Орлиный полет (Вернер) — ДО

ОРЛИНЫЙ ПОЛЕТЪ.

Повѣсть.

I.

Завѣса тумана, уже давно и грузно лежавшая на горахъ, стала разсѣиваться. Море облаковъ, окутывавшее весь ландшафтъ кругомъ, заволновалось. Поднялось безпокойное движеніе, началась кипѣнь боя, и наконецъ солнце побѣдоносно открыло себѣ путь сквозь туманъ и облака. Они потонули въ пропастяхъ, растрепались по вершинамъ, и наконецъ надъ горными кряжами въ полномъ блескѣ разгорѣлся долгожданный солнечный день.

На небольшой полянкѣ, окруженной елями и находившейся среди горнаго лѣса, стоялъ молодой человѣкъ въ одеждѣ горнаго жителя. Онъ обладалъ высокой, почти гигантской фигурой, по которой сразу же было видно, что ея мускулы и жилы полны желѣзной силы. Энергичное, выразительное лицо имѣло своеобразный отпечатокъ, который въ одно и то же время и привлекалъ къ себѣ, и отталкивалъ. Правда, выраженіе смѣлаго упрямства въ загорѣвшихъ отъ солнца чертахъ лица подходило ко всей внѣшности молодого человѣка, который даже во всей своей манерѣ держать себя имѣлъ что-то вызывающее, но вмѣстѣ съ тѣмъ въ его лицѣ чувствовалось нѣчто мрачное, непостоянное, что не дѣлало его симпатичнымъ, а во вспышкахъ его глазъ проявлялась страстность, которая очевидно легко могла переходить и въ дикое бѣшенство.

Молодой человѣкъ стоялъ неподвижно съ ружьемъ за плечомъ и съ надвинутой на курчавые волосы шляпой, украшенной перышкомъ, и очевидно чувствовалъ гордость отъ того, что. служилъ моделью для горожанина, усердно рисовавшаго его.

Художникъ, сидѣвшій на покрытыхъ мхомъ корняхъ ели на краю лѣса, видимо былъ одного возраста съ горцемъ — лѣтъ двадцати шести, двадцати семи, но въ остальной своей внѣшнести представлялъ рѣзкій контрастъ съ горцемъ, отъ котораго вѣяло несокрушимой силой. Его въ сущности некрасивое, но привлекательное лицо съ мягкими, почти нѣжными линіями было очень блѣдно, и выраженіе сильной усталости, лежавшее на немъ, вполнѣ соотвѣтствовало этой болѣзненной окраскѣ. Свѣтлые волосы ниспадали у него на лобъ, а изъ-подъ послѣдняго мечтательно выглядывали красивые темные глаза. Его волосы были влажны отъ дождевыхъ капель, въ значительномъ количествѣ еще падавшихъ съ вѣтвей ели, но молодой человѣкъ не обращалъ на это никакого вниманія, а усердно и молчаливо занимался своимъ рисункомъ.

Эта молчаливость и долгое непривычное стояніе очевидно наскучили горцу, и въ его голосѣ послышалось нетерпѣніе, когда онъ спросилъ:

— А что, еще долго протянется дѣло съ картиной?

— Я скоро кончу, — отвѣтъ художникъ, бѣгло взглянувъ на него. — Потерпите еще минуту, Адріанъ, а затѣмъ я отпущу васъ.

Горецъ повиновался.

Молодой художникъ нѣсколькими быстрыми штрихами закончилъ свой рисунокъ и, опустивъ карандашъ, произнесъ:

— Ну вотъ, готово! Теперь скажите мнѣ, узнаете ли вы себя въ этомъ рисункѣ.

Адріанъ послѣдовалъ этому приглашенію, приблизился къ листу бумаги, поглядѣлъ на него и воскликнулъ съ удивленіемъ:

— Ну, это совсѣмъ точь-въ-точь, какъ если бы я глядѣлся въ зеркало. Вы сдѣлали это превосходно, господинъ Зигбертъ, превосходно!

Художникъ тихо покачалъ головой, глядя на рисунокъ, и произнесъ:

— Да, сходство есть, но нехватаеть чего-то въ лицѣ, черточки, которая придаетъ ему характеристичный отпечатокъ. Я ясно вижу ее, но не могу охватить и запечатлѣть на рисункѣ.

Внезапно онъ поднялъ глаза и устремилъ ихъ взоръ прямо на стоявшаго предъ нимъ горца. Адріану видимо показалось это почему-то неудобнымъ, и онъ отвернулъ голову.

— Что съ вами? — непринужденно спросилъ Зигбертъ.

— Я терпѣть не могу, когда мнѣ смотрятъ такъ упорно въ глаза, — отвѣтилъ Адріанъ полу извиняющимся, полуупрямымъ тономъ и быстро добавилъ: — такъ, значитъ, вы изъ этого листа хотите сдѣлать настоящую большую картину?

— Можетъ быть! — отвѣтилъ Зигбертъ, и въ его тонѣ прозвучало какъ бы мрачное сомнѣніе, — если мнѣ удастся выполнить ее.

— И я буду на этой картинѣ вотъ такой же, словно живой, какъ теперь вотъ стою?

— Нѣтъ, Адріанъ, не такъ, какъ вы стоите. Такую фигуру, какъ ваша, нельзя безъ измѣненій, одну помѣститъ въ горномъ пейзажѣ. Подобные образы хороши лишь въ какомъ нибудь страстномъ эпизодѣ, какъ напримѣръ въ бою, въ борьбѣ на жизнь и смерть.

Зигбертъ замолчалъ, будучи пораженъ внезапной вспышкой Адріана. Послѣдній обѣими руками схватился за ружье, и въ его глазахъ загорѣлся огонекъ дикаго гнѣва и угрозы, когда онъ спросилъ:

— Что это значитъ? Кто вамъ это сказалъ?

— Мнѣ? — въ крайнемъ изумленіи спросилъ молодой человѣкъ. — Что именно? Мнѣ никто ничего не говорилъ.

— Ну, я бы никому и не посовѣтовалъ дѣлать это! — пробурчалъ Адріанъ все еще съ мрачной угрозой.

— Но что же вы собственно имѣете въ виду? Какой смыслъ вы придали моимъ словамъ? Вѣдь они были сказаны совсѣмъ безобидно.

Руки Адріана медленно выпустили ружье, взглядъ его поникъ.

— Ничего, ничего! — произнесъ онъ, — я только подумалъ, что до васъ дошла глупая болтовня о томъ, что… Ну, простите, господинъ Зигбертъ! Я вѣрю, что вы не желали оскорбить меня. Вамъ я вѣрю, если вы говорите мнѣ, такъ какъ вы не лжете.

При послѣднихъ словахъ, произнесенныхъ почти со страстной теплотой, по лицу Зигберта скользнула бѣглая улыбка.

— Вы, кажется, вообще имѣете слишкомъ высокое мнѣніе обо мнѣ, — произнесъ онъ. — По отношенію ко всѣмъ другимъ вы рѣзки и неприступны, только для меня одного вы дѣлаете исключеніе. Скажите, чѣмъ именно я завоевалъ ваше довѣріе?

— Да почемъ я знаю? — оказалъ Адріанъ, смотря въ темные, серьезные глаза молодого человѣка. — Можетъ быть, это происходить отъ того, что вы пожали мнѣ руку въ первый же разъ, какъ мы встрѣтились, а вѣдь я сдѣлалъ тогда слишкомъ немного. Вы въ туманѣ попали на обрывъ, а я вывелъ васъ опять на настоящую дорогу. Всякій другой на вашемъ мѣстѣ далъ бы мнѣ денегъ, да и отпустилъ бы меня идти своей дорогой, вы же поблагодарили меня такъ, какъ мнѣ еще рѣдко доводилось слышать, и при этомъ посмотрѣли на меня вотъ такъ же, какъ теперь. Вотъ именно въ вашихъ глазахъ вся причина того, что я съ перваго же дня смогъ выносить васъ.

— И все-таки вы не хотите прямо смотрѣть въ эти глаза, — пожурилъ художникъ. — Вы — странный человѣкъ, Адріанъ! Я готовъ былъ бы позавидовать вашей полной силы фигурѣ, вашему смѣлому упрямству, съ какимъ вы вызывающе относитесь ко всему свѣту, если бы только въ вашемъ существѣ не было чего-то непостояннаго, безпокойнаго и жуткаго, что меня всегда отталкиваетъ. Ну, что за дикая вспышка была у васъ только что? Вѣдь она не была ничѣмъ вызвана. Чѣмъ больше я провожу съ вами времени, тѣмъ загадочнѣе становитесь вы для меня.

Адріанъ ничего не отвѣтилъ; очевидно онъ не желалъ продолжать разговоръ. Вслѣдствіе этого замолчалъ и Зигбертъ и устремилъ мечтательный взоръ въ небо, которое теперь въ первый разъ по истеченіи нѣсколькихъ недѣль снова было ясно и безоблачно.

Правда, горнаго кряжа было видно немного, такъ какъ лѣсъ закрывалъ видъ на него. Съ мирной полянки была видна лишь одна гигантская гора, покрытая зелеными лугами, а посреди этой зелени поднималась громадная каменная стѣна, которая, рѣзко поднимаясь и будучи изрѣзана тысячами пропастей и зубцовъ, увѣнчивала вершину горы. На ея остріяхъ еще лежалъ снѣгъ, оставленный тамъ облаками, и онъ сверкающей полосой отдѣлялся отъ небосвода.

Тамъ, на этомъ сводѣ, парила темная точка; сперва она казалась неподвижной, а затѣмъ стала большими каменными кругами прорѣзать залитый солнечнымъ свѣтомъ воздухъ. Это былъ орелъ, медленно и величественно парившій надъ скалами. Сперва онъ былъ на недостижимой высотѣ и чуть различался глазомъ, но затѣмъ постепенно сталъ спускаться все ниже и ниже. Ботъ онъ сталъ облетать снѣжныя вершины, а потомъ внезапно стрѣлою ринулся внизъ и исчезъ между окалъ.

Глаза Зигберта были словно прикованы къ этому полету орла; онъ повидимому совершенно забылъ, что былъ не одинъ, и словно пробудился отъ сна, когда Адріанъ внезапно сказалъ:

— Ахъ, если бы мнѣ удалось когда нибудь подстрѣлить этого паренька!

— Кого? Орла? Неужели вы хотѣли застрѣлить эту роскошную птицу?

— Ну, конечно! Я какъ же иначе?

Въ этомъ вопросѣ слышалось искреннее удивленіе.

Зигбертъ опомнился и, проведя рукой по лбу, произнесъ:

— Акъ, да, конечно! вѣдь для васъ орелъ — охотничья добыча, и только. Я же при его полетѣ думалъ о совсѣмъ другомъ.

— Я уже давно намѣтилъ его себѣ, — равнодушно произнесъ Адріанъ, — но никакъ не могу попасть въ него. Его гнѣздо тамъ, наверху, на Эгидіевой скалѣ, тамъ же у него есть птенецъ, но ни до птицы, ни до гнѣзда не добраться.

— Я думаю, — произнесъ Зигберть, послѣдовавъ своимъ взглядомъ по указанному горцемъ направленію и смѣривъ имъ головокружительную высоту, на которой глазъ не различалъ ничего, кромѣ разорванныхъ каменныхъ массъ. — Значитъ, тамъ, подъ самыми высокими зубцами Эгидіевой стѣны? Да, туда можно подняться лишь на крыльяхъ.

— Только на крыльяхъ? — повторилъ Адріанъ съ короткимъ смѣхомъ. — Ну, при нуждѣ я взобрался бы туда и безъ крыльевъ и давно сдѣлалъ бы попытку къ этому, если бы не…

Однако онъ внезапно прервалъ фразу и замолкъ.

— Надѣюсь, вы не пойдете на такое безуміе! — съ неудовольствіемъ воскликнулъ молодой художникъ, — И зачѣмъ? Только ради пустого хвастовства?

Адріанъ упрямо откинулъ голову назадъ.

— Зачѣмъ? Ну, такъ какъ никто другой не осмѣливается, я и хотѣлъ бы попытаться сдѣлать это. Но не безпокойтесь, господинъ Зигберть, я не пойду туда наверхъ, и по всей вѣроятности никто другой не рискнетъ завладѣть этимъ гнѣздомъ.

— Вѣдь это значило бы сознательно рисковать жизнью, — серьезно произнесъ Зигберть, — намѣренно идти на то, чтобы сорваться. Вѣдь Эгидіева стѣна видимо уже для многихъ была роковой; это ясно по кресту, стоящему на ея вершинѣ.

Дѣйствительно на свѣжей зелени горныхъ склоновъ выдѣлялся темный крестъ; очевидно онъ былъ значительной величины, такъ какъ даже отсюда, снизу, былъ ясно виденъ.

Адріанъ тоже взглянулъ туда; онъ снялъ ружье съ плеча и, разглядывая его стволъ, произнесъ:

— Этотъ крестъ стоить пожалуй уже болѣе тридцати лѣтѣ и является просто отличительнымъ знакомъ горы; его поставилъ крестьянинъ, которому принадлежатъ тѣ горные склоны. Ничего иного этотъ крестъ не обозначаетъ.

— Но вѣдь кто-то упалъ съ горъ на этомъ мѣстѣ; я ясно припоминаю, что слышалъ объ этомъ.

— Можетъ бытъ! — лаконически произнесъ Адріанъ

Зигбертъ удивленно взглянулъ на него.

— Да вѣдь вы же должны знать это; говорятъ, это случилось лишь нѣсколько лѣтъ тому назадъ. Правда, объ этой исторіи я слышалъ лишь мелькомъ. Кто же былъ тотъ несчастный?

— Кто же иначе, какъ не браконьеръ, — холодно замѣтилъ Адріанъ.

— Тамъ, на такой высотѣ? — съ сомнѣніемъ спросилъ Зигбертъ

— Да что же тутъ удивительнаго? Лѣсъ доходитъ до предгорья, а тутъ какъ разъ начинается Эгидіева стѣна. Всякій, кто въ поспѣшности и темнотѣ собьется съ дороги, непремѣнно свалится. Но вы, кажется, уже кончили свой; рисунокѣ, господинъ Зигбертъ, и я вамъ больше не нуженъ?

— Нѣтъ. — привѣтливо отвѣтилъ молодой человѣкъ. — Благодарю васъ, Адріанъ.

— Ну, такъ я пойду. Храни васъ Богъ! — и, сказавъ это, Адріанъ перекинулъ ружье за плечо, прощаясь приподнялъ шляпу, а затѣмъ тотчасъ же исчезъ между деревьями.

Зигбертъ остался одинъ. Онъ прислонилъ голову къ стволу дерева и закрылъ глаза, словно его ослѣплялъ солнечный свѣтъ, золотымъ потокомъ разливавшійся по горнымъ лугамъ. Глубокая тишина, дарившая кругомъ, располагала къ мечтанью, но молодой человѣкъ предавался вовсе не пріятнымъ грезамъ. На его лицѣ виднѣлась болѣзненная черточка огорченія, а губы были такъ плотно прижаты одна къ другой;словно хотѣли сдержать тайное горе, рвавшееся наружу.

Внезапно тишину лѣса нарушилъ громкій разговоръ, послышавшійся совсѣмъ близко. Зигбертъ вздрогнулъ, быстро закрылъ альбомъ своихъ набросковъ, остававшійся еще открытымъ, и поднялся. Между тѣмъ разговаривавшіе вышли изъ лѣса. Черезъ лугъ быстро шелъ маленькій полный господинъ, на которомъ модный костюмъ туриста казался нѣсколько страннымъ, а за нимъ слѣдовала маленькая худая дама; она раскрыла надъ собой громадный дождевой зонтикъ, должно быть, чтобы защититься отъ дождевыхъ капель, все еще падавшихъ съ деревьевъ; за нею шла молоденькая дѣвушка въ элегантномъ городскомъ туалетѣ. Господинъ подошелъ къ Зигберту, остановился предъ нимъ и, возмущенно всплеснувъ руками, воскликнуль:

— Зигбертъ! Да возможно ли это? Ты и вправду здѣсь, на краю лѣса, въ этой сырости? И что это значитъ? Ты убѣжалъ тайкомъ, никому не сказавъ ни слова? Мы искали тебя цѣлый часъ.

— И ты сидѣлъ тамъ, на сыромъ мху? — возмущенно вмѣшалась дама. — Тебя ни на минуту нельзя отпускать изъ глазъ. Да вѣдь изъ-за этой неосторожности ты схватишь лихорадку, можешь даже умереть.

Зигбертъ попытался защищаться, но ему не дали сказать ни слова, такъ какъ на него съ обѣихъ сторонъ посыпался градъ упрековъ, который невозможно было остановить. Видя это, онъ и не пытался прервать этотъ потокъ; очевидно онъ по одыту. зналъ, что все будетъ безполезно, но на его. лицѣ яснѣе прежняго выступило выраженіе усталости и муки.

Между тѣмъ молодая дѣвушка схватила его альбомъ и, перелистывая его, съ удивленіемъ воскликнула:

— Да вѣдь это — Адріанъ Тухнеръ. Потокъ словъ, изливавшійся на голову Зигберта со стороны мужчины и дамы, прервался; они обернулись и принялись разглядывать рисунокъ и критиковать его. Увы, критика оказалась очень неблагопріятной.

— На самомъ дѣлѣ Адріанъ Тухнеръ! — произнесъ толстякъ. — Ну, могу сказать, у тебя изумительно изящный вкусъ, разъ ты, запечатлѣваешь своимъ карандашомъ такія висѣльническія. физіономіи! Пожалуй ты еще расчитываешь использовать эту фигуру бандита для какой либо своей картины? Нечего сказать, хорошенькая вещица вышла бы!

— И ты былъ здѣсь, въ глубинѣ лѣса, одинъ съ этимъ ужаснымъ человѣкомъ? — воскликнула дама. — Господи, Боже мой! Я дрожу отъ ужаса при одной только мысли объ этомъ! Впрочемъ у тебя какая-то особенная любовь къ этому Тухнеру, и онъ ходитъ за тобой шагъ за шагомъ. Но очевидно намъ придется пережить что нибудь ужасное! Повѣрь, когда нибудь онъ нападетъ на тебя, убьетъ, ограбитъ…

— Но послушай, милая мама, что за выгода была бы для Адріана напасть на меня! — прервалъ Зигбертъ этотъ нотокъ мрачныхъ предсказаній. — Вѣдь онъ знаетъ, что я не ношу при себѣ ничего цѣннаго, а сверхъ того это — вовсе не бродяга, падкій до приключеній; нѣтъ, его вездѣ знаютъ, и онъ даже осѣдло живетъ здѣсь.

— Но вѣдь всѣ избѣгаютъ его, какъ сатаны. Очевидно за, этимъ парнемъ числится что нибудь дурное, въ этомъ нельзя сомнѣваться. Только никто не хочетъ здѣсь откровенничать предъ нами, чужаками. Разъ навсегда запрещаю тебѣ, Зигбертъ, близкое общеніе съ этой дрянью. Поищи себѣ моделей въ нашемъ кругу; въ немъ у тебя не будетъ недостатка въ достойныхъ образцахъ.

Сказавъ это, толстякъ выпрямился во весь свой — правда, очень незначительный — ростъ, а его самоувѣренная мина, равно какъ и взглядъ, скользнувшій но дамѣ и барышнѣ, ясно говорили о томъ, что молодому человѣку незачѣмъ далеко ходитъ за этими «достойными образцами».

— А знаете, Зигбертъ на-дняхъ говорилъ мнѣ, что въ нашихъ кругахъ нѣтъ интересныхъ фигуръ, — очень возбужденно заявила молодая дѣвушка. — Ему вообще скучно среди насъ, и онъ пользуется каждымъ случаемъ, чтобы ускользнуть. Предоставь ему, папа, его любимые этюды. Если они приводятъ его къ подобнымъ знакомствамъ, тѣмъ хуже для него.

— Фрэнци права, — торжественно произнесъ толстякъ. — Я уже нѣсколько времени тому назадъ замѣтилъ, что твой талантъ, Зигбертъ, принимаетъ до крайности, сомнительное направленіе. Ты удаляешься отъ идеаловъ, а это — первый шагъ къ гибели. Ты обратишься къ современному рѣзкому реализму, онъ засосетъ тебя, и ты погибнешь.

Дѣйствительно предъ молодымъ художникомъ раскрылась полная ужаса перспектива. Къ счастью дальнѣйшее размалевыванье ея было прервано тѣмъ, что въ этотъ моментъ изъ лѣса появилась другая компанія. Она состояла изъ старика благородной внѣшности, шедшаго подъ-руку съ барышней; съ другой стороны его шелъ еще одинъ господинъ. Это былъ еще довольно молодой человѣкъ съ очень свѣтлыми волосами; по всей внѣшности сразу же можно было признать въ немъ, англичанина; онъ могъ бы казаться очень пріятнымъ, если бы нѣкоторая холодность и чопорностъ не придавали ему высокомѣрія, что дѣйствительно очень непріятно. Прибытіе этихъ незнакомцевъ положило конецъ семейной сценѣ; карательная проповѣдь замолкла, и родители Зигберта и Фрэнци поспѣшили съ величайшей любезностью привѣтствовать пришедшихъ; что касается Зигберта, то онъ, лишь холодно поклонившись, молча отошелъ въ сторону.

II.

«А, господинъ президентъ фонъ Ландекъ», «Здравствуйте, ваше превосходительство!», «Здравствуйте, мадемуазель!», «Вы уже гуляли и сэръ Конуэй тоже?» — раздались восклицанія.

Сэръ Конуэй счелъ снова нужнымъ отвѣтить на привѣтъ, хотя президентъ сдѣлалъ это вѣжливо, но все-таки съ нѣсколько холодной сдержанностью.

— Мы были въ лѣсу, — отвѣтилъ онъ. — Моя дочь непремѣнно пожелала насладиться дивнымъ утромъ, наконецъ-то наступившимъ послѣ столь долгаго промежутка. А вы, кажется, сдѣлали то же самое, господинъ бургомистръ? вы тоже гуляете со своими?

— Мы только разыскивали своего Зигберта, — объяснилъ бургомистръ. — Онъ вдругъ исчезъ, и мы не имѣли даже представленія о томъ, куда онъ дѣвался. Къ счастью кто-то видѣлъ, что онъ отправился по дорогѣ въ лѣсъ, и вотъ…

— Вы, само собой разумѣется, со всѣмъ семействомъ пошли за нимъ, — докончилъ президента, на губахъ котораго заиграла легкая ироническая улыбка.

— Конечно, ваше превосходительство, тотчасъ же! И гдѣ же мы нашли его? Здѣсь, въ лѣсу, на сыромъ лугу, гдѣ онъ провелъ все утро въ туманѣ, тогда какъ докторъ категорически рекомендовалъ ему быть осторожнымъ и беречь себя. Да, бѣда съ сыновьями, когда они уже выросли, ваше превосходительство, а мой сынъ всегда дѣйствуетъ по своему усмотрѣнію.

— Вѣдь господинъ Гольмъ, кажется, — вашъ пріемный сынъ? — произнесла барышня, дочь президента, причемъ ея взглядъ скользнулъ по Зигберту, который все еще стоялъ въ сторонѣ, ни словомъ не принявъ участія въ разговорѣ.

— Совершенно вѣрно, мадемуазель, но я всегда смотрѣлъ на него, какъ, на родного сына. Съ того момента, какъ я принялъ его въ свой домъ бѣднымъ сиротою, онъ пользовался одинаковыми нравами съ моимъ роднымъ ребенкомъ. Могу похвастать, что я первый открылъ въ немъ талантъ и добился того, что послѣдній былъ признанъ. Зигбертъ былъ бы не первымъ геніемъ, погибшимъ изъ-за ограниченности средствъ къ жизни; но я вырвалъ его изъ такихъ тяжелыхъ условій. Я ничего не жалѣлъ на его образованіе; онъ пробылъ два года въ Берлинѣ и пользовался тамъ уроками нашихъ знаменитѣйшихъ художниковъ. Зато теперь онъ самъ сталъ художникомъ, имѣющимъ предъ собою блестящую будущность.

— Папа, прошу тебя! — вмѣшался Зигбертъ.

Его прежде очень блѣдное лицо покрылось яркимъ румянцемъ, а нервное подергиванье губъ могло бытъ вызвано какъ безтактнымъ упоминаніемъ о его бѣдности, такъ и не менѣе безтактными похвалами его пріемнаго отца.

— Не перебивай меня! — съ достоинствомъ произнесъ тотъ. — Ты — художникъ, предъ тобою выдающаяся будущность, но у тебя не, хватитъ мужества, увѣренности въ самомъ себѣ. Развѣ не хвалятъ твоихъ картинъ въ Визенгеймѣ, не восхищаются ими? Развѣ ты не посылаешь ихъ даже на выставку въ Берлинъ? И если онѣ тамъ пока не встрѣчаютъ достойной ихъ оцѣнки, то причиной этого являются зависть, нерасположеніе къ тебѣ твоихъ коллегѣ, не желающихъ дать расцвѣсти юному таланту.

— У господина Гольма дѣйствительно очень милый таланта, — сказалъ президентъ, но было очевидно, что произнести эту холодную похвалу его заставило лишь состраданіе къ молодому человѣку, явно испытывавшему тяжелое мученіе отъ словъ своего пріемнаго отца.

— Большой талантъ, ваше превосходительство, большой! — поправила супруга послѣдняго. — Нашъ Зигбертъ уже съ дѣтства считается вундеркиндомъ. Да впрочемъ вы видѣли его наброски и этюды. Правда, мы лично не со всѣми изъ нихъ согласны. Вотъ напримѣръ онъ зарисовалъ Адріана Тухнера, этого ужаснаго человѣка…

— Адріана Тухнера? — живо воскликнула барышня. — Это — очень интересная личность. Позвольте мнѣ взглянуть на рисунокъ?

Бургомистръ и его супруга смущенно переглянулись, когда «висѣльническая физіономія» была названа интересной. Зато Франки съ полной готовностью исполнила желаніе барышни и, лично принеся альбомъ, раскрыла его.

Только теперь, когда она находилась рядомъ съ дочерью президента, можно было ясно видѣть, насколько незначительна ея фигура. Она была маленькаго роста, но обладала свѣжимъ, полнымъ личикомъ, свѣтлыми волосами и глазами и вслѣдствіе этого была въ сущности хорошенькой дѣвушкой. Однако, несмотря на это и на свой очень элегантный туалетъ, Фрэнци чрезвычайно много теряла рядомъ съ высокой, стройной фигурой дочери президента, хотя и одѣтой въ простой домашній костюмъ. Легкая соломенная шляпа оттѣняла ея лицо, которое, благодаря своей строгой, черезчуръ правильной красотѣ, могло бы казаться даже холоднымъ, если бы ему не придавали жизни и выраженія большіе блестящіе глаза. Вмѣстѣ съ тѣмъ во всей ея манерѣ держаться проявлялась та благородная увѣренность въ себѣ, которую накладываетъ на человѣка жизнь въ большомъ свѣтѣ, между тѣмъ какъ въ каждой черточкѣ Франциски виднѣлась жительница скромнаго провинціальнаго городка. Правда, во всемъ существѣ мадемуазель фонъ Ландекъ была видна такая же, какъ и у ея отца, сдержанность по отношенію къ своимъ спутникамъ, но она тотчасъ же исчезла въ тотъ момента, когда молодая дѣвушка съ нескрываемымъ интересомъ принялась разглядывать рисунокъ.

— Но это схвачено удивительно! — воскликнула она. — Я даже и представитъ себѣ не могла, что можно вложить столько жизни въ простой набросокъ! Посмотри-ка, папа!

Зигбертъ лишь на одинъ моментъ поднялъ свой взглядъ, но затѣмъ опять опустилъ его, однако все же можно было замѣтитъ, что онъ съ напряженнымъ вниманіемъ сталъ слѣдить за дальнѣйшимъ разговоромъ.

— Правда, изумительно! — произнесъ президентъ, кинувъ однако лишь равнодушный взглядъ на рисунокъ.

Сэръ Конуэй, до сихъ поръ не принимавшій никакого участія въ разговорѣ и всей своей внѣшностью ясно говорившій, насколько все это для него скучно, теперь тоже снизошелъ до того, что кинулъ бѣглый взглядъ на рисунокъ, находившійся въ рукахъ барышни фонъ Ландекъ. Послѣдняя спросила его:

— Не правда ли, вѣдь вы тоже признаете это лучшимъ изъ всего того, что нарисовалъ здѣсь господинъ Гольмъ?

Англичанинъ очевидно даже не помнилъ всѣхъ остальныхъ рисунковъ Зигберта, просмотрѣть которые его заставилъ нѣжный папаша художника, однако изъ вѣжливости къ барышнѣ выразилъ свое согласіе молчаливымъ кивкомъ головы.

— Правда? — произнесъ бургомистръ. — Ну, Зигбертъ, ты можешь гордиться похвалой изъ такихъ устъ. Вѣдь мадемуазель фонъ Ландекъ — такая художница…

— Я — лишь диллетантка, — прервала его барышня, спокойно отстраняя отъ себя комплиментъ. — Я занимаюсь рисованіемъ только для собственнаго удовольствія и никогда не выставляла своихъ работъ на судъ публики.

— Александрина сразу же уяснила себѣ размѣры своего таланта, — произнесъ президентъ. — Было бы хорошо, если бы каждый поступалъ такъ же. Тогда не было бы у насъ такъ много посредственностей съ безграничными требованіями.

Лицо Зигберта ярко вспыхнуло при этихъ словахъ, его же родители, и но предполагавшіе, что эти слова относятся именно къ нему, поспѣшили выразитъ свое согласіе съ замѣчаніемъ Ландена.

Александрина все еще держала въ рукахъ рисунокъ, и въ ея голосѣ послышалось легкое смущеніе, когда она обратилась къ молодому художнику съ вопросомъ:

— Вы по всей вѣроятности предполагаете использовать этотъ набросокъ для картины? Правда, рисунокъ и самъ по себѣ уже интересенъ.

Какъ ни бѣгло брошена была эта фраза, все-таки въ ней чувствовалось полувысказанное желаніе. Конуэй услыхалъ это и съ необычной живостью произнесъ:

— Господинъ Гольмъ по всей вѣроятности не придаетъ большой цѣны бѣглому наброску, тѣмъ болѣе что можетъ тотчасъ же возстановить его. Если бы онъ передалъ его мнѣ, то я съ удовольствіемъ…

— Очень сожалѣю, сэръ Конуэй, — перебилъ его Зигбертъ, и его обычно мягкій голосъ прозвучалъ въ этотъ моментъ почти до крайности рѣзко. — Мнѣ этотъ этюдъ очень нуженъ, а потому я никакъ не могу отдать его.

Этотъ отказъ видимо очень не понравился англичанину — по крайней мѣрѣ онъ окинулъ молодого человѣка невѣроятно высокомѣрнымъ и презрительнымъ взглядомъ и чуть замѣтно пожалъ плечами. Однако Александрина крѣпко сжала губы, быстро подложила рисунокъ къ другимъ, находившимся въ альбомѣ, возвратила послѣдній Францискѣ и обратилась къ отцу:

— Намъ нужно поторопиться, папа, если мы хотимъ во-время быть на станціи и лично встрѣтить профессора.

Президентъ, взглянувъ на часы, отвѣтилъ:

— И правда пора. Мы ждемъ одного друга изъ Берлина; онѣ выразилъ намѣреніе навѣстить насъ здѣсь, въ горахъ, и пріѣзжаетъ какъ разъ сегодня… До свиданья, господа!

Онъ поклонился такъ же вѣжливо и холодно, какъ и раньше, подалъ дочери руку и направился по лѣсной тропинкѣ. Конуэй присоединился къ нимъ.

Едва они удалились, надъ бѣднымъ Зигбертомъ разразилась буквально-таки гроза.

— Я просто не знаю, что мнѣ и думать о тебѣ! — воскликнулъ бургомистръ. — Да у тебя прямо-таки нѣтъ ни такта, ни знанія правилъ жизни! Развѣ ты не видѣлъ, что фрейлейнъ фонъ Ландекъ пожелала имѣть твой рисунокъ и что только изъ-за этого сэръ Конуэй такъ старался?

Зигбертъ повидимому даже и не слушалъ; онъ неподвижно слѣдилъ глазами за удалявшимися. Однако теперь онъ обернулся и возразилъ со вспыхнувшимъ въ немъ упрямствомъ:

— Да, я видѣлъ это, но не хотѣлъ, чтобы рисунокъ остался въ его рукахъ.

— Ты не хотѣлъ этого? — повторилъ его пріемный отецъ. — Впрочемъ развѣ ты вообще хоть когда либо желалъ чего нибудь разумнаго? Благодаря настоящему путешествію мы познакомились съ этимъ господиномъ фонъ Ланденомъ. Это — въ высшей степени аристократическое знакомство! Онъ — оберъ-президентъ, тайный совѣтникъ, а такъ какъ его дочь — художница, то для тебя создался прямой путь къ сближенію съ ними. Вмѣсто этого ты самымъ непонятнымъ образомъ держишься въ сторонѣ и мѣшаетъ нашимъ дружескимъ отношеніямъ съ ними.

— Прости, папа, — горько замѣтилъ Зигбертъ, — по-моему, скорѣе самъ президентъ отстраняется отъ этого. Онъ чаще, чѣмъ нужно, даетъ намъ чувствовать, что онъ — дворянинъ, его превосходительство; что же касается этого Конуэя, то его невниманіе граничитъ съ оскорбленіемъ.

Послѣднія слова Зигберта были приняты его пріемными родителями за личное оскорбленіе. На молодого человѣка опять обрушился удвоенный потокъ упрековъ, причемъ ему были поставлены на видъ и его «смѣшная щепетильность», и «отсутствіе такта», и «упрямство». Однако Зигбертъ уже давно отказался отъ послѣдняго и впалъ въ свою прежнюю усталую, безжизненную молчаливость.

Этой сценѣ положила конецъ Фрэнци.

— Ну, пойдемъ, папа! — съ видимымъ недовольствомъ сказала она, — мнѣ кажется, мы уже достаточно долго пробыли изъ-за Зигберта въ этомъ сыромъ лѣсу. Я рискую окончательно испортить свой туалетъ, да сверхъ того здѣсь, въ этомъ одиночествѣ, гдѣ ни души не видно, смертельно скучно.

Родители признали, что Франциска права, и вся семья двинулась въ обратный путь, Зигбертъ медленно пошелъ за нею, но на опушкѣ лѣса остановился и взглянулъ на Эгидіеву стѣну. Орелъ опять кружилъ надъ скалами, свободно и величественно паря въ золотистомъ солнечномъ сіяніи, а въ глазахъ молодого человѣка, съ мучительной тоской и завистью слѣдившаго за этимъ полетомъ, можно было ясно прочесть тѣ слова, которыя тихо слетали съ его устъ:

— Господи, какъ тяжело быть въ плѣну!

III.

На террасѣ большой гостиницы, внесшей съ собою въ тишину горъ всю роскошь и шумъ путешествій, сидѣли президентъ фонъ Ландекъ, его дочь и ихъ гость, согласно уговору, прибывшій сюда вчера. Это былъ уже шестидесятилѣтній старикъ, но вся его внѣшность была еще проникнута почти юношеской свѣжестью и оживленностью. Сѣдые волосы окружали его высокій, красивый лобъ и выразительное, характерное лицо, а большіе синіе глаза были ясны и сверкали юношескимъ огонькомъ. Онъ былъ занятъ оживленнымъ разговоромъ со своими собесѣдниками, но въ этотъ моментъ какая-то тѣнь легла на его лобъ, и онъ быстро, съ недовольствомъ воскликнулъ:

— Я уже съ самаго начала предвидѣлъ, что все такъ и будетъ. Онъ не захотѣлъ слушаться, ну, пусть и терпитъ на себѣ всѣ послѣдствія этого. Между нами все кончено.

— Но что именно сдѣлалъ вамъ молодой Гольмъ, господинъ профессоръ, что вы такъ гнѣваетесь на него? — спросила Александрина Ландекъ.

— Что сдѣлалъ? Ничего! Вотъ именно въ томъ-то и дѣло, что онъ ничего не сдѣлалъ, когда необходимо было сдѣлать что нибудь. Цѣлыхъ два года онъ былъ въ моихъ рукахъ, и я надѣялся сдѣлать изъ него что либо, но какъ разъ въ то время, когда Гольмъ изучилъ все, что вообще можно изучить въ нашемъ искусствѣ, когда ему необходимо было бы пойти въ міръ, чтобы самому посмотрѣть на все своими глазами, начать творить самостоятельно, этому нелѣпому его родителю взбрело въ голову вызвать юношу назадъ въ Визенгеймъ, чтобы онъ тамъ развивалъ свой талантъ на пользу и удовольствіе самого этого господина бургомистра и его почтенной семейки. Да, бѣднягу вызвали въ Визенгеймъ, это жалкое мѣстечко, лежащее въ забытомъ Богомъ уголкѣ вселенной и не отмѣченномъ ни на одной географической картѣ, туда, куда не попадаетъ ни одинъ разумный человѣкъ! И вотъ тамъ-то долженъ существовать молодой художникъ, болѣе чѣмъ кто либо другой! имѣющій право на жизнь, тамъ долженъ онъ создать что либо настоящее! Все это было бы смѣшно, если бы не было столь ужасно! Но конечно послушный сынъ послѣдовалъ этому призыву.

— Очевидно молодому человѣку ничего иного и нельзя было сдѣлать, — замѣтилъ Ландекъ. — Вѣдь онъ повидимому вполнѣ зависитъ отъ своего пріемнаго отца, а если бы тотъ лишилъ его своей поддержки…

— А я-то на что? — перебилъ его профессоръ. — Я еще не оставлялъ безъ помощи ни одного изъ своихъ учениковъ, а по отношенію къ Гольму рѣшительно не сдѣлалъ бы этого! Я вступилъ тогда въ разговоръ съ этимъ юношей и наговорилъ ему Богъ знаетъ чего! Я выяснилъ ему, что онъ уничтожаетъ себя для искусства, идетъ, такъ сказать, на самоубійство, отправляясь въ этотъ Визенгеймъ какъ разъ въ моментъ перелома своей жизни, что онъ вообще долженъ разорвать со всѣмъ филистерствомъ, державшимъ его на поводу съ самой ранней1 его юности. Я предложилъ ему средства для поѣздки въ Италію ради усовершенствованія его таланта, буквально навязывалъ ихъ ему, но все было напрасно. Гольмъ вбилъ себѣ въ голову, что разъ тѣ люди приняли его къ себѣ маленькимъ бѣднымъ мальчикомъ и воспитали его, то онъ обязанъ по ихъ волѣ хотя бы совершенно погубить и себя, и всю свою будущность. Въ концѣ концовъ я потерялъ терпѣніе и предложилъ ему сказать свое «да» или «нѣтъ». Я прямо сказалъ ему, что между нами все будетъ копчено, если онъ не послушаетъ разумныхъ доводовъ. Но, несмотря на все это, онъ уѣхалъ и на самомъ дѣлѣ погибъ со своимъ талантомъ.

— А у него дѣйствительно былъ талантъ? — съ сомнѣніемъ спросилъ Ландекъ. — Тѣ его работы, которыя я видѣлъ до сихъ поръ, по-моему, не выходятъ изъ ряда посредственностей.

— То, что выставилъ онъ на послѣдней выставкѣ, было даже ниже посредственности, — пробурчалъ профессоръ, — а все же мнѣ и сегодня еще больно, что для меня погибъ этотъ мой ученикъ.

— А вѣдь вы — строгій учитель! — съ легкимъ вздохомъ сказала Александрина. — Это я на себѣ узнала, несмотря, на долголѣтнюю дружбу, связывающую васъ съ моимъ отцомъ. Вы безжалостно заперли предо мною святая святыхъ искусства и направили меня лишь къ преддверію его.

Художникъ посмотрѣлъ на свою хорошенькую ученицу и серьезно отвѣтилъ ей:

— Поблагодарите меня, Александрина, за то, что я избавилъ васъ отъ. безполезной борьбы изъ-за награды, которая вамъ не была суждена. Рано или поздно вы все равно сами признали бы, что вашъ талантъ даетъ вамъ право лишь на дилетантство. Но съ Зигбертомъ дѣло обстояло иначе; въ немъ была искра, зажигающая пламя въ святая святыхъ, онъ могъ выдвинуться, и вотъ именно за то, что, не взирая на это, изъ него ничего не вышло, я съ удовольствіемъ свернулъ бы шею этому господину, владыкѣ Визенгейма и всѣмъ его согражданамъ.

Оба слушателя профессора громко разсмѣялись, услышавъ о такомъ желаніи, а затѣмъ президентъ спросилъ:

— А вы-то лично знаете бургомистра Эггерта?

— Нѣтъ, я не имѣю ни малѣйшаго желанія познакомиться съ нимъ.

— Ну, врядъ ли вамъ удастся избѣгнуть этого. Онъ уже конечно узналъ, что вы здѣсь, и не упустить такой знаменитости, какъ вы! Этотъ господинъ немного навязчивъ, и намъ часто бываетъ не легко избавиться отъ его общества и бесѣды.

— Зато его пріемный сынъ удивительно сдержанъ, — замѣтила Александрина. — Живя въ одной и той же гостиницѣ, мы уже цѣлыхъ три недѣли ежедневно видимся съ нимъ, но при каждомъ случаѣ онъ избѣгаетъ насъ, и я слышала отъ него лишь самыя обыкновенныя фразы, обязательныя по правиламъ вѣжливости.

Въ этихъ словахъ чувствовалось недовольство, даже раздраженіе, а небольшая складка, появившаяся между тонкими бровями барышни, позволяла судить о томъ, что она настроена достаточно немилостиво по отношенію къ Гольму.

Профессоръ, утвердительно кивнувъ головой, произнесъ:

— Да, онъ постоянно былъ робкимъ, глупымъ юнцомъ, а въ Визингеймѣ врядъ ли научился многому, что нужно въ жизни. Но оставимъ эту исторію въ покоѣ, она достаточно напортила мнѣ крови уже-тогда, четыре года тому назадъ. Я пройду, на лѣсную дорогу, которую вы такъ расхвалили мнѣ, Александрина; какъ разъ достаточно еще времени на то, чтобы до обѣда сдѣлать такую прогулку.