволю натешившись, уходили, полагая, что на этот раз А-Кей посрамлен.

Но не проходило и десяти секунд, как А-Кей опять уже преисполнялся сознанием одержанной победы. Он чувствовал, что он единственный в своем унижении; остальные слова шли не в счет, и оставалось только слово «единственный». А разве лауреат государственных экзаменов — «юань чжуан» — тоже не был «единственным»? Что они воображают?!

После столь славных побед над своими врагами А-Кей радостно спешил в харчевню, проглатывал несколько чашек вина, шутил с другими, ругался и, снова одержав победу, навеселе возвращался в храм Земледелия и погружался в сон.

Когда у него бывали деньги, он сейчас же шел играть.

Кучка людей сидела на корточках на земле, и А-Кей с потным лицом протискивался в середину. Голос его бывал особенно пронзительным, когда он кричал:

— На «Зеленого дракона» четыреста чохов!

— Хей!.. Ну, открывай!

— «Небесные ворота!» «Углы»!.. Кто ставил на «середину» и на «человека» — пусто!.. Деньги А-Кея взяты!

— На «середину» — сто!.. Сто пятьдесят!

И под эти возгласы деньги А-Кея постепенно переходили за пояса других людей с потными лицами. В конце концов он протискивался обратно и смотрел, стоя позади, волнуясь за других, пока все не расходились; тогда и он неохотно возвращался в храм, а на следующий день с заспанными глазами отправлялся на работу.

Ведь правильно говорится: «Старик потерял лошадь, но как знать — может быть это к счастью». [Старая китайская пословица, основанная на рассказе о том, как у одного старика, проживавшего вблизи границ Китая, пропала лошадь. Когда соседи стали выражать ему свое сожаление, он ответил: «Как знать, может быть это к счастью». Действительно, вскоре лошадь прибежала обратно приведя с собой другую лошадь. Но, когда соседи стали поздравлять старика с удачей, он ответил: «Как знать, может быть это к несчастью». Вскоре сын старика, объезжая новую лошадь, упал с нее и сломал себе ногу. Опять соседи явились выразить свое сожаление, но старик опять заявил: «Как знать, может быть это к счастью». Через год варвары напади на Китай, вся молодежь была забрана в солдаты, и большинство погибло на войне. Сын же старика уцелел из-за своей сломанной ноги.] А-Кей, на несчастье как-то раз выиграв, потерпел, в конце концов, неудачу. Это случилось вечером, в праздник местного божества.

По обычаю в этот вечер были устроены театральные подмостки, а рядом с ними, тоже по обычаю, было расставлено много игральных столов. Гонги и барабаны театра доносились до ушей А-Кея словно откуда-то издалека. Он слышал только выклики банкомета. Он выигрывал и выигрывал. Медяки превращались в серебряную мелочь, серебро превращалось в да-яны, [Да-ян — 1 рублю] потом они образовали целую кучу. Радость его была необычайна:

— Два да-яна на «Небесные ворота»!

Он не понял, кто с кем и из-за чего разодрался.

Ругань, удары, топот — все смешалось в потемневшей голове, а когда он приподнялся, не было ни столов, ни людей, и только на теле чувствовалась боль, словно от чьих-то ног или кулаков. Несколько человек удивленно смотрели на него. Словно что-то потеряв, он двинулся к храму, а когда успокоился, понял, что его кучи денег как не бывало.

Съехавшиеся на праздник игроки в большинстве были нездешними. Где уж там было их искать!.. Светлая, блестящая куча денег, притом его собственная — ее не было! Сказать, что она унесена мальчишками, — это не утешало; сказать, что сам он — мошка, утешало так же мало…

На этот раз он почувствовал горечь поражения.

Но в тот же миг оно превратилось в победу.

Правой рукой А-Кей с силой дал себе пощечину, й тупая боль восстановила его душевное равновесие, словно бивший был он сам, а битый другой он. Через мгновение этот «другой он» стал просто другим человеком; и, хотя все еще ощущая боль, он, совершенно успокоенный и довольный, улегся и заснул.

III. ЕЩЕ О БЛЕСТЯЩИХ ПОБЕДАХ

Хотя А-Кей и одерживал постоянно победы, но это ясно обнаружилось лишь после того, как он получил пощечину от почтенного Чжао.

Отсчитав старшине двести чохов на вино, он улегся, рассерженный, но потом подумал: «Нынешний век прямо никуда не годится — мальчишки бьют отцов!..» Тут его мысли перешли к почтенному Чжао, который теперь очутился в роли мальчишки, и мало-по-малу к нему вернулось хорошее настроение. Он встал и, напевая «Молодую вдову на могиле», отправился в харчевню. В этот момент он чувствовал себя на равной ноге с такими людьми, как почтенный Чжао.

Странно сказать, но с этого момента все как будто стали относиться к нему с большим уважением. А-Кей, быть может, считал, что происходит это оттого, что он стал как бы отцом почтенного Чжао, но на самом деле это было не так. По обычаю Вей-чжуана, если A-Седьмой колотил А-Восьмого или Ли-Четвертый бил Чжана-Третьего, это никогда не считалось особым событием, и нужно было столкновение со знаменитостью, вроде почтенного Чжао, чтобы об этом стали говорить. А раз это попадало людям на язычок, то побивший приобретал известность, но и побитый, в свою очередь, тоже приобщался к славе.

О том, что виноват был А-Кей, не стоит, конечно, и говорить. Почему так? Да просто потому, что почтенный Чжао не мог быть виноват.

Но если виноват был А-Кей, то почему все как будто начали выказывать ему особое уважение? Это объяснить трудно. Предположительно, пожалуй, потому, что А-Кей высказался о своем отношении к роду Чжао, и хотя за это был побит, однако все боялись, что тут может быть доля правды и что, на всякий случай, лучше уже оказать ему уважение. А может быть — потому же, почему жертвенные животные в храме Конфуция, будучи такими же свиньями и баранами, как все остальные представители их породы, делались неприкосновенными для конфуцианцев, как только их касались обеденные палочки «священномудрого»…

А-Кей после этого случая остался довольным на много лет.

В один весенний день, подвыпив, он шел по улице и на солнечном свете, около стены, увидал Бородатого Вана, сидевшего обнаженным по пояс и ловившего блох. В ту же минуту А-Кей почувствовал, что тело его тоже зачесалось. Этот Ван Бородатый был и паршив и волосат, и все звали его Ван Паршивый и Бородатый. А-Кей, пропуская слово «паршивый», в то же время глубоко презирал Вана. С точки зрения А-Кея, паршь не заслуживала удивления, а вот волосатость — это было вещью поразительной и невыносимой для человеческого глаза.

А-Кей сел рядом с ним. Если бы это был кто-либо другой, А-Кей не решился бы так свободно расположиться. Но рядом с Ваном Бородатым чего ему было опасаться? По правде сказать, то, что он присел рядом, даже делало честь Вану.

А-Кей тоже снял рубашку и принялся осматривать ее. Но потому ли, что она была свеже-выстиранной, или потому, что он был невнимателен, во всяком случае за большой промежуток времени он выловил только трех-четырех, а у Вана Бородатого одна следовала за другой, так и пощелкивая на зубах. Сначала А-Кей изумился, а потом обеспокоился. У какого-то там Вана, и вдруг так много блох, а у него так мало! Что за неприличное положение! Ему очень хотелось найти большую, но такой не было, нашлась только одна среднего размера. Он со злостью сунул ее в рот, лязгнул зубами — и все же ему было далеко до Вана! Все его плешины покраснели. Он швырнул рубашку на землю и, сплюнув, сказал:

— Проклятый червяк!

— Паршивая собака! Ты кого ругаешь? — слегка подняв глаза, спросил Ван.

Хотя за последнее время А-Кей удостаивался сравнительно почтительного обхождения, а потому чувствовал некоторое высокомерие, однако перед постоянно бившими его бездельниками он все еще трусил. Но на этот раз он был весьма отважно настроен. Эта заросшая волосами штука смеет еще разговаривать?!

— Кто отзывается, того и ругаю!

Он поднялся и подбоченился.

— Что, у тебя кости чешутся? — спросил Ван Бородатый, тоже встав и накидывая рубашку.

А-Кей, решив, что тот хочет бежать, размахнулся кулаком, но не успел еще кулак опуститься, как был перехвачен… Толчок… А-Кей ткнулся вперед, и в ту же минуту Бородатый Ван, ухватив его за косу, потащил по заведенному порядку стукать его об стену.

— Благородный муж рассуждает ртом, а не руками, — наклонив голову, заявил А-Кей. Но Бородатый Ван, как видно, не был «благородным мужем»: не теряя времени, он стукнул А-Кея раз пять, потом толкнул его так, что тот отлетел чи [Чи — около пол-аршина] на шесть, а затем, удовлетворенный, удалился.

На памяти А-Кея, это было, пожалуй, первым посрамлением в его жизни, потому что Ван Бородатый с его волосатостью всегда был предметом насмешек со стороны А-Кея, а не наоборот, и уж, конечно, нечего говорить о том, чтобы он смел его трогать. А вот теперь взял и тронул… Прямо невероятно! Может быть, правда то, что говорят на рынке, будто «император прекратил экзамены и не желает иметь ни ученых, ни кандидатов»? Уж не поэтому ли умалилось значение семьи Чжао и не поэтому ли и на него, на А-Кея, стали смотреть с пренебрежением?

А-Кей стоял, не зная, что делать.

Вдали показался человек. Приближался еще один его враг.

Это был всеми презираемый старший сын почтенного Цяня.

Когда-то он убежал в город, в иностранную школу, а потом, неизвестно как, в Японию. Через полгода, когда он вернулся домой, ноги его выпрямились, а косы уже не оказалось. Мать его плакала раз десять, а жена трижды прыгала в колодец. Потом мать его, приходя куда-нибудь, стала говорить: «Косу ему срезали в пьяном виде негодяи. Он ведь мог быть большим человеком, но теперь лучше подождать, пока она отрастет, а тогда поговорим».

Но А-Кей не мог этому поверить и за-глаза называл его «фальшивым заморским чертом», а также «иностранным шпионом» и, едва его завидев, уже начинал вполголоса ругаться. Но самое главное, что А-Кей в нем «глубоко презирал и ненавидел», была фальшивая коса. Ведь если даже коса поддельная, то, значит, нет в человеке ничего человеческого; а что его жена не прыгнула в колодец в четвертый раз, доказывает лишь, что она — не хорошая женщина.

«Фальшивый заморский черт» подошел ближе.

— Плешивый! Осел!

Ругательство, которое А-Кей всегда произносил про себя, на этот раз, по случаю расстроенного состояния и жажды мести, вырвалось у него довольно громко.

Неожиданно этот плешивый, подняв желтую лаковую палку, ту самую, которую А-Кей называл «похоронным посохом», [При похоронах ближайшие родственники идут за гробом, опираясь на специальную палку, так как предполагается. что от скорби родные физически слабеют. Вообще носить палку в дореформенном Китае было не принято] большими шагами направился к нему. В этот момент А-Кей, поняв, что его хотят бить, втянул плечи и шею и стал ожидать нападения. И действительно, удары посыпались на его голову.

— Я сказал про него! — протестовал А-Кей, указывая на ребенка [Ребятам обычно начисто бреют головы.], стоявшего поодаль.

— Вот тебе, вот тебе, вот тебе!..

На памяти А-Кея, это, пожалуй, было вторым посрамлением в его жизни.

К счастью, эти удары словно что-то завершили в нем. Он почувствовал облегчение, а затем забвение — эта драгоценная способность, унаследованная им от предков, проявила свое действие, и он медленно отправился своей дорогой. Когда же он дошел до дверей харчевни, то уже совсем повеселел.

Но тут перед ним показалась маленькая монашка из храма Спокойствия и Очищения.

В обычное время, завидев ее, А-Кей ругался и плевался; но что же оставалось делать ему теперь, после посрамления?

В нем поднялись воспоминания, родилась неприязнь.

«А я-то не знал, почему сегодня мне так не везло! Оказывается, тебя увидел!» — подумал он.

Он пошел ей навстречу и громко сплюнул.

— Хай!.. Пэй!..

Маленькая монашка продолжала идти, не поднимая глаз и опустив голову.

А-Кей поравнялся с ней и вдруг, протянув руку, потер ее свежевыбритую голову и захохотал:

— Плешивая! Торопись, монах тебя ждет!

— Ты чего даешь волю рукам, чего трогаешь? — вся покраснев, огрызнулась монашка, ускоряя шаги.

Народ в харчевне расхохотался. А-Кей, увидев, что труды его получили одобрение, совсем разошелся.