Морлоки

Морлоки

Человек разделился к этому времени на два различные вида живых существ… Изящные дети Верхнего Мира не были единственными потомкам нашего поколения. Подобно карловингским королям, "элои" переродились в прекрасные ничтожества. Они все еще, по старой памяти, владели поверхностью земли, тогда как "морлоки", жившие в продолжение бесчисленных поколений под землей, стали в конце концов совершенно неспособны выносить дневной свет. Но ясно, что первоначальные отношения двух классов сделались уже обратными. Неумолимая Немезида неслышно приближалась к изнеженным счастливцам. Века назад человек лишил своего ближнего довольства и солнечного света, а теперь этот ближний возвращался назад совершенно переменившимся! Г. Д. Уэллс, "Машина времени».

I.

— Вхожу это я в сей кабачец, вижу — прекрасный юноша смотрит в окно, и тень мировой скорби омрачила благородное чело… Кто бы это мог быть? Моментально соображаю: это он!.. Эх, юность, юность! Выпьем, молодой коллега, за юность! — и, не обращая внимания на то, что перед его собеседником стоял только стакан остывшего чаю, Кружилин повторил: — выпьем! — залпом опрокинул стакан вина, крякнул и заговорил опять: — К Ременникову приглашены?

— Приглашен.

— Ну, вот и великолепно! Совсем, как Чацкий — с корабля на бал… Не предстоит ли и вам, милый юноша, испытать здесь в некоторой степени «горе от ума»?.. А?.. — и Кружилин добродушно засмеялся.

— Пожалуй, — тихо отозвался молодой человек.

И оба задумались. Впрочем, Кружилин, может быть, ни о чем не думал, а просто в угрюмом молчании уставился в бутылку с вином — привычка старого пьяницы. Но его собеседник думал тревожную и сложную думу.

Все было странно и неожиданно. Все было ново и таинственно. И еще больше сюрпризов ждало его впереди, потому что в новую жизнь он еще не вступил, а только стоял на пороге ее.

В течение дня Василий Ильич Караваев, молодой горный инженер, приглашенный на службу иностранной компанией каменно-угольных копей, успел осмотреть городок, разросшийся вблизи рудников и рельсопрокатного завода; посетил самый завод, рабочие казармы, больницу; познакомился кое с кем на заводе и в городе, но в своем руднике побывать не успел и с теми людьми, с которыми ему придется вместе жить и работать, не познакомился. Только с главным инженером, Ременниковым, поговорил по телефону, да здесь, в этом ресторанчике, куда он забрел уже под вечер, столкнулся с одним из своих сослуживцев Кружилиным. Василий Ильич испытывал странное волнение у преддверья той деятельности, к которой он давно готовился и о которой мечтал. Здесь, в этом грязном, закоптелом городке, ему показалось, что он сделал легкомысленный и преступный шаг; что он берет на себя непосильную задачу; что он растерял все свои познания, даже не имел их никогда; что слепой берется он вести пятитысячную толпу по пещере западней! Было страшно, и приходилось бодрить себя, вызывая мысли о служении идее, об открывшейся перед ним возможности общения с рабочими, применения своих теорий на деле…

— Который час? — прервал его думу Кружилин.

— Восьмой.

— Значит, едем?

— Что вы! Еще успеем! — возразил Караваев.

— Струсили? — лукаво улыбнулся Кружилин. — Ничего, юный друг мой! Не смотрите вы так серьезно вглубь вещей!.. У нас край бодрости и легкомыслия… Плюньте на философию и вдыхайте волны жизни, как сказал бы поэт… А ехать надо. Ведь мы здесь не в России…

— Как не в России?

— Это, конечно, не в прямом смысле… Не совсем в России, хотел я сказать… Наши почтенные хозяева, сыны сурового Альбиона и деловой Бельгии, любят аккуратность!

Они вышли из ресторана. День кончался. Закрывались магазины. Торопливо проходили приказчики и купцы. Внезапно в эту деловую суету ворвались пьяные крики и ругань: проходила группа шахтеров. Потом с протяжным завыванием сирены пронесся роскошный автомобиль. Фонарей не было, да они и не нужны были. Всю ширь неба охватило зарево заводских труб. И так странно, так ново было для Василия Ильича все, что творилось вокруг него, что казалось ему сказкой, картиной на экране кинематографа.

— Ну-с, для мечтаний вам предоставляется полчаса езды, а стоять тут некогда! — слова встревожил его думу Кружилин.

Они уселись в коляску. Была зима, но ехали на колесах, так как санный путь в том году продержался не более двух недель. По зыбкой дороге лошади шли тяжело, коляска переваливалась со стороны в сторону, грозя ежеминутно вывалить седоков.

Городок кончился в нескольких шагах от ресторана, из которого они вышли, и дорога шла полем. Но поле не было безлюдным. Сзади настигало их заводское зарево, и через каждые несколько минут раздавался протяжный гул, похожий на гром, от впускаемой в жерла печей руды. Спереди, слева и справа светились вышки шахт. Жизнь бодрая, торопящаяся, жадная чувствовалась везде.

— Так всю ночь? — спросил Василий Ильич.

— Ночи, дни, годы… беспрерывно! — отозвался Кружилин.

У Караваева даже дыханье захватило. Что-то величественное было в этом неустанном напряжении, в этой неумирающей, неотдыхающей жизни! Смеющимися, как глаза ребенка, огненными точками глядели в темноту ночи окна высоких зданий. И отовсюду смотрели эти огненные глаза. Казалось, и там, за горизонтом, не было того места, где бы не смеялись они! Розовые струйки огненного дыма прорезали все небо, по временам сменяясь яркими языками пламени, рождающимися только для того, чтобы ужалить небо и мгновенно побледнеть, разлиться в розовом дыме. Тысячи звуков, обгоняющих друг друга, создавали беспрерывный шум. Как прибой моря, отчетливым и ровным дыханием, где-то совсем близко шумела паровая машина. С разных сторон из бесчисленных труб вырывались внезапные и резкие свистки. С визгливым шипением лилась где-то позади лавина растопленного металла. Грохотали по рельсам вагонетки. Казалось, сама земля, сама эта глубокая, вязкая грязь стонет; казалось, само небо ревет.

Было жутко и страшно с непривычки и в то же время лихорадочно весело. Не верилось, что не стихия, не божество и не дьявол, а человек производит этот шум, правит этим адом. Там, позади, дыханием тысячи дьяволов дышало огненное чудовище, и это чудовище было создано руками человека! Когда в институте Василий Ильич изучал строение всех этих доменных и коксовых печей, электрических и паровых двигателей, они представлялись ему мертвой вещью, которую он по своей воле может оживить, создать и уничтожить. Но вот они перед ним — живые. Жизнь, созданная человеком, разгорелась с такой чудовищной мощью, что он и еще сотни таких, как он, не в силах ее остановить. Разве человек теперь властвует над этими огнедышащими чудовищами, а не они над десятками тысяч? Разве не потому бодрствуют тысячи людей, что эти чудовища не знают сна, изнывают в подземных катакомбах, потому что «они» требуют пищи?

— Поэма! — воскликнул вдруг Кружилин.

Василий Ильич быстро повернулся к своему спутнику: как-то необычно восторженно для пьяного скептика прозвучало это восклицание. Кружилин был неузнаваем. Его глаза, всегда иронически прищуренные, были широко раскрыты и блестели лихорадочным блеском.

— Знаете, кто я? — энергически и нервно произнес он.

Караваев удивленно смотрел на него.

— Я — старая хавронья!

— Что это вы, Иван Иванович?

— Я — старая хавронья! Не возражайте! Лучше столкните меня, несчастного пьяницу, в грязь. Там настоящее мое место!..

Василий Ильич был так поражен этой внезапной переменой, что не задавал вопросов. Несколько минут оба молчали. Потом Кружилин заговорил спокойнее:

— Вы понимаете… Это тянется уже двадцать лет… Двадцать лет я смотрю на это непотухающее пламя и все не могу привыкнуть к нему. Ни одна поэма не волновала меня так, как эта… Это — высшее напряжение мощи и красоты… Смотрите! Разве это не божество, не дьявол?.. У, дьявол!.. И зачем вы, молодой, красивый, бодрый, зачем вы добровольно лезете в когти этого дьявола? Вы забудете свет, воздух, человека, родину, искусства… Всего он вас поглотит, всего!.. А потом, когда захотите вырваться из его когтей, вы не будете в силах освободиться от его чар… Да, от чар его, потому что он таинственной силой приколдовывает к себе!.. Вы посмотрите на меня! Я ненавижу себя за свою любовь к нему… Я рвусь от него… Я пить начал… В животное превратился… И все же люблю его!..

Василий Ильич смотрел на Кружилина, на искрящиеся трубы, слушал одновременно его искреннюю нервную речь и гул подземного и надземного труда. Он был оглушен, ослеплен всей массой новых впечатлений. Внезапный порыв к труду сменился почти паническим страхом, а вслед затем снова охватила все его существо какая-то лихорадочная, до тех пор неиспытанная, энергия.

Хотелось расспросить Кружилина, к которому он почувствовал теперь симпатию, обо всем, что его ждало: о начальстве, сослуживцах, рабочих.

Но в это время показалось высокое каменное здание и рядом с ним красивый одноэтажный дом с ярко освещенными окнами.

— Здесь? — спросил Караваев.

— Приехали! — ответил Кружилин.

Он закурил папиросу, разгладил большие отвислые усы, и лицо его приняло опять выражение насмешливое и слегка презрительное.

— Ну, вот, прекрасный юноша, мы у цели! Здесь вы увидите весь наш Олимп. И автор «поэмы» тоже здесь…

— Мистер Вильямс? — слегка волнуясь, спросил Караваев.

— Как же! Как же! — вылезая из экипажа, говорил Кружилин. — Субботы нашего почтеннейшего Семена Дмитриевича все посещают…

II.

Варвара Александровна Ременникова говорила Караваеву в шутливо-интимном тоне:

— Ну, скучать у нас не будете! Теперь уже здесь есть дамское общество. Им, нашим старикам, хуже пришлось!

Варвара Александровна указала глазами на группу мужчин, которые о чем-то беседовали в противоположном углу гостиной. Василий Ильич уже всех знал. Там, в той группе, были Семен Дмитриевич Ременников, невысокий, умеренно полный и весь, от головы до пяток, благообразный; высокий и худой мосье Турго, главный бухгалтер компании; доктор Кац и инженер Заблоцкий, огромный плечистый мужчина с мясистым лицом, выбритым по-актерски.

— Это — все наши «пионеры», как они себя называют, — продолжала хозяйка. — Они приехали сюда двадцать лет тому назад. И представьте положение! Одни мужчины! Только потом, когда начал разрастаться городок вокруг завода, появились евреи-купцы… Ну, вот, их дочки… Вот и все!

— Не забывайте «единственную», Варвара Александровна! — вставил Кружилин, который сидел рядом с Караваевым.

— Ах, эта «единственная» очень скоро выбыла из строя! — и Варвара Александровна кокетливо улыбнулась. — Да и то, какая я «барышня» была? Отец мой был сельский священник, а я босиком по полю бегала. Только благодаря отсутствию конкуренции за «барышню» сошла! — Варвара Александровна засмеялась и, обращаясь к Кружилину, сказала: — А ведь приятно, Иван Иванович, вспомнить молодость!

— Вам-то приятно! И почтеннейшему Семену Дмитриевичу тоже приятно… А нам не очень! — ответил Кружилин. — Нет, молодой друг, вы обратите внимание на этого человека, — Кружились указал на Ременникова. — Ну, просто счастливчик! Везет во всем!

— Вы не очень-то нападайте на Семена Дмитриевича! Ведь вы злой! — произнесла Ременникова, но было видно, что ей приятно, когда говорят про ее мужа.

— Еще бы, не злой! Нет вы послушайте, молодой коллега, — говорил Кружилин, — история невелика. Их было шесть. Она одна. Все влюблены. Я умудрился единственный… Всякий обозлится. И, главное, хитростью обошел! Понимаете… Решили жребий бросить. Написали записки: пять «нет», одну «да»… Все тянут, а он устраняется: «я, мол, не участвую». Ну, думаем, не интересуется, а через неделю — жених!.. А ведь счастливцем-то я был! Я, Иван Иванович Кружилин… Будешь тут зол!

Семен Дмитриевич, очевидно, почувствовал, что речь шла о нем, и своим мелким, торопливым шагом подошел к ним.

— О чем вы тут? — спросил он с живой радостью, которая переполняла все его существо.

Впрочем, ответа он не дождался; он и спрашивал не для того, чтобы получить ответ, а для того, чтобы что-нибудь сказать и, сказав, сейчас же забыть. В следующий момент он уже положил руку на плечо Караваева и быстро говорил:

— Ну, что, как? Немного освоились? Кстати, я забыл вам сказать раньше… Я получил письмо от моего друга, профессора Наитинова. Он пишет о вас и весьма вас хвалит. Я очень рад, что вы к нам приехали… Профессор Наитинов пишет, что вы пылки; но это ничего… недостаток, свойственный вашему возрасту… Чудак он, старик мой! Предупреждает меня, что вы «левый»! А кто же, позвольте вас спросить, теперь не «левый»? Я про себя скажу, я со школьной скамьи конституционалист!..

Все это Семен Дмитриевич произнес почти скороговоркой, Караваев не успел вставить слова, так как из передней донеслись голоса, и Ременников исчез с той же быстротой, с какой появился.

Вслед за ним ушла и Варвара Александровна.

— Должно быть, мистер Вильямс, — сказал Кружилин.

В гостиную вошел, сопровождаемый хозяевами, человек среднего роста, какой-то незначительный и серый. На чисто выбритом, продолговатом и лоснящемся лице блуждала какая-то несмелая, словно непроизвольная улыбка: казалось, этот человек улыбнулся когда-то, очень давно, да так и забыл улыбку на лице — недосуг было пошевельнуть мускулами. Василий Ильич с удивлением смотрел на англичанина. Не верилось, что это и есть могущественный властелин целой области, «поэт, написавший великую поэму». Ничто не выдавало в этом мешковатом, как будто немного ленивом и рассеянном человеке той громадной силы воли, колоссальной энергии и смелой фантазии, которые нужны были для того, чтобы создать огнедышащее чудовище, чтобы вызвать кипучую жизнь в тихой степной равнине и в недрах земли, для того, чтобы собрать сюда и организовать для труда десятки тысяч людей…

Их познакомили. Мистер Вильямс посмотрел на Караваева каким-то странным, пронизывающим и в то же время ленивым взглядом продолговатых карих глаз. Василию Ильичу даже жутко стало под этим долгим взглядом. Наконец англичанин произнес:

— Охотитесь?

— Нет, — ответил Караваев, удивленный этим стайным вопросом.

— Плохо! — и мистер Вильямс отвернулся от Караваева, а Ременников успел шепнуть молодому инженеру:

— Мистер Вильямс очень любит охоту…

«Это все?» — думал Василий Ильич, и ему было немного досадно и стыдно: ведь он сильно волновался, когда мистер Вильямс приближался к нему; волновался почти так, как однажды в Петербурге, очутившись с глазу на глаз с знаменитым писателем, перед которым он преклонялся.

Почти вслед за мистером Вильямсом пришли супруги Березины, два тихих человека, удивительно похожие друг на друга, оба некрасивые, скромно одетые, но какие-то до чрезвычайности удовлетворенные.

— Из Петербурга? — спросили они в один голос когда их представили Караваеву.

Получив утвердительный ответ, супруги заговорили, не перебивая друг друга, но вовремя успевая друг другу на помощь, о том, что им хочется в Петербург, что они не видели Комиссаржевской, не слыхали Шаляпина, что, вообще, Петербург — культурный центр, а им приходится жить в глуши, среди людей, которые ничем не интересуются, даже не читают…

Рассказав все это, Березины оба сразу встали и торопливо пошли навстречу Варваре Александровне, которая в это время выходила из столовой в гостиную.

— Что за чудаки? — спросил Караваев Кружилина.

— Да-с, чудаки! — дымя папиросой, отозвался Кружилин. — Среди рабочих слух ходит, что они социалисты… Все-то они с книжками, да про книжки говорят… А господин социалист себе на уме. Носа в чужое дело не сует и всем, за исключением, может быть, капиталистического строя, совершенно удовлетворен… У дирекции на хорошем счету.

Пришли еще гости. Богатый поставщик разных товаров на рудники Могилянский; нотариус с женой и двумя дочерьми, которые внесли в комнату шелест юбок и серебряные звуки молодого смеха; наконец пришел священник.

Василии Ильич чувствовал себя как-то неловко. Он не был застенчив и не чуждался общества. Но теперь ему было не до того. Было досадно и совестно вести ничего не значащие разговоры, отвечать на обыденные вопросы, занимать дам рассказами о петербургской жизни, начинать таким образом новую жизнь, которая представлялась такой серьезной, тревожной, почти трагичной. Хотелось говорить и слышать только о деле. Между тем разговоры велись обо всем, кроме того дела, которое его интересовало. Говорили о выступлении министра в Государственной Думе, о концерте Вяльцевой, обещанном через неделю в поселке, об избиении приезжего шулера в клубе… Обычные разговоры отдыхающих людей. Но ведь он, Василий Ильич, не заслужил права на отдых, не хотел его! Он жаждал поскорее окунуться в труд, в дело, в волнения и невзгоды новой жизни.

— Варвара Александровна! — громко, через всю гостиную, крикнула одна из дочерей нотариуса. — Где же Маруся и Лена?

— В самом деле, Варенька, отчего их нет? — спохватился Семен Дмитриевич.

— Маруся сейчас выйдет, — отозвалась хозяйка. — А Елена очень устала. Она спускалась в шахту…

— В шахту? — одновременно воскликнули Березин, обе барышни и Заблоцкий.

Ременников, обращаясь главным образом к мистеру Вильямсу, объяснил:

— Елена, это — моя сестра, молодая девушка, жила в Костроме, теперь в Москве на курсах. Приехала ко мне на днях, ну и с первого дня: в шахту да в шахту! Отговаривал, — не помогло! Добилась своего!

— Кто же ее повел? — спросил Заблоцкий.

— Штейгер.

— Дурак! — резко выпалил Заблоцкий и неожиданно расхохотался шумным, здоровым смехом. — Ну, и курсистка! Вот что значит — эмансипе!

Одна из дочерей нотариуса наклонилась к Караваеву и, кокетливо прищурив глазки, произнесла:

— Ах, это так интересно — спуститься в шахту!

Кружилин насмешливо отозвался:

— Ту же фразу я слышал три года тому назад.

Барышня сначала смутилась, а потом сердито ответила:

— Я не с вами разговариваю!.. И потом здесь все, как вы, злюки! Просишь в шахту повести, а они смеются!..

— А вот Елена Дмитриевна захотела и — пошла!

Барышня обиженно отвернулась.

Недалеко от Караваева сидели Ременникова и супруги Березины. Варвара Александровна говорила, разводя руками, словно оправдываясь:

— Знаете, с Еленой не сладишь… Странная она, чудная! Так посмотришь на нее — как будто мягкая, покладистая, а на своем постоит!

— С характером девица! — воскликнул Заблоцкий, и опять его мясистое лицо затряслось от смеха

В разговор вмешался сам Ременников. Обращаясь главным образом к мистеру Вильямсу, он сказал:

— Да, моя сестра оригинальная девушка. Так, знаете, все, как водится, играет хорошо, прямо талант… И образованная… Много читала, теперь на курсах в Москве… Только горяча, ах, горяча! Экзальтация… ну, прямо до наивности!..

— Эмансипе! — опять вставил Заблоцкий.

— Эмансипация женщин — вопрос очень серьезный и отнюдь не смешной!

Это произнес Березин. Встал, сказал и снова сел, словно, сделав это заявление, исполнил свой долг и за дальнейшее снимал с себя ответственность.

Мистер Вильямс провел рукой по волосам, поправил другой рукой галстук и среди общего молчания изрек:

— Русская женщина очень эксцентрична.

— Так всегда, — шепнул Кружилин Василию Ильичу. — Он говорит только афоризмами.

Разговоры о девушке, спустившейся в шахту, оживили Василия Ильича. Из отрывочных фраз он успел многое уяснить себе. Ему хотелось, чтобы разговор продолжался. Но в это время Варвара Александровна пригласила гостей в столовую.

Кружилин внезапно пришел в восторженное состояние и, обхватив Караваева за талию, шептал, ведя его к столу:

— Ну, что? Осмотрелись? Суть-то, суть схватили?.. Вот Могилянский смотрит на вас. Знаете, о чем он, шельма, думает? «Этот молодой инженер, — думает он, — взяток не будет брать… Ну, и чёрт с ним!.. Все равно товар будет получать от меня, потому что Ременников, Заблоцкий, мосье Турго уже давно свое взяли, старый пьяница Кружилин на мой счет ужинал с певичками»…

— Что вы?

— Ах, вы, наивный!.. А вы думаете, откуда у Семена Дмитриевича такое великолепное вино?.. Впрочем, на первый раз хватит с вас! Чего это я ошарашиваю сразу такого милого юношу!

III.

Когда гости уже успели выпить и закусить и почувствовали внезапный прилив бодрости, словоохотливости и остроумия, в столовую вошли Маруся и Лена.

Девушек встретили шумными приветствиями.

Не успели они поздороваться со всеми и усесться, как охмелевший мосье Турго предложил тост «за дам». Кто-то потребовал, чтобы француз выпил «за женщин»; но этого слова он никак не мог одолеть, и за столом стоял хохот.

Василий Ильич в это время смотрел на девушек, которые уселись против него. Марья Семеновна, которую все присутствующие звали Марусей, была удивительно похожа на мать. Стройная, нежная, с мягкой томностью во взгляде больших ясных голубых глаз, в красивой прическе и изящном платье, она была обаятельна.

— Что? Понравилась? — шепнул Кружилин. — Берегите свое сердце, юноша!

Василий Ильич не ответил, но долго смотрел на Марусю.

Рядом с Марусей Елена Дмитриевна казалась некрасивой, серой, неинтересной. Она была выше Маруси, с несколько выдающимися скулами и слишком широким, как у брата, носом. Волосы были завиты венком вокруг головы и оттеняли большой и широкий лоб. Таких девушек Караваев встречал в Петербурге среди курсисток и в партийных кружках. Трудовая жизнь, самостоятельность и мужественность натуры словно наложили свой отпечаток на наружности. Но когда Елена подняла глаза на Караваева, он от неожиданности вздрогнул. Никак нельзя было предположить такие глаза на этом сером лице блондинки. Огромные, черные, глубокие, полные какого-то почти мистического трагизма, эти глаза не могли принадлежать обыкновенной, «серой» девушке!

— Елена Дмитриевна! — громко начал Заблоцкий, — ну, как в шахте? Не то, что на Тверском бульваре? Темно? Сыро?

Не поднимая глаз, Елена ответила:

— Сами знаете. Вам не впервой!

Василий Ильич решился заговорить. Тихо, так, что никто кроме Елены, не мог его слышать, он спросил:

— Шахта вас поразила, не так ли?

Девушка подняла на него глаза и, встретив его серьезный взгляд, как-то болезненно улыбнулась. Потом тихо сказала:

— Штейгер, который вел меня, говорил, что под всем городом проходят шахты… И что под этим домом, вот под этим самым местом, тоже идет работа… Ведь это страшно…

В тихом голосе Елены слышны было глубокое страдание и какой-то наивный, почти детский, страх. Эти слова взволновали Караваева. И ему, новому здесь человеку, показалась ужасной мысль, что под ними, под их ногами течет жизнь, черная, холодная жизнь.

— Да. Мы, как над подвалом, здесь, — сказал он.

— Подвал! — живо подхватила Елена. — Не подвал, не подземелье!.. Ад! Преисподняя!.. Черное, черное… Липкое, едкое, холодное, удушливое! Безнадежное… Как там живут? Как работают? Непостижимо… Ведь на каторге лучше! И в тюрьме лучше! А ведь живут, работают! Сотни… Тысячи… Десятки тысяч!

— Такова жизнь, — печально отозвался Караваев, — для хлеба все!

— Ах, знаю! — нетерпеливо возразила Елена. — Но такое черное! Такое безнадежное! Разве я могла подумать?.. Ужас!

За столом было шумно и весело. Могилянский рассказывал анекдот про солдата, объясняющего своим товарищам, что такое шахта. Кружилин дразнил Марусю, утверждая, что она не решится спуститься в шахту. Госпожа Березина восторженно передавала дочерям нотариуса содержание только что прочитанной повести…

После долгой паузы Елена продолжала:

— Еще сегодня утром я здесь, в этом самом доме, играла и пела… Играла и пела! Ведь подумать, страх берет: над их головами!.. И теперь тоже! Тут светло… электрические люстры… А там ведь и теперь работают! И весело здесь, смеются, пьют… Тут ночь, как день… там день, как ночь! Над головами живых людей другие люди беззаботно веселятся… И никому не страшно… Не стыдно…

Случилось так, что разговор за столом прекратился, и все слушали Елену. Должно быть, услыхал один и обратил общее внимание на нее. Ни Елена ни Караваев не заметили этого сразу. Только окончив, Елена невольно оглянулась, заметила, что все взгляды устремлены на нее, и насупилась, угрюмо углубилась в тарелку.

— Сентиментально! — выпалил Заблоцкий среди общего молчания. — Значит, по-вашему, многоуважаемая Елена Дмитриевна, нам здесь, наверху, не надо ни есть, ни пить, ни любить, ни смеяться? Посыпать пеплом главу и плакать? Или, может быть, многоуважаемая Елена Дмитриевна, всем нам переселиться в шахту? А? Приказывайте!

Но Елена не ответила.

Заговорил Ременников:

— Ты, Леночка, преувеличиваешь. Это с непривычки. Вот поживешь здесь, сама убедишься. Конечно, в шахте темно, сыро, удушливо. Опасно тоже. Много увечий, несчастных случаев. Все это так… Но люди уживаются. Шахтеры вовсе не так несчастны, как ты представляешь себе! Ты их сама расспроси. Они даже довольны своей жизнью и тоже смеются, веселятся, пьют… Вообще надо смотреть на вещи проще. Надо считаться с жизнью!

Елена опять не ответила, угрюмо сидела, опустив глаза, и как будто даже не слыхала обращенных к ней слов.

— А как на войне? — вмешался Могилянский. — Вот я был на войне…

— Поставщиком? — ехидно вставил Кружилин.

— Вот я видел, как живут люди на войне, — продолжал Могилянский, сделав вид, что не слышал замечания Кружилина. — Тут гранаты, пули, а между тем собираются в группы, пьют вино, играют в карты… Анекдоты рассказывают… Я целую коллекцию анекдотов привез с Дальнего Востока!.. Это на войне!.. А мадемуазель удивляется, что мы здесь забываем о шахте!..

— Хватили однако! — возразил Кружилин. — Ведь на войне и те, что веселятся, под пулями сидят! От тоски пьют!.. А мы-то с вами, небось, не под огнем!

Елена взглянула на Кружилина и снова опустила глаза.

Впервые за весь вечер заговорил доктор Кац. Что-то жуя и как будто куда-то торопясь, у него всегда был вид торопящегося человека, он произносил слова скороговоркой, как будто считал самый акт говорения пустым, нестоящим делом.

— Стыдно? Страшно?.. Слова! Слов можно сказать сто, тысячу, миллион! И ничто не изменится! У нас будет ночью свет, у них днем — тьма! Подумаешь, «над головами»! А над нашими головами никто не ходит? Такая уж жизнь… многоэтажная!.. Тут слова ни к чему! Дайте дело! Путь укажите, и я вам, сударыня, в ножки поклонюсь! А если пути у вас нет, то я спрашиваю, на что мне ваши слова? Ваше негодование? Ваши упреки? На что мне слова? А?

— Правильно! — отозвался мистер Вильямс. — Наперед дело, потом слова. А русский человек любит наперед слова, а дело никогда!

— Доктор! — крикнул Заблоцкий, — отчего же вы не спросили у Елены Дмитриевны? Может быть, она и путь знает? Просветите нас, многоуважаемая Елена Дмитриевна!

Елена не отозвалась и на этот раз. Вместо нее ответила Маруся. Вспыхнув, она резко бросила Заблоцкому:

— Чего вы пристали? Вам все смешно!

— Позвольте, Маруся, я вовсе не смеюсь! — не унимался Заблоцкий. — Почему бы Елене Дмитриевне не знать пути? Ведь в Москве на курсах давно решен социальный вопрос!

— Замолчите, прошу вас! — воскликнула Маруся.

Она побледнела, а в глазах вспыхнул огонек негодования и раздражения, и от этого она стала еще прекрасней. Караваев поймал себя на том, что отвлекся от этого волнующего его спора и думает о ее красоте.

А Заблоцкий, как ни в чем не бывало, продолжал:

— А если, паче чаяния, Елена Дмитриевна не знает, так вы спросите у коллеги Березина. Он вам скажет — коллективизм! Он в книжках вычитал! А неприятные работы, как, например, работа углекопов, в будущем государстве будут производиться по очереди… Своего рода всеобщая шахтерская повинность… Ловко, а? Соблазнительная перспектива, мистер Вильямс?..

— Это чёрт знает, что такое! — проворчал Березин.

А мистер Вильямс изрек:

— Русский человек любит говорить о несбыточном!

— А карась любит жариться в сметане! — едко вставил Кружилин.

Но умная Варвара Александровна, не дав распространиться настроению неловкости, произнесла в тон мистеру Вильямсу и Кружилину:

— А мороженое любит быть съеденным скоро!

— Браво, очаровательная хозяйка! — крикнул Заблоцкий.

Разговоры затихли, и гости усердно принялись за мороженое.

IV.

После ужина перешли в гостиную.

Разделились на группы. Мужчины почти все уселись за зеленые столики. Кружилин куда-то исчез. Дамы устроили игру в лото.

— Вы к нам не присоединитесь? — обратилась к Караваеву Варвара Александровна, заметив, что он за карты не сел.

Василий Ильич находился в затруднительном положении. Играть не хотелось, да он и не умел играть ни в одну из игр, принятых в обществе. Но и торчать так, без места и без дела, было неловко, хотя больше всего ему хотелось теперь сесть в угол и собрать воедино впечатление сегодняшнего дня и свои мысли.

Варвара Александровна сама вывела его из затруднения.

— Впрочем, — сказала она, — если вы не любите лото, то извольте поухаживать за моей belle soeure. Лена тоже не играет.

Вышло лучше, чем Караваев мог ожидать. Сестра Ременникова, эта таинственная девушка, произвела на него глубокое впечатление. При этом он чувствовал, что к нему, единственному из присутствующих здесь, она относится с доверием. Это сказалось во время их беседы за столом, а особенно потом, когда они молчали, а говорили другие. Так же, как она, он ни единым словом не участвовал в споре, хотя не раз кровь бросалась в голову, и хотелось наговорить кучу дерзостей Заблоцкому и другим; не участвовал потому, что так же, как она, чувствовал себя чужим и знал, что их не убедишь… Но в этом молчании было такое ощущение, что он не одинок, что рядом с ним сидит такой же «чужой» и своей отчужденностью к ним близкий ему.

Теперь Елена сидела у окна и смотрела на залитое заревом небо.

Василий Ильич подошел к ней.

— Я вам не помешаю, если сяду здесь? — произнес он, не зная, как начать.

— Садитесь!

В окно смотрело розовое, моментами вспыхивающее, моментами бледнеющее небо.

С карточных столов доносились к ним отрывочные восклицания игроков…

— Вы надолго сюда приехали, Елена Дмитриевна? — тихо спросил Караваев.

— Не знаю. Я, может быть, останусь здесь.

— Зачем?

Елена не ответила. Потом отвернулась от окна, посмотрела на Караваева своим странным, почти пронзительным, как будто кричащим в душу, взглядом и начала расспрашивать его быстро, деловито:

— Как вас зовут?

— Василий Ильич Караваев.

— Вы здесь недавно?

— С сегодняшнего дня.

— На службе?

— Да.

— Будете заведовать шахтой?

— Да. Шестой.

На минуту Елена прекратила свой допрос, потом заговорила тихо и вдумчиво:

— Мне говорили, что русских инженеров здесь держат только так, для видимости, потому что закон требует… А распоряжаются всем иностранцы, хозяева рудника…

— Я еще ничего не знаю, — ответил Караваев. — Но я во всяком случае не примирюсь с ролью подставного лица.

— Вы будете сами спускаться в шахту? Следить за работой?

— Ну, конечно!

— А ведь они этого не делают… У них все делают штейгеры… А с шахтерами вы сблизились?

— Я к этому стремлюсь.

— Вы думаете, что это возможно?

— Я ничего не знаю. Но это первая моя задача.

Елена задумалась. Василий Ильич не прерывал молчания.

— Это так ужасно! — тихо начала Елена, и ее глубокие глаза опять вспыхнули пугающим и волнующим огоньком. — Я видела такие низкие, низкие проходы… Люди работают, стоя на коленях, из галереи в другую пробираются на четвереньках… В одном месте лежа на спине работают… И такие они черные, как сама шахта… А глаза блестят…

Внезапно Елена схватила Караваева за руку и испуганным шепотом произнесла:

— Это — морлоки…

— Кто? — переспросил Василий Ильич.

— Морлоки… Это я недавно книгу такую читала… английского писателя… фантастическое путешествие в далекое будущее человечества. Странная книга… Представляется, что человечество разделилось на два разных вида существ: надземных — «элоев» подземных — «морлоков»… Элои — беззаботные, красивые и боятся тьмы. Морлоки — чудовищно-безобразные, злые и боятся света. Морлоки работают на элоев, но зато едят их…

— Дикая фантазия! — горячо произнес Василий Ильич. — Человечество идет к равенству и слиянию, а не к разделению! Это какой-то бред, оскорбительный и злобный… клевета на будущее! Поругание самого святого, что живет в нас — мечты о всеобщем счастье!

Елена вздрогнула:

— Ах, мечта! Что мне в этой мечте, когда, пока нельзя жить, дышать нельзя… от ужаса… от стыда!.. — И, закрыв руками лицо, она продолжала: — Морлоки!.. На меня эта книга не произвела большого впечатления, когда я читала, ее… я даже думала, что забыла ее, — ведь я так много прочла с тех пор… А сегодня вдруг… Вот сейчас только, когда я с вами разговаривала, вся эта картина встала вперед глазами, словно я сама ее видела… Знаете, там, в шахте, когда я смотрела на шахтеров и встречала их злобный взгляд, у меня было такое ощущение, будто я уже раз видела и испытала… Теперь я поняла… Это — морлоки!

В это время в гостиной послышались шум и движение. Одна из дочерей нотариуса выиграла партию в лото и от радости захлопала в ладоши, захохотала, наполнила шумом весь дом.