От Таити до Буэнос-Айреса

ОТЪ ТАИТИ ДО БУЭНОСЪ-АЙРЕСА

Магеллановъ проливъ. Монтевидео. Буэносъ-Айресъ. Опять Монтевидео.

I.

Мы оставили берега Таити 15 го февраля, и, направляясь сначала къ югу, а потомъ къ востоку, на тридцатый день достигли Магелланова пролива. Еслибъ я былъ въ состояніи передать всѣ свѣтлые и черные дни этого перехода, то, конечно, постарался бы быть точнымъ въ своемъ описаніи; день за днемъ отмѣчалъ бы я наше плаваніе, перенося ярко-выставленными картинами воображеніе читателя на палубу нашего маленькаго клипера; нарисовалъ бы его и во время «свѣжей» погоды, которую на землѣ называютъ бурею, когда судно лежитъ на боку, волны перебрасываются черезъ бортъ и снасти визжатъ; — и во время хорошихъ минутъ, когда солнце обсушиваетъ намокшее вчера платье, и легкій вѣтерокъ надуваетъ и расправляетъ смятый рифами парусъ. Но если я когда сожалѣлъ о своемъ безсиліи въ описательномъ родѣ, такъ это въ то утро, когда мы приближались къ Магелланову проливу. Еще съ ночи «засвѣжѣло»; по безпорядочному небу быстро неслись грозныя, черныя тучи, и съ ними находили порывы; шелъ дождь, снѣгъ и градъ. Утромъ (15 марта), сквозь густой туманъ, замѣтили неясные признаки берега: это были Евангелисты, отдѣльно разбросанные, высокіе камни; скоро открылся и мысъ Пилларя (Пиластръ), стоящій на стражѣ пролива. Мы «спустились» и полетѣли попутнымъ штормомъ въ узкое пространство между утесистыхъ береговъ, оставляя за собою бунтующій, разгулявшійся океанъ. Временами темнѣло отъ наступавшихъ тучъ, но, какъ быстро налетали онѣ, такъ же быстро и проносились; тогда солнце ярко освѣщало гряды зеленыхъ валовъ, съ ихъ молочными, бурлящими гребнями, и мрачную, отвѣсную скалу Пилларъ, о которую разбивалась вся наступательная сила океана, высокимъ буруномъ, разлетавшимся милліонами брызгъ.

Входъ во время шторма въ проливъ производилъ странное впечатлѣніе и наводилъ на сравненіе съ другими бурями.

Вообразите себѣ площадь, на которой бушуетъ революція. Разъяренныя толпы народа въ злобѣ бросаются на другія толпы, уничтожая все встрѣчаемое, среди воплей, плача и стоновъ. И вдругъ съ этой площади вы попадаете въ мрачное подземелье, оставленное инквизиціею, гдѣ на мрачныхъ, отсырѣвшихъ стѣнахъ еще замѣтны изображенія разныхъ пытокъ, и мѣстами виднѣются бѣлѣющія кости и заржавленныя орудія… Хотя вы и укрылись отъ свирѣпой толпы, но до васъ долетаютъ еще вопли ужаса и отчаянія, которымъ вторитъ эхо мрачнаго подземелья, и вы содрогаетесь въ вашемъ убѣжищѣ, которое вмѣстѣ говоритъ и о прошедшихъ ужасахъ; никто не догадался уничтожить слѣды жившихъ здѣсь мучителей. Площадь, — это разсвирѣпѣвшій океанъ; подземелье, гдѣ еще отзываются его бури — Магеллановъ проливъ…

Прежніе мореплаватели, вѣроятно, бывали подъ тѣмъ же впечатлѣніемъ, входя въ этотъ мрачный проливъ, что можно заключить изъ названій, которыя они давали здѣшнимъ островамъ и бухтамъ: тутъ есть Апостолы, Евангелисты, заливъ Mercy (Милосердіе, God have mercy upon us!), Desolation, и пр.

За то рѣдко удавалось намъ видѣть болѣе эффектную морскую сцену. Всѣ тоны Айвазовскаго или Жозефа Верне, которые брали они у бури и грознаго неба, для приданія картинамъ своимъ эффекта, разыгрывались здѣсь fortissimo и болѣе великимъ художникомъ. И страшно бушующія волны, и водопадъ яркихъ лучей солнца, хлынувшихъ изъ-за черной тучи, низвергающей въ это время снѣгъ и градъ, и дикія скалы, подставившія вѣковую броню свою ярости океана, и передъ всѣмъ этимъ ничтожный клиперъ нашъ, изчезающій подъ массою воды, которая ежеминутно вливается на палубу, — все это представляло безконечное множество поэтическихъ оттѣнковъ и разныхъ эффектныхъ положеній… Крѣпя парусъ за парусомъ, мы остались подъ одними снастями и шли до десяти узловъ; слѣва Евангелисты уходили отъ насъ, закутываясь въ туманныя и мрачныя ризы; справа высилась гранитная стѣна, берегъ Desolation, начинавшійся мысомъ Пилларъ; выступающіе пилястры сѣдыхъ скалъ бороздились черными трещинами; только мѣстами рѣзкіе углы камня смягчались мхомъ и прилѣпившимся къ нему приземистымъ растеніемъ. Брызги отъ волнъ высоко поднимались къ горамъ, какъ будто волны желали набросить на ихъ мертвыя, неподвижныя фигуры свой прозрачный саванъ. Сколько вѣковъ продолжается здѣсь эта игра или эта борьба моря съ каменнымъ великаномъ!…

Недалеко была и бухта Милосердія, которую можно было узнать по находящимся вблизи ея тремъ камнямъ. Она образована небольшимъ углубленіемъ той же стѣны; нѣсколько острововъ и выступившія впередъ скалы защищаютъ ее отъ волненія; за то вѣтеръ, достигая до бухты черезъ нѣсколько ущелій, пріобрѣтаетъ въ нихъ еще больше силы и стремительности. Мы бросили якорь, поздравивъ себя съ окончаніемъ перехода Тихимъ Океаномъ.

Скалы спускались въ бухту уступами, какъ исполинскія ступени сказочной лѣстницы; во многихъ мѣстахъ съ этихъ уступовъ падали каскады, то живописно расплываясь широкою струею, то тонкою металлическою нитью прорѣзывая себѣ путь на темномъ фонѣ чернѣющей трещины. Внизу, у самаго берега, росло нѣсколько деревьевъ; но вѣтромъ и прибоемъ такъ прижало ихъ къ скаламъ, что они какъ будто сторонились и хотѣли дать кому-нибудь дорогу. Въ ущельяхъ скалы громоздились въ дикой перспективѣ, плавая въ туманѣ темнаго облака, пробиравшагося по ихъ обрывамъ; каждое такое облако, вырвавшись изъ ущелья, вихремъ летѣло по заливу, бороздя его поверхность рябью и волненіемъ, обхватывало стоявшее судно, обдавая его дождемъ и снѣгомъ, сотрясая натянутыми цѣпями, свистя Соловьемъ-разбойникомъ въ снастяхъ и облакахъ, и летѣло далѣе… Къ довершенію удовольствія, якоря наши легли на каменную плиту, которая встрѣтила ихъ также холодно и недружелюбно, какъ бухта насъ самихъ; не было ни илу, ни песку, за что бы уцѣпиться, и потому при малѣйшемъ порывѣ вѣтра насъ дрейфовало.

Бухта Милосердія удивительно хороша какъ декорація. Еслибы нужно было представить самое дикое и ужасное мѣсто, "куда воронъ костей не заноситъ, " куда ни звѣрь, ни птица, никакое другое животное не заходило, и гдѣ случайно занесеннаго путника ожидаетъ какой-нибудь злой волшебникъ; то для такой декораціи лучше Милосердія трудно найдти мѣсто.

На другой день я ѣздилъ на берегъ. При устьѣ горной рѣчки лежало на боку разбитое судно; срубленныя его мачты находились невдалекѣ, прибитыя волною къ камнямъ; половина палубы и бушпритъ были наружи; судя по всему, кораблекрушеніе было недавно. Но близости, въ пещерахъ и у камней, видны были слѣды недавняго пребыванія людей: гдѣ стояла бочка, гдѣ замѣтны были остатки костра… Какіе краснорѣчивые комментаріи къ бухтѣ! Кто были эти бѣдняки? Переправились ли они на шлюпкахъ до Чилійской колоніи? Многіе ли изъ нихъ погибли? Отправились ли остальные внутрь острова? Послѣднее грозило бы тоже гибелью: кромѣ голодной смерти, нечего тамъ найдти.

Судя по погодѣ, въ океанѣ все еще ревѣлъ штормъ, потому что каждые полчаса налетали къ намъ порывы; мы пользовались наступавшею тишиною, чтобы пристать къ берегу, и едва отыскали мѣсто, гдѣ можно было выйдти, не рискуя разбить шлюпку; наконецъ увидѣли, что къ камню въ большомъ количествѣ прибило морской травы, за которую можно было уцѣпиться крюкомъ; упругая масса ея легла между шлюпкою и камнемъ; мы выскочили на нее, ползкомъ взобрались на берегъ, и пройдя шаговъ десять, рѣшили, что дальше идти незачѣмъ, потому что, кромѣ мха и камней, ничего не увидимъ. И отсюда можно было наблюдать за процессомъ оживленія острова: по камнямъ виднѣлись мѣстами сначала сѣрыя и зеленыя пятна, далѣе органическіе зачатки пріобрѣтали болѣе опредѣленную форму листьевъ мха; потомъ между камнями поднимались низенькія деревца съ крѣпкою листвой, которая въ свою очередь покрывалась мхомъ до того густымъ и твердымъ, что на него можно было становиться, и зеленая упругая масса только колебалась подъ ногами; мѣстами можно даже было проникнуть подъ этотъ покровъ мха, гдѣ было сыро, темно и холодно. По выходѣ оттуда, даже камни, пригрѣтые недавнимъ солнцемъ, казались не такими дикими.

На третью ночь нашей стоянки, порывы были очень сильны, и насъ такъ дрейфовало, что стало нужно развести пары. Къ утру (19-го марта) мы снялись, и съ попутнымъ вѣтромъ и попутнымъ теченіемъ вошли въ самое узкое мѣсто пролива. Оба берега представляли рядъ однообразныхъ, невысокихъ холмовъ, мѣстами покрытыхъ снѣгомъ. Волненія не было; порывы были несильные и попутные. Только теперь мы ощутили пріятность плаванія этимъ проливомъ, и поняли почему его предпочитаютъ огибанію мыса Горнъ. Тамъ встрѣча двухъ океановъ, постоянные свѣжіе вѣтры и неправильное волненіе часто бываютъ гибельны для судовъ. Имѣя пары, нѣтъ никакого разчета огибать мысъ Горнъ. Мы были первые проходившіе на русскихъ военныхъ судахъ Магеллановъ проливъ.

Пройдя первое узкое мѣсто Лонгъ-ричъ, къ вечеру вошли мы въ бухту, называемую Плая-парда. (Playa-parda.) По мѣрѣ нашего приближенія къ ней, холмы берега становились выше, приобрѣтая остроконечную форму; поля виднѣлись за ними, покрытыя снѣгомъ; мѣстами видны были голубые ледники, или глетчеры, которые висѣли на довольно большой высотѣ. Ущелья развѣтвлялись разнообразно, тѣнями указывая на глубину свою и иногда на ширину долинъ. Противоположный берегъ уходилъ въ даль перспективою снѣговыхъ горъ, бѣлый контуръ которыхъ рисовался на туманномъ небѣ, слабо подкрашенномъ золотистымъ свѣтомъ заходившаго солнца. Сблизившіеся берега образовали родъ озера, тихую и неподвижную воду котораго рѣзалъ нашъ клиперъ, направляясь къ бухтѣ, лежавшей на лѣвомъ берегу. Мысъ, покрытый лѣсомъ (Wooding point, — мѣсто, на которомъ можно удобно рубить лѣсъ), раздѣляетъ ее на двѣ половины: первая углубилась далеко внутрь, такъ что не видно было ея окончанія; вторая суживалась и сближалась съ берегами, на которыхъ развѣтвлявшіяся деревья картинно мѣшались съ каменьями, мхами и трещинами. Миновавъ узкій проходъ, бухта снова расширялась круглымъ не подвижнымъ озеромъ, обставленнымъ со всѣхъ сторонъ громоздившимися другъ на друга горами. Мы входили въ эту дальнюю бухту; былъ вечеръ, розовая заря гуляла по снѣговымъ вершинамъ; на гладкую воду ложились ясныя отраженія живописнаго берега; по камнямъ и маленькимъ островкамъ какъ сторожа, стояли бѣлыя и черныя птицы (чайки, капскіе голуби); тишина царствовала въ этомъ мирномъ, дикомъ ландшафтѣ, и охватывала насъ; казалось, никто не хотѣлъ проронить слова, чтобы не нарушить общаго молчанія. Вотъ узкій проходъ; на одномъ изъ острововъ виденъ деревяный крестъ; здѣсь, какъ мы узнали послѣ, погребенъ италіянскій монахъ. Судно, нагруженное выгнанными изъ Италіи монахами, въ 1848 году, шло въ Вальпорайсо и оставило здѣсь одного изъ своихъ пассажировъ. Вотъ бухта, вся темная и мрачная отъ брошенной на нее тѣни съ высокаго берега, и отраженія его въ ней. Прозвучавшая цѣпь и звукъ упавшаго якоря сняли очарованіе, и снова началась суета и шумъ.

Если бухта Милосердія представляетъ собою дикій, страшный ландшафтъ, то Плая-парда является представительницею молчанія и тишины. Отвѣсный, ближайшій ея берегъ весь испещренъ разнаго цвѣта каменьями и трещинами, со множествомъ кривыхъ и вѣтвистыхъ деревцовъ, сплетающихся красивою аркою; надъ этимъ берегомъ взгромоздились скалы; съ одной изъ нихъ падалъ высокій каскадъ, воды котораго прокладывали себѣ путь въ каменьяхъ и мхахъ, нѣсколькими ручьями вливаясь въ бухту; шумъ падавшей воды былъ такъ однозвученъ, что нимало не прерывалъ общей, мертвой тишины. Далѣе, скалы растутъ кверху лежащими другъ на другѣ каменными холмами, посыпанными недавнимъ снѣгомъ; еще выше стоятъ сплошныя снѣговыя горы и между ними два ледника, какъ два застывшія наверху озера, блистающія яркимъ голубымъ цвѣтомъ. Ночью взошла луна, и освѣтивъ кое-какія точки ландшафта, и набросивъ на другія непроницаемую, ровную тѣнь, придала безмолвной картинѣ еще больше таинственности. На водѣ явилась только одна свѣтлая полоса; вся же гладь водъ была мрачна и безмолвна; водопадъ смотрѣлъ женщиною, закутанною въ бѣлый саванъ и сходящею по ступенямъ скалистой лѣстницы.

Чтобъ имѣть удовольствіе вступить въ первый разъ на американскій материкъ, я вмѣстѣ, съ нѣкоторыми другими, поѣхалъ на берегъ. Вельботъ вошелъ въ рѣку, которая впадала въ глубинѣ бухты, прорывъ сначала въ горахъ глубокое ущелье. Весело было лазить съ камня на камень, по упругому ковру мховъ и приземистыхъ растеній; мы взбирались къ мѣсту рожденія водопада; нѣкоторые, опередивъ насъ, являлись вдругъ надъ нашею головой альпійскими охотниками, съ ружьемъ черезъ плечо. Недоставало звука рожка, чтобы придать картинѣ прелесть болѣе живую и отрадную; но здѣшняя природа не надолго приголубитъ человѣка: едва только расположились мы на обогрѣтыхъ солнцемъ камняхъ, какъ изъ-за ближайшей горы показалась черная туча; вмѣстѣ съ нею, по нѣсколькимъ ущельямъ, какъ непріятельскіе фланкеры, быстро понеслись клочья облаковъ, тѣни отъ которыхъ бѣжали впередъ по скалистымъ неровностямъ горъ. Вѣтеръ зашумѣлъ, загудѣлъ; надо было спѣшить, чтобъ укрыться отъ вихря, налетѣвшаго съ дождемъ и снѣгомъ.

22 марта снялись съ якоря, прошли Крукедъ-ричъ, узкій проливъ между островами Карла III, другой Инглишъ-ричъ, гдѣ съ одной стороны виднѣлась Трехъ-Вершинная гора, а съ другой — гора Понда; къ вечеру мы огибали мысъ Фровардъ (Froward), самую южную оконечность материка Америки (и вообще самую южную часть всѣхъ материковъ въ мірѣ). Направляясь къ SO, берега представляли всевозможныя видоизмѣненія холмовъ и скалъ. Иногда представлялось взору нѣсколько цѣпей горъ, по которымъ отдаленіе и солнце распространяли свои опредѣляющія тѣни; при вечерней зарѣ, красное освѣщеніе заходившаго солнца ложилось на снѣжныя вершины отдѣльныхъ острововъ; онѣ казались огненными, что по всему вѣроятію и дало первымъ путешественникамъ поводъ назвать страну, лежащую южнѣе пролива (и изобилующую покрытыми снѣгомъ холмами), Огненною Землею. У мыса Фроварда горы достигаютъ наибольшей высоты; мысъ отвѣсною скалой выдается впередъ; обѣ его стороны представляютъ совершенно гладкія стѣны, на которыхъ можно было бы изсѣчь надпись, а на самой скалѣ поставить монументъ, хотя бы Магеллану. Скала какъ будто просила какого-нибудь дополненія; мы огибали ее вечеромъ, и намъ казалось, что еслибы надъ ней возвышалась башня, звонилъ колоколъ, и сторожевой монахъ всходилъ наверхъ по изсѣченной въ скалѣ лѣстницѣ, всматриваясь въ проходящее мимо судно; то это было бы и кстати, и очень эффектно. А теперь однѣ черныя трещины, да ущелья, которыя отдѣляютъ выступающую скалу отъ высокой шатрообразной горы. Пройденныя скалы виднѣлись сзади, въ послѣдовательномъ освѣщеніи, одна голубымъ, другая, дальнѣйшая, слабымъ лиловымъ пятномъ, а слѣдующая за нею исчезала почти совсѣмъ въ прозрачномъ, золотистомъ туманѣ.

Обогнувъ мысъ, мы взяли курсъ къ NO, и считали уже себя по сю сторону Америки. Ночью мы имѣли намѣреніе стать на якорѣ въ бухтѣ Бугенвиля; отыскали ее во мракѣ, но она оказалась такою узкой, а ночное плаваніе по спокойной водѣ такимъ заманчивымъ, что мы вышли изъ нея заднимъ ходомъ и пошли далѣе. Ночью же миновали мѣсто, гдѣ былъ знаменитый портъ Голода (Famine), извѣстный своею трагическою исторіей и послѣднимъ возмущеніемъ чилійскихъ поселенцевъ.

На восточной сторонѣ Магелланова пролива мѣстность замѣтно измѣняется. Не видно ни высокихъ горъ, ни обрывистыхъ скалъ; берега не такъ высоки, выходятъ часто песчаными отлогостями, и больше покрыты растительностью; климатъ тоже замѣтно теплѣе и мягче. Тутъ уже кончается царство мховъ и лихеновъ, видны буковыя деревья и высокая сочная трава. Наконецъ мы разсмотрѣли нѣсколько деревянныхъ домиковъ, церковь и высокій флагштокъ, на которомъ развѣвался чилійскій флагъ, а отъ берега уже отдѣлилась шлюпка. Мѣстечко, увидѣнное нами, называется Пунта Аренасъ, Punta Arenas (Sandy Point); сюда, какъ въ болѣе-удобное мѣсто, переведена колонія, нѣсколько лѣтъ тому назадъ, изъ порта Голода. Мы бросили якорь (23-го марта); за деревней и вдоль всей бухты виденъ былъ сплошной лѣсъ, за нимъ вдали синія горы; со стороны Огненной Земли также горы, синія и снѣжныя. Изъ шлюпки, приставшей къ борту, вышелъ высокій, красивый мущина, въ альмавивѣ съ бархатнымъ подбоемъ, закинутой такъ, что весь бархатъ ровною полосой падалъ съ лѣваго плеча внизъ; толстые шнурки съ кистями переброшены были тоже съ искусственною небрежностью. На красивомъ его лицѣ были усы, бакенбарды и эспаньйолетка; остальныя мѣста были тщательно выбриты; на бѣлыхъ пальцахъ сіяли цѣнныя кольца. Вышелъ онъ съ важностію, заставлявшей думать, что передъ нами былъ какой-нибудь обѣднѣвшій испанскій грандъ, принужденный обстоятельствами жить здѣсь. Это былъ, правда, губернаторъ колоніи, но не испанскій грандъ, а Датчанинъ, болѣе ученый нежели государственный человѣкъ, читавшій лекціи химіи въ Санъ-Яго и получившій мѣсто губернатора Магелланова пролива.

Послѣ обѣда мы отправились осмотрѣть колонію. На берегу чинился барказъ, подъ навѣсомъ висѣло нѣсколько шлюпокъ, на бревнахъ сидѣли женщины, всѣ уже не молодыя, съ рѣзкими чертами лица, съ черными глазами и растрепанными волосами; на нихъ были яркія разноцвѣтныя лохмотья; взгляды ихъ были наглы и вовсе не двусмысленны. Сюда присылаютъ женщинъ дурнаго поведенія изъ Вальпарайсо и выдаютъ ихъ замужъ за поселенныхъ здѣсь солдатъ. Не соблазняясь взглядами перезрѣлыхъ красавицъ, мы прошли мимо и встрѣтили двухъ ручныхъ гуанаковъ, которые, подбѣжавъ къ намъ, стали ласкаться; мы гладили ихъ и долго любовались этими милыми животными, глазамъ которыхъ позавидовала бы не одна красавица. Гуанакъ — родъ ламы; шерсть его похожа цвѣтомъ на верблюжью, только гораздо пушистѣе и мягче. Цѣлыми стадами ходятъ они по горамъ Патагоніи, и кочующія племена Патагонцевъ слѣдуютъ за ними, потому что гуанакъ составляетъ для нихъ все. Ловятъ ихъ болосами, веревкой о трехъ концахъ, съ тремя шарами, обтянутыми пузырями; держа въ рукѣ одинъ, вертятъ въ воздухѣ другими двумя концами, которые, когда ихъ бросятъ, обхватываютъ ноги животнаго и спутываютъ его. Изъ гуанака выдѣлываютъ мѣха, удивительно мягкіе и теплые; мясо его очень вкусно и составляетъ главную пищу Патагонцевъ. Утѣшенные ласками гуанаковъ, гораздо больше нежели вызывающими взглядами отставныхъ красавицъ, мы шли дальше по лужайкѣ хорошо обдѣланною дорогой; по сторонамъ трава была скошена, и паслось нѣсколько большихъ и жирныхъ быковъ. Деревенька была на небольшомъ возвышеніи; единственная ея улица состояла изъ деревянныхъ строеній, соединенныхъ между собою; въ концѣ деревни строился домъ съ башней, для губернатора: это-то мы принимали издали за церковь. Противъ строеній была казарма и небольшое укрѣпленіе, кажется, съ двумя пушками. На улицѣ мы видѣли также женщинъ, а первый попавшійся намъ мущина былъ финляндецъ, говорившій по-русски. Насъ повели по квартирамъ, гдѣ предлагали вымѣнвать мѣха на водку и порохъ, а такъ какъ мы были предупреждены губернаторомъ, чтобъ этихъ снадобій отнюдь не давать жителямъ, то пришлось покупать за деньги и платить за одѣяло изъ гуанака 11 долларовъ, когда его можно было вымѣнять за 4 бутылки плохаго рома. Кромѣ гуанаковъ, намъ предлагали страусовыя шкуры, мѣха изъ полосатыхъ хорьковъ, львиныя шкуры и проч. Вездѣ поражала насъ бѣдность и нечистота жилищъ. На каждомъ шагу слышались жалобы на строгость губернатора: никто не имѣетъ права выпить рюмку вина безъ его позволенія, надзоръ за всѣмъ самый бдительный, но, какъ мы узнали, совершенно оправдываемый положеніемъ дѣлъ и предыдущимъ опытомъ. Предшественникъ губернатора былъ убитъ взбунтовавшимися солдатами, а бывшій передъ нимъ — Индѣйцами: непріятное положеніе. Вся колонія состоитъ изъ сброда всевозможныхъ авантюристовъ, не нашедшихъ себѣ мѣста нигдѣ. Если кто рѣшился жить въ Магеллановомъ проливѣ, то это значитъ, что ему сильно не повезло въ другихъ мѣстахъ. Почти всѣ жители этого мѣстечка занимаются мѣновою торговлей, и когда прикочевываютъ Патагонцы, принося съ собою мясо убитыхъ гуанаковъ и шкуры, все это вымѣнивается на водку и бережется до прихода какого-нибудь судна. Патагонцы же спускаютъ все, и почти голыми уходятъ домой. Этимъ торгомъ занимаются здѣсь всѣ. Насъ привели къ капитану, второму лицу послѣ губернатора, природному Чилійцу. Несмотря на свой мундиръ, онъ полѣзъ въ сундукъ и сталъ вынимать изъ него мѣха, встряхивая ихъ не хуже нашего купца: но мы невнимательно смотрѣли на шкуры страусовъ и гуанаковъ: у окна сидѣла жена его съ черными большими глазами, смотрѣвшая на насъ съ любопытствомъ, сдерживаемымъ скромностью. Она была очень хороша; бѣдный костюмъ ея, не совсѣмъ опрятный, не скрывалъ граціи. Около нея, въ грязныхъ пеленкахъ, пищалъ ребенокъ, вѣроятно недавно явившійся на свѣтъ; блѣдность лица матери, бѣдность обстановки, мужъ, запрашивающій страшную цѣну, — все это было грустно.... мнѣ даже казалось, что хорошенькая Чилійка поняла мою мысль, и что въ глазахъ ея выразилось грустное сознаніе своего положенія. Она смотрѣла львицей, — а что могла она найдти въ своемъ жалкомъ мужѣ? Въ состояніи ли онъ наполнить ея жизнь, вознаградить собою за эту пошлую обстановку и грязную жизнь въ поселеніи. Но можетъ-быть она ничего лучшаго и не проситъ: и красота ея, и страстью пылающіе глаза, и грустно сложенныя прекрасныя губы, можетъ-быть все это фальшивая вывѣска пустой натуры? Если такъ, то пусть живетъ она всю жизнь свою здѣсь, и пусть мужъ ея не продастъ ни одной шкуры выгодно!

Вечеръ мы провели у губернатора. Несмотря на то, что онъ представляетъ собою типъ франтовъ прошлаго поколѣнія, онъ очень образованный человѣкъ. Живя въ совершенномъ одиночествѣ (капитанъ — плохой ресурсъ для разговоровъ, и всѣ его посѣщенія ограничиваются вечернимъ рапортомъ), онъ много занимается, читаетъ и вытачиваетъ разныя вещи изъ дерева. Онъ долго жилъ въ Чили, и его разказы о революціяхъ въ Санъ-Яго и Вальпарайсо очень любопытны. У него прекрасная коллекція патагонскихъ вещей, какъ-то: шпоры, болосы, пояса, головныя украшенія, и пр. Изъ этого мы увидѣли, что патагонскій вкусъ очень близокъ къ русскому. Видали ли вы у нашихъ кучеровъ кожаные пояса съ серебряными или мѣдными пуговками? — Въ этомъ родѣ почти всѣ патагонскія украшенія. Кончики стрѣлъ Патагонцы дѣлаютъ изъ разбитыхъ бутылокъ. Угощалъ насъ губернаторъ чаемъ и свѣжимъ сливочнымъ масломъ, подобнаго которому мы не ѣли съ самой Франціи. Меня попросили посмотрѣть одного больнаго: у него болѣли глаза, легкая простуда понудила мѣстнаго доктора выдернуть ему рѣсницы, и глаза дѣйствительно разболѣлись. Если васъ будутъ посылать доктора лѣчить глаза въ Магеллановъ проливъ, то не слушайтесь ихъ.

На другой день мы гуляли въ лѣсу, который начинался у самой колоніи; онъ состоялъ изъ большихъ буковыхъ деревьевъ съ вѣтвистыми стволами, и прорѣзывался небольшими просѣками; чаща непроницаемая; много срубленныхъ деревъ лежало на землѣ; между ними вилась тропинка, по которой иногда проносился Чиліецъ, на лихомъ конѣ, въ толстомъ пончо, отбросивъ его въ красивыхъ складкахъ за плечи. Тропинка вела къ кладбищу, которое было заперто, такъ что только на немногихъ памятникахъ можно было прочитать кто окончилъ дни свои такъ далеко отъ обитаемаго міра. Погода была прекрасная. Огненная Земля дѣйствительно пылала огнемъ, охваченная пламенемъ вечерней зари; отдаленные мысы красовались въ разнообразномъ освѣщеніи. Но хорошая погода скоро измѣнилась; на другой же день пошелъ снѣгъ, при жестокомъ вѣтрѣ отъ NO; у берега сильный прибой ломалъ шлюпки. Мы не ѣздили на берегъ и съ нетерпѣніемъ ожидали времени, когда прикажутъ сняться съ якоря.

28 марта пошли дальше и скоро миновали узкій проливъ между материкомъ и островомъ Елизаветой. Вечеромъ, подходя къ Gregory Вау, увидѣли на берегу двѣ человѣческія фигуры и выставленный на большомъ шестѣ флагъ. Сейчасъ была спущена шлюпка, снабженная всѣмъ необходимымъ для помощи, на случай если это были люди, потерпѣвшіе кораблекрушеніе; оказалось, что это были Патагонцы. Результатомъ экспедиціи было пріобрѣтеніе вонючаго хорька, подареннаго Патагонцемъ К—у, и слѣды пятиминутнаго пребыванія этого звѣрка въ каютъ-компаніи были еще слышны на другой день, когда мы, развернувъ всю парусину, летѣли попутнымъ вѣтромъ, мимо Нозешонъ-бея и мыса Дѣвъ, послѣдняго изъ мысовъ пролива въ океанъ.

Скоро скрылись за нами низкіе берега Патагоніи, и уже знакомыя намъ волны нашего океана стали покачивать клиперъ. Мы должны были идти на островъ Св. Елены, поднявшись до 40° ю. ш., мы уже шли по параллели, ожидая западнаго вѣтра, который бы подхватилъ насъ и гналъ до долготы Елены; но нигдѣ не расчитываешь такъ невѣрно, какъ въ морѣ. Расшатался у клипера ахтеръ-штевень, одно изъ главныхъ крѣпленій судна, на которомъ утвержденъ руль, а съ такимъ поврежденіемъ, безъ крайней нужды, нельзя было оставаться въ морѣ, находясь не больше 400 миль отъ берега, и вотъ клиперъ, какъ флагманское судно, поднялъ сигналъ: «рандеву Монтевидео», который многіе увидѣли съ радостію, многіе съ неудовольствіемъ. Радовались люди, еще неутомленные плаваньемъ, желавшіе увидѣть новую страну, очень любопытную, обогатить себя новыми знаніями, новыми наблюденіями; недовольные были люди, спѣшившіе въ Россію, закрывшіе давно сердце свое для всякой любознательности, дошедшіе въ своемъ равнодушіи до способности простоять мѣсяцъ на рейдѣ и не съѣхать ни разу на берегъ. Все это вамъ, жителямъ земли, непонятно; вы разказываете за анекдотъ эксцентрическую выходку какого-то Англичанина, пріѣхавшаго въ Петербургъ будто бы посмотрѣть рѣшотку Лѣтняго Сада и сейчасъ же вернувшагося домой, безъ всякаго желанія увидѣть что-нибудь другое; у насъ такихъ господъ пол-эскадры, и не въ видѣ исключенія; скорѣе это общее правило; у насъ слово «путешественникъ» почти бранное слово; его употребляютъ, желая уколоть того нечестивца, который рѣшается на день или на два забыть брамшкоты для непонятнаго удовольствія посмотрѣть новый городъ, зайдти въ новую церковь, потолкаться на рынкѣ, полномъ новыхъ лицъ и предметовъ. Всѣ эти господа смотрѣли на Монтевидео какъ на лишнюю задержку; эти Самаритяне боялись оскорбить величіе своего веревочнаго царства непонятными вкусами Филистимлянъ, желавшихъ узнать что-нибудь новое. Филистимляне были довольны; но, какъ грѣшники, не слишкомъ выказывали свою радость.

Остававшіяся до Монтевидео четыреста миль мы шли довольно медленно; наконецъ послѣдніе дни бывающій здѣсь часто SW пододвинулъ насъ. Мы уже были въ рѣкѣ, но береговъ еще не видѣли: такъ широко устье Ла-Платы. Лоцманъ встрѣтилъ насъ на маленькой шкунѣ, миль за шестьдесятъ отъ города. Наконецъ показались, но очень далеко, острова, маякъ и берегъ.

Лоцманъ говорилъ довольно порядочно по-французски; онъ цѣлый день занималъ насъ разговорами, выгружая намъ всевозможныя свѣдѣнія о Монтевидео; на томъ основаніи, что мы шли издалека, онъ не церемонился съ нами, пускался въ политику и пророчилъ войну. Привелъ онъ насъ на рейдъ поздно вечеромъ и поставилъ довольно далеко отъ берега.

Когда мы, на другой день, вышли на верхъ и осмотрѣлись, то увидѣли обширную подковообразную бухту; два стоявшія другъ противъ друга возвышенія находились у ея входа; слѣва, это былъ высокій зеленый холмъ, на вершинѣ котораго устроенъ маякъ; холмъ этотъ и называется собственно Монтевидео; у его подножія можно разглядѣть деревушку съ садами и длинными каменными заборами. Справа холмъ болѣе продолговатый, узкій, и выходитъ въ рѣку довольно далеко; весь онъ скрытъ зданіями города, громоздящимися другъ на друга до самой его вершины, на которой, поднявшись надъ всѣми домами, красуется соборъ съ двумя четырехугольными, высокими колокольнями и большимъ серебрянымъ куполомъ. Дома, болѣе высокіе нежели длинные, пестрѣютъ окнами и балконами; два большія зданія, таможня и госпиталь, отличаются своею огромностью и количествомъ оконъ. Берегъ, соединяющій эти два холма и лежащій въ глубинѣ бухты, низменъ; онъ былъ скрытъ отъ насъ мачтами и снастями стоявшихъ на рейдѣ судовъ. Городокъ очень красивъ; освѣщенный утреннимъ солнцемъ, весь онъ, точно выдѣланный изъ одного куска, горитъ бѣлизною своихъ зданій, нагроможденныхъ правильными четырехугольниками другъ на другѣ; отсутствіе крышъ и трубъ рисуетъ какъ будто лѣстницу, поднимающуюся до собора и снова спускающуюся.

По рейду снуетъ множество шлюпокъ; мѣстныя вооружены большимъ трехугольнымъ парусомъ, который называютъ латинскимъ; онъ очень красивъ и даетъ шлюпкѣ видъ бѣлой птицы, летящей надъ поверхностью воды и опустившей въ воду одно крыло. На клиперъ къ намъ никого не являлось, никого изъ тѣхъ посѣтителей, которые обыкновенно осаждаютъ приходящее судно. Подобное равнодушіе удивляло насъ, особенно въ приморскомъ городѣ, гдѣ приходящіе доставляютъ одинъ изъ главныхъ доходовъ маленькимъ прожектерамъ. Въ Гонконгѣ судно берутъ приступомъ, въ Сингапурѣ и на Сандвичевыхъ островахъ тоже; здѣсь же самимъ приходится дѣлать рекогносцировки, съ цѣлью отыскать прачку, въ которой намъ была большая надобность, потому что мы съ Таити прачекъ не видали, а онѣ въ морѣ также необходимы какъ свѣжее мясо.

На рейдѣ стояло много судовъ различныхъ націй; видно было нѣсколько бриговъ, которыхъ почти нѣтъ въ Тихомъ Океанѣ: туда ходятъ громадные клипера (не имѣющіе конечно ничего общаго съ нашимъ клиперомъ; нашъ клиперъ скорѣе канонерская лодка), а маленькому бригу не такъ-то удобно хлебать волны Горна и полосы западныхъ свѣжихъ вѣтровъ. Въ 8 часовъ, при подъемѣ флаговъ, мы увидѣли много такихъ судовъ, которыхъ давно не встрѣчали: вотъ бразильскій зеленый флагъ, и самый корветъ, на которомъ развѣвается онъ, знакомъ намъ съ Шербурга; вотъ уругайскій флагъ, флагъ Буэносъ-Айреса, а вотъ желтый, съ красными полосами, испанскій. Не говорю о развѣвающихся по всѣмъ океанамъ флагахъ, французскомъ, американскомъ и англійскомъ. Къ этому пестрому букету присоединился и нашъ андреевскій крестъ, явившійся сюда не новичкомъ, а видавшійся съ другими флагами на всѣхъ океанахъ міра.

Мы поѣхали на берегъ, но шлюпка подъ желтымъ флагомъ вернула насъ; въ ней сидѣлъ докторъ, который долженъ былъ сначала удостовѣриться, не привезли ли мы съ собою какой-нибудь заразительной болѣзни. Когда всѣ формальности были исполнены, какъ будто мы вдругъ отъ этого поздоровѣли, мы благополучно добрались до длинной, желѣзной пристани, гдѣ и высадились. Подъ пристанью толпилось множество шлюпокъ, военныхъ и частныхъ; на берегу была толпа, въ которой ярко отличались негры своими черными головами и добродушными, невозмутимыми взглядами. Когда я смотрю на негра, мнѣ все кажется, что онъ мнѣ хочетъ добродушно напомнить, что и онъ также человѣкъ, а не обезьяна, и что любопытно вглядываться въ его лицо такъ же неприлично, какъ еслибы лицо его было бѣлое. Я это вполнѣ постигаю, и смотрю всегда на негра болѣе съ участіемъ чѣмъ съ любопытствомъ… какъ смотрятъ на загнанную Сандрильйону въ какомъ-нибудь «пріятномъ семействѣ». Видъ негровъ въ Монтевидео не оставляетъ тяжелаго впечатлѣнія, оттого что вы знаете, что они здѣсь всѣ свободны. Странно было бы говорить о красотѣ ихъ; но нельзя не остановиться передъ живописностію и оригинальностію фигуры негра.

Кромѣ негровъ, толпу составляли лица, надъ опредѣленіемъ происхожденія, занятій и значенія которыхъ призадумался бы всякій; здѣсь были лица смѣшанныя, неудавшіяся, выродившіяся, физіономіи неопредѣленныя, про которыя можно было сказать только, что у нихъ есть носъ, два глаза, ротъ, нѣсколько волосъ, набросанныхъ въ безпорядкѣ на ихъ корявое лицо въ видѣ бороды, усовъ и бровей, а о выраженіи ихъ, о типѣ и красотѣ не могло быть и рѣчи; это особенно бросалось въ глаза, когда къ толпѣ примѣшивался какой-нибудь англійскій матросъ, казавшійся переодѣтымъ принцемъ между чернію. Кто составляетъ собственно народъ въ Монтевидео, трудно сказать; тутъ есть Баски, переселившіеся изъ Пиренейскихъ горъ въ давнее время и мѣшавшіеся съ Индѣйцами, Испанцами; есть и Нѣмцы, мѣшавшіеся съ Басками; Испанцы, мѣшавшіеся съ тѣми и другими: отыскивайте же въ этой смѣси чего-нибудь рѣзкаго и характеристическаго.

Увидѣвъ, что съ нами не было ни чемодановъ, ни мѣшковъ, которые бы нужно было перенести, толпа пропустила насъ довольно равнодушно; мы вошли въ улицу, пересѣкающую городъ, лежащій на холмистой косѣ, и стали подниматься въ гору. Инстинктивно попали мы, послѣ втораго поворота, на самую модную улицу, названную въ честь дня освобожденія Уругая, Улицею 25 мая. На ней были прекрасные дома, наполненные магазинами, въ которыхъ царствовала страшная владычица міра — французская мода. Казалось, что Palais Royal перебросилъ сюда часть своего груза шляпокъ, мантилій, вѣеровъ, кринолиновъ, духовъ, бродекеновъ, муфтъ, тросточекъ, золотыхъ булавокъ, брошекъ, конфетъ, и т. д. Находившіеся здѣсь французы подхватили все это и разложили по большимъ зеркальнымъ окнамъ такъ заманчиво, что Улица 25 мая стала любимымъ мѣстомъ прогулки дамъ Монтевидео. Цѣлый день, эскадронами, двигаются онѣ здѣсь взадъ и впередъ, нападаютъ на магазины, тормошатъ, торгуются, но покупаютъ очень рѣдко. Еслибъ испанская щеголиха каждый разъ, какъ входитъ въ лавку, покупала что-нибудь, то ни лавокъ, ни состоянія Ротшильда не достало бы на удовлетвореніе этой гомерической алчности. Еслибъ я писалъ все это въ первые дни своего пребыванія въ Монтевидео, то конечно не рѣшился бы такъ отнестись объ этихъ «ангелахъ», какими онѣ всѣ намъ показались сначала. Дамы приморскихъ городовъ говорятъ, что сейчасъ по глазамъ можно узнать моряка, только-что пришедшаго съ моря: всѣ они смотрятъ такъ, какъ голодный сталъ бы смотрѣть на лакомое блюдо. А я прибавлю, что эти глаза, кромѣ помянутаго выраженія, пріобрѣтаютъ еще способность видѣть то, чего не увидишь, поживя на берегу подолѣе. Всѣ попадавшіяся намъ навстрѣчу дамы были очень хороши собою; а попадались онѣ намъ на каждомъ шагу, или на тротуарѣ, или на балконахъ, безъ которыхъ здѣсь нѣтъ ни одного окна. Еслибъ онѣ всѣ были такими, какими казались, то не было бы на свѣтѣ мѣста лучше Монтевидео, не осталось бы ни одного моряка на судахъ; сюда двинулись бы даже наши помѣщики изъ степныхъ захолустій, изъ Тамбова и Саратова, чтобы пасть къ ногамъ такихъ красавицъ. Но, увы! въ первый день у всѣхъ насъ была галлюцинація зрѣнія. Пока еще не наступило разочарованіе, мы съ наслажденіемъ смотрѣли на «милыхъ дамъ», въ шелкахъ и кринолинахъ, съ поразительно-маленькими ножками, со взглядами, въ которыхъ видѣлось цѣлое море наслажденій; мы слушали звуки испанскаго языка, вылетавшіе изъ «божественныхъ устъ», и не было гармоніи, которая могла бы сравниться съ этими звуками; иногда мы останавливались, закидывая голову кверху: тамъ, какъ звѣзда съ неба, сіяла съ балкона какая-нибудь синьйорита Христинита или синьйорита Италита, и «дивная ножка продѣвалась сквозь чугунныя перила»… Въ томъ же настроеніи духа зашли мы въ соборъ; онъ былъ новый, въ алтаряхъ стояли, разодѣтыя въ парчу и бархатъ, выкрашенныя фигуры святыхъ, и у ихъ подножій, на каменномъ полу, въ черныхъ мантильяхъ, сидѣли таинственно-граціозныя фигуры; нуженъ былъ одинъ намекъ для того, чтобъ услужливое воображеніе нарисовало самую романическую героиню подъ этими черными блондами; вездѣ, казалось, молились «донны Анны», жаль только что новые донъ-Жуаны не знали по-испански, чтобы вкрадчиво примѣшать свои лукавыя искушающія рѣчи къ непорочной молитвѣ дѣвъ. Послѣ мы часто въ этихъ непорочныхъ существахъ узнавали перезрѣлыхъ дѣвъ, молившихся вѣроятно, какъ и всѣ перезрѣлыя дѣвы міра, о женихахъ.

Погулявъ по улицамъ, побывавъ въ соборѣ и на небольшой четырехугольной площади, на которой посажено нѣсколько деревьевъ, мы натурально захотѣли шоколаду; потому что въ городѣ, носящемъ испанскую физіономію, и по которому ходятъ прекрасныя Испанки, всякій порядочный туристъ непремѣнно захочетъ выпить шоколаду. По близости была кофейня, хозяинъ которой былъ Французъ, одинъ изъ самыхъ пустыхъ и безтолковыхъ Французовъ въ свѣтѣ; не было малости, которой бы онъ не раздулъ въ гору, пускаясь при этомъ въ самыя длинныя разсужденія.