Беззаботные (Цеховская) — ДО

I.

— Пріемъ у вице-губернатора конченъ?

Пламень, не подождавъ отвѣта, увѣреннымъ движеніемъ сбросилъ свое франтовское пальто на пуху, красиво настеганное на черной атласной подкладкѣ, — на руки швейцару Евстафію.

— Такъ точно, ваше высокородіе, кончился.

Евстафій съ стремительной услужливостью подхватилъ пальто, такъ-же стремительно повѣсилъ его въ сторонкѣ отъ общей вѣшалки, рядомъ съ вице-губернаторской шинелью, на вѣсу слегка встряхнулъ для чего-то совершенно сухой воротникъ у пальто, — цѣнный воротникъ изъ камчатскаго бобра съ просѣдью. И, продѣлавъ все это акробатически-быстро, сталъ на вытяжку, какъ остолбенѣлый, ожидая калошъ, кашне и бобровой шапки.

Пламень копотливо разматывалъ кашне, медленно сдвигалъ съ породисто-небольшихъ ногъ неглубокія кожаныя калоши.

— Романъ Кириловичъ не собирается уѣзжать? — спросилъ онъ о вице-губернаторѣ и спросилъ, видимо, такъ себѣ, не то, чтобы интересуясь нужной справкой, а скорѣй отъ нечего дѣлать, изъ празднаго любопытства.

— Никакъ нѣтъ, ваше высокородіе. Они раньше пяти не уѣдутъ.

Швейцаръ изъ отставныхъ военныхъ, импозантный и рослый, съ густо-развѣшанными на груди медалями, Евстафій служилъ въ губернскомъ правленіи безъ малаго двадцать три года. Зато былъ опытенъ въ дѣлахъ своей сферы, умѣлъ сортировать посѣтителей, угадывалъ, кто и зачѣмъ приходитъ. Онъ зналъ всѣхъ мало-мальски выдающихся персонъ города. Зналъ и городского мирового судью, Дмитрія Степановича Пламеня, — женатаго на дочкѣ покойнаго милліонера изъ мужиковъ, Колобродько. Извѣстно было Евстафію и то, что Пламень хотя и мировой судья и помѣщикъ не изъ мелкихъ, и женатъ на дочери Колобродько, но весь запутанъ въ долгахъ вдоль и поперекъ. Мотъ, игрокъ въ карты и путаникъ, — готовый побѣжать за любой дѣвченкой на улицѣ, — Пламень, однако, желанный гость всюду. Баринъ подлинный, фамиліи хорошей, даже прославленной. Друженъ со всѣми, кто поважнѣе. Дружитъ и съ вице губернаторомъ. Значитъ, будетъ принятъ всегда — по дѣлу или такъ себѣ, — хотя бы и не вовремя. Евстафію же подобаетъ стоять передъ нимъ на вытяжку…

По лѣнивой хохлацкой склонности отдалять отъ себя до послѣдняго срока все мало-пріятное или затруднительное, Пламень не торопился и теперь, поднимаясь по старинно-крутой лѣстницѣ къ кабинету вице-губернатора. Идти къ вице-губернатору ему сегодня не хотѣлось, но чего не сдѣлаешь дружбы ради. Какъ отказать такому славному парню, какъ Андрей Безкрайный? Только не угодно ли дипломатничать съ этой придворной крысой, какъ этотъ Траумвальдъ? Лукавый царедворецъ — самъ обойдетъ каждаго. Кокетничаетъ прямотою, святою простотой, отсутствіемъ дипломатичности, а у самаго языкъ на то, чтобы скрывать мысли. Прикинется несвѣдущимъ младенцемъ, заставитъ разсказывать все сначала, будетъ слушать, расширяя глаза, твердить свое: «я не осуждаю, но»… Не осуждаю, не осуждаю… а на послѣдокъ выйдетъ: не могу не осудить.

Не разобрать, изъ какихъ источниковъ, но, что бы гдѣ ни случилось, Траумвальду извѣстно все, до микроскопическихъ подробностей.

Непостижимое всевѣдѣнье Траумвальда болѣзненно рѣзало Пламеню глаза. Онъ испытывалъ глухое раздраженье, вспоминая о вице-губернаторѣ. Траумвальдъ чаще, чѣмъ гдѣ-либо, бывалъ въ семьѣ Пламеня. А Дмитрій Степановичъ, при наличности вполнѣ дружелюбныхъ внѣшнихъ отношеній, избѣгалъ встрѣтиться лишній разъ съ Траумвальдомъ Да и Траумвальдъ посѣщалъ такъ часто домъ Пламеня не ради Дмитрія Степановича. Вице-губернаторъ питалъ (какъ онъ самъ опредѣлялъ) «магнетически-дружеское» влеченье къ двадцати-двухъ лѣтней дочери Пламеня, Иннѣ Дмитріевнѣ. Это нѣжное благоволенье началось давно, еще съ тѣхъ временъ, когда Инна Дмитріевна была институткой-подросткомъ, и продолжалось, не убывая, до послѣдняго времени. Траумвальдъ считался другомъ семьи Пламеня, а Дмитрій Степановичъ ежился при мысли о преданномъ другѣ своей дочки, побаиваясь вице-губернаторскаго всевѣдѣнья.

Увязшій въ долгахъ Пламень хваталъ взаймы направо и налѣво, перехватывая и у ходатаевъ второго и третьяго сорта. Выходило какъ-то такъ, что эти-то ходатаи заимодавцы систематически вели судебныя дѣла въ участкѣ Пламеня, точно получивъ участокъ его на откупъ. Время отъ времени Пламень возвращалъ адвокатамъ занятыя деньги, но, притиснутый постоянной недохваткой, обращался за ссудами снова.

Въ видѣ благодарности за безпроцентный кредитъ, ему, какъ судьѣ приходилось смотрѣть кой на что сквозь пальцы, не отказывать ходатаямъ въ разныхъ льготахъ. Возникало положеніе, унизительно-неловкое. Сталкиваясь съ всевѣдущимъ Траумвальдомъ, онъ часто думалъ, сомнѣваясь:

— Доложено ему, или нѣтъ о моихъ компромиссахъ?

Умъ подсказывалъ:

— Разумѣется, да.

И Пламень затаенно недолюбливалъ вице-губернатора.

На верхней площадкѣ лѣстницы, недалеко отъ вице-губернаторскаго кабинета, Пламень остановился отдышаться. Давалъ знать себя пятидесятилѣтній возрастъ.

Средняго роста, худощавый, хотя слегка дряблый и отечный, съ породистымъ, поблекшимъ лицомъ малороссійскаго типа, съ чуть пожелтѣвшими, но еще нетронутыми порчей зубами, Пламень носилъ пышные и длинные хохлацкіе усы, спадающіе по сторонамъ выпукло-полнаго рта пониже подбородка. Онъ брилъ щеки и подбородокъ съ тѣхъ поръ, какъ началъ рѣзко-сѣдѣть. Волосы на головѣ стригъ такъ коротко, что нельзя было разобрать, сѣдые они или блестятъ отъ короткой стрижки. Всей своей медлительно-величественной повадкой онъ походилъ на барина, и именно на барина («пана») изъ украинской знати. Ни за кого иного, кромѣ помѣщика изъ Малороссіи, — его нельзя было принять.

Пламень крѣпко любилъ физическія жизненныя наслажденья, и это налагало отпечатокъ оживленности на его лицо, заставляло сверкать жаднымъ блескомъ глаза съ утолщенными вѣками, лукаво выглядывавшіе нѣсколько исподлобья, придавало благодушно-насмѣшливой улыбкѣ оттѣнокъ основательной освѣдомленности въ чемъ-то очень важномъ, а неторопливымъ движеньямъ Пламеня мѣшковато-юношескую стремительность. Отъ этого съ перваго взгляда, онъ не казался старымъ, но шаткость походки, неустойчивость ногъ, нижняя челюсть, безсильно-отвисающая въ минуты усталости или раздумья, какая-то особенная, чуть согбенная окостенѣлость спинного хребта, эти предательскія, не сразу уловимыя черточки говорили о многолѣтнихъ излишествахъ, успѣвшихъ подточить незаурядно-сильный организмъ.

Сбоку, изъ кабинета своего выступилъ совѣтникъ губернскаго правленія, Озимый, Василій Мефодьевичъ, нестарый, лысый, юркій, кругленькій. Продуктивный работникъ, законовѣдъ и службистъ, Озимый докладывалъ вице-губернатору обо всемъ, что случалось или должно было произойти въ городѣ, но въ свою очередь и о томъ, что касалось Траумвальда, трезвонилъ повсюду.

— Дмитрій Степановичъ? — съ удивленнымъ любопытствомъ поздоровался съ Пламенемъ Озимый. — Вы тутъ что?

— Къ Роману Кириловичу.

— Сказали доложить?

— А ему надобно докладывать? — изумился Пламень такъ невинно и небрежно, что Озимый лишь пожалъ плечами. Будто безмолвно отвѣтилъ:

— Обыкновенно докладываютъ. Но ты внѣ закона… Для тебя, пожалуй, и необязательно.

Чтобы задержать Пламеня и посплетничать съ нимъ о свѣженькой новости, Озимый, протянувъ открытый портсигаръ, предложилъ радушно:

— Покурите, Дмитрій Степановичъ? «Генералъ», представьте, какъ старовѣръ, табачнаго курева не жалуетъ. У него лучше не дымить въ кабинетѣ. Покуримте?

Дмитрій Степановичъ не отказался.

— Генералъ у насъ, представьте, поразстроенъ нынче, — началъ Озимый въ видѣ вступленія.

— Да? — равнодушно отозвался Пламень. — Что съ нимъ?

Озимый поперхнулся отъ предвкушенія удовольствія. Не успѣвъ откашляться, онъ заговорилъ, преодолѣвая кашель, внутренно смакуя каждое слово.

— Съ утра, представьте, прибылъ въ наилучшемъ ударѣ. Свое «Le parlate d’amor, о cari fiorl» напѣвалъ даже въ правленіи. У него это знакъ хорошій. А только что, совсѣмъ недавно, ужъ послѣ пріема просителей, — побесѣдовалъ съ докторомъ Наждакомъ и крупно, представьте, побесѣдовалъ. Съ помощникомъ врачебнаго инспектора. Посовѣтовалъ въ отставку подать… И тотъ подаетъ, представьте.

Пламень водилъ знакомство съ Наждакомъ. Новость всколыхнула Пламеня.

— Что вы говорите? — произнесъ онъ пораженный. — Да почему?

— «А н-а той причинѣ», — искусно скопировалъ Озимый Траумвальда, — что служить намъ съ вами неудобно вмѣстѣ. Я не осуждаю, но… и ужъ пудрилъ его, пудри.... Хотя, представьте, и голоса не повысилъ ни разу. Мнѣ за дверьми еле слышно было. Ласково, но твердо…

— А за что же? За что?

— Да все за эти… Ну, какъ ихъ? Генералъ, чтобы выходило поделикатнѣй, называетъ «доброхотныя приношенія за оказаніе содѣйствій». Такъ и я повторю: за доброхотныя приношенія. Вы только представьте!

— И Наждакъ согласился въ отставку?

— А вы бы не согласились?

— А ни-ни. На зло не согласился бы. Нарочно.

— И проиграли бы, представьте. Сами бы пожалѣли послѣ. Попробуйте связаться съ Траумвальдомъ. Связи въ сферахъ. Сынъ свитскаго генерала. Да его каждый губернаторъ боится. А что за цаца докторъ Наждакъ? Да еще и рыльце у Наждака въ пуху. Траумвальдъ въ порошекъ его сотретъ, если захочетъ. Навредитъ до гробовой доски, ославитъ хуже волчьяго билета. Не благоразумнѣе ли уйти по хорошему? Генералъ — ригористъ. Его не передѣлаешь. А напакостничать онъ можетъ вредоносно. И во всѣхъ вѣдомствахъ.

Пламень, чуть вздохнувъ, погасилъ свою папироску.

— Войдите, — въ отвѣтъ на постукиванье въ дверь разрѣшилъ Траумвальдъ.

Вице-губернаторскій кабинетъ въ губернскомъ правленіи былъ какъ бы дубликатомъ кабинета изъ частной квартиры Траумвальда. Та же наполеоновская мебель изъ краснаго дерева съ бронзой, съ такой же старинной, буро-зеленой обивкой. Такъ же поставленъ у окна письменный столъ, и у стѣны книжные шкафы, такіе же диванчики безъ спинокъ, стулья и кресла, простыя съ виду, но удобныя и покойныя, и старый, зелено-выцвѣтшій коверъ на всю комнату, вродѣ ковра изъ траумвальдовскаго кабинета, хотя сортомъ похуже.

Траумвальдъ стоически ничему никогда не удивлялся. Онъ встрѣтилъ Пламеня, точно поджидалъ его давно.

— Вотъ, кстати, — дружески заговорилъ онъ, въ одинъ мигъ очутившись у дверей, чтобы привѣтствовать гостя: — А я сижу и не знаю, чѣмъ заполнить время?

— А взять и уѣхать домой до положеннаго срока нельзя? «Скверный примѣръ подчиненнымъ? — подсказалъ съ улыбкой Пламень; лестно подчеркивая всѣмъ извѣстную служебную рачительность вице-губернатора.

Траумвальдъ развелъ руками, словно попросилъ:

— Ужъ хоть не смѣйтесь. Ну, слабъ человѣкъ… у каждаго своя странность.

Не сѣдой и не лысый, въ штатскомъ платьѣ, одѣтый во все дорогое и во все англійское, Траумвальдъ блисталъ удивительной свѣжестью лица, почти при полномъ отсутствіи морщинъ на изнѣженной кожѣ. Онъ не носилъ бороды, а лишь недлинные усы темно-каштановаго цвѣта. Фигура у него была высокая, сухощавая, до сихъ поръ гибкая… Когда по табельнымъ днямъ онъ появлялся къ молебну въ главномъ соборѣ въ своемъ залитомъ золотымъ шитьемъ придворномъ мундирѣ, его раззолоченная фигура, выпуклая грудь и выгнутая спина будили зависть даже у тѣхъ, кому по служебному положенію скорѣе онъ, Траумвальдъ, могъ позавидовать.

Кто видѣлъ вице-губернатора въ первый разъ, тому прежде всего бросалось въ глаза благородство его осанки. Объ умѣ Траумвальда мнѣнія были разнорѣчивы. Одни находили его очень умнымъ, другіе усматривали въ немъ не столько умъ, сколько врожденные тактъ и деликатность въ соединеніи со свѣтской ловкостью.

Вѣжливый и привѣтливый со всѣми, рыцарски-любезный съ женщинами, джентльмэнъ и пуританинъ въ душѣ, Траумвальдъ умѣлъ достаточно тонко наблюдать и понимать людей. Себя же съ непримѣтной ловкостью искусно устранялъ отъ наблюдательности другихъ. Шестнадцать лѣтъ онъ, — еще не старый вдовецъ, — прожилъ на глазахъ горожанъ въ Z. Но о немъ, объ его интимной личной жизни даже въ насыщенномъ сплетнями Z. рѣшительно ничего не знали. Время шло, жизнь Траумвальда протекала вся на виду, зимой одиноко, лѣтомъ — съ двумя сыновьями, наѣзжавшими къ нему изъ Пажескаго корпуса. И въ городѣ не могли назвать съ достовѣрностью ни одного женскаго имени наряду съ именемъ вице-губернатора.

Однако, при всемъ благородствѣ поведенія и осанки, было въ сановито-доступномъ Траумвальдѣ и что-то комическое. Не всегда и не сразу удавалось уловить, что составляетъ элементъ смѣшного въ его личности. Сперва казалось, что комизмъ кроется въ траумвальдовской манерѣ говорить, нерѣдко вызывающей невольныя улыбки… Хотя, отецъ Траумвальда числился въ спискѣ русскихъ генераловъ съ нѣмецкой лишь фамиліей и занималъ видный придворный постъ, а мать Романа Кирилловича была чистокровная русская помѣщица изъ средней полосы Россіи, и хотя Романъ Кирилловичъ выросъ и воспитался въ строгорусской, казалось бы, обстановкѣ, а все же въ построеніи фразъ Траумвальда, если не просвѣчивало явно, то отдаленно напоминало о себѣ нѣчто иноземное. Собственно, произношеніе русскихъ словъ у него было петербургское и правильное. Даже чрезмѣрно правильное для здѣшняго разноязычнаго края, гдѣ объяснялись по русски на скверномъ провинціальномъ говорѣ, уснащенномъ полонизмами. Не самое построеніе рѣчи часто не походило у Траумвальда. на русское. Особенно не давалась ему русская буква ч, которую онъ произносилъ, какъ тщ. У него выходило: тш’ноовникъ, гортш’ишникъ, Тш’еховъ. Да еще страдало слово: взволнованъ, звучавшее, какъ у нѣмцевъ: взвальнованъ.

— Что за дворцовое благоустройство повелось у васъ въ правленіи, — сидя въ креслѣ у письменнаго стола, противъ Траумвальда, похваливалъ Пламень. — Я не заглядывалъ сюда со временъ Фонъ-Берлиза. Конюшня была при немъ, а не правленіе.

— И нынче что устроишь въ такомъ каретномъ сараѣ? — защищая фонъ-Берлиза, пошутилъ Траумвальдъ. — Не зданіе, а казематъ. Старина, матушка.

— Но нѣтъ сравненья съ прежнимъ. Одно нехорошо: лѣстница по старому крутая. Съ трудомъ преодолѣлъ, еле отдышался послѣ.

— Крутая? — повторилъ Романъ Кирилловичъ, приподнявъ брови. — А я и не примѣчаю ея.

— Ну… вы же человѣкъ еще свѣжій.

— Вы моложе меня. И должны быть свѣжѣе.

— Какая ужъ наша молодость. Сорокъ седьмой пошелъ, — оглядѣвшись съ комической таинственностью, шепотомъ заговорщика повѣдалъ Пламень.

На самомъ дѣлѣ ему недавно пошелъ пятидесятый.

— А мнѣ пятьдесятъ шесть, — признался Траумвальдъ безъ всякой утайки, — Десять лѣтъ разницы, большой кусокъ времени. А вы ужъ задыхаетесь на лѣстницахъ. Все по той причинѣ, что не признаете экономіи силъ, ни тренировки, ни гигіены. Берегись бѣдъ, покуда ихъ нѣтъ… Опасенье — половина спасенья… Изнашивать себя слѣдуетъ бережливо. Покойная матушка моя, бывало, говаривала: кто пороченъ, тотъ непроченъ. А подъ порочностью у нея разумѣлась неумѣренность.

— Расплата когда-то еще настанетъ. Можетъ, и не доживу до нея. А бережливость — вещь скучная. Вы бережливы по натурѣ своей. Такой ужъ уродились. А мнѣ трудно. Вы и силы свои, и матеріальныя средства — все сберегали смолоду.

— И не жалѣю о томъ. Мои дѣти не возропщутъ на меня, когда придется расправлять крылья. Дѣдовское наслѣдіе цѣло, не пріумножено, но и не растрачено. Сдамъ, что получилъ. „Ею же мѣрою“ мнѣ отмѣрено, — тою и сдамъ…

Траумвальдъ любилъ вставлять въ рѣчь старинныя выраженія, тексты, народныя поговорки и примѣты, при всякомъ подходящемъ, а иной разъ и неподходящемъ случаѣ. Объ этой его слабости циркулировало много анекдотовъ. Ему приписывалось затасканное: „не такъ страшенъ чортъ, какъ его малютки“, онъ будто бы говорилъ: „я имѣлъ пріѣхать“, „немножко очень“… Впрочемъ, эти обмолвки безбожно преувеличивались. Русскій языкъ Траумвальдъ зналъ, а словарь даже былъ его настольной книгой.

Пламень призадумался, вспомнивъ о возложенной на него миссіи.

— И къ чему уклонился такъ далеко въ сторону?» Трудно будетъ переходъ сдѣлать…

Но «переходъ» вдругъ представился. Онъ протянулъ съ притворно-хохлацкой простодушностью:

— Вы — рѣдкое исключеніе, Романъ Кириловичъ, а вообще, молодости свойственно зарываться. Что и за молодость безъ заблужденій. Или безъ ошибокъ. Вотъ-какъ Андрей Безкрайный. Не былъ бы молодымъ, если бы не спотыкался.

Едва было названо это имя, Траумвальдъ понялъ, зачѣмъ пріѣхалъ Пламень въ неурочный часъ и въ неурочное мѣсто. Какъ многіе изъ наблюдательныхъ людей, Романъ Кириловичъ часто слѣдилъ не за тѣмъ, что ему говорятъ, а за тѣмъ, о чемъ думаютъ его собесѣдники. Что Пламень явился неспроста, это Траумвальдъ зналъ, еще не поздоровавшись съ гостемъ. Онъ и теперь заподозрилъ правильно истинную причину визита, но первыми своими фразами Пламень не подтверждалъ возникшаго подозрѣнія. А тутъ все стало прозрачно-яснымъ.

Склонивъ голову къ правому плечу, Траумвальдъ методически переставилъ на столѣ бронзовую фигурку Наполеона. Лицо вице-губернатора оставалось дружески-привѣтливымъ, а Пламень уже считалъ себя попавшимъ впросакъ. И вновь нарождалась въ немъ досада, возникающая отъ сознанія чужого превосходства.

— «Поторопился, не такъ началъ, — упрекалъ онъ себя. — Лукавый царедворецъ догадался, понялъ и отобьется отъ приглашенья. На вечеръ къ Андрею Безкрайному онъ не поѣдетъ.

А такъ необходимо было уломать и залучить на этотъ вечеръ Траумвальда въ видахъ полной реабилитаціи Андрея Безкрайнаго. Ужъ если бы самъ Траумвальдъ къ Безкрайному сегодня поѣхалъ, — слѣдовательно, все обстоитъ благопристойно, и Андрея можно считать чистымъ, какъ голубь.

Сверхъ ожиданій Пламеня, Траумвальдъ не прикинулся несвѣдущимъ. Переставивъ Наполеона, онъ хладнокровно оборвалъ затянувшуюся паузу.

— Какъ жаль, — замѣтилъ онъ, — что этотъ казусъ съ Безкрайнымъ принимаетъ столь широкую огласку.

— Какую огласку? — почти вспыливъ, возмутился Плапень. — Вѣдь тетка выкупила вексель? Она потомъ признала свою подпись. А блаженненькій и юродивый Никита тутъ тоже, оказывается, замѣшанъ? Это — ихъ семейное дѣло. И кромѣ самыхъ близкихъ людей, о немъ никто не знаетъ.

— Я не близокъ къ семьѣ Безкрайныхъ. А, какъ видите, знаю.

— Ну, такъ это же вы! Вы — какъ Шерлокъ Хольмсъ Чего вы не знаете? Это про васъ и пѣсня сложена: «Басъ гуде, труба грае. Романъ мовчить, а все знае».

Траумвальдъ не улыбнулся шуткѣ. Прищуривъ глаза, онъ скороговоркой отвѣтилъ сквозь зубы:

— Я бы еще — съ полгоря. Но мнѣ мой Озимый толковалъ про это. Онъ — не плохой малый, да изъ болтуновъ, мнѣ сдается. И всюду болтаютъ. Я не осуждаю, но… нехорошо для Андрей Петровича.

— Но и Никита Безкрайный тутъ не безъ грѣха! — настойчиво подчеркнулъ Пламень. — Зачѣмъ же все валить на одного Андрея? Только оттого, что Андрей небогатъ? А Никита — изъ генералъ-губернаторскихъ сынковъ, и у маменьки его — завѣщанныя Безкрайнымъ генералъ-губернаторскія сбереженья?

Прямо глядя на Пламеня, Траумвальдъ твердо возразилъ:

— Никиту Безкрайнаго сюда лучше бы не пристегивать. Никита, по юродивости своей, наклеветалъ на себя. Оговорилъ себя, лишь бы выручить кузена. Екатерина Адольфовна по той причинѣ и погасила дѣло, что въ него оказался втравленнымъ Никита. Оттого и признала потомъ свою подпись.

— Это еще надо доказать, Романъ Кириловичъ.

— Ежели я говорю, стало быть, доказательства имѣю. Это — такъ. Мое слово тому порукой.

Оспаривать было немыслимо, и Пламень сказалъ, горячась все сильнѣй и возмущеннѣй:

— А хотя бы и такъ? Кто безъ грѣха въ наше время? То, ли творятъ другіе? Вы вотъ никого не осуждаете, Романъ Кириловичъ… а я не могу не осудить. И не Безкрайнаго Андрея, а Екатерину Адольфовну. Жестокая женщина. Какъ? Повышенная пенсія, три имѣнія, домъ… акціонерша чуть ли не всѣхъ коммерческихъ предпріятій… и изъ-за какихъ-то ничтожныхъ четырехъ тысячъ едва не загубить человѣка? Молодого, стоящаго на хорошей дорогѣ. Андрею всего двадцать восемь лѣтъ, универсантъ, чиновникъ особыхъ порученій при генералъ-губернаторѣ… И онъ, наконецъ, не чужой Екатеринѣ Адольфовнѣ? Племянникъ мужа… Воспитанъ у нихъ въ домѣ, какъ второй сынъ, — при ихъ юродивомъ Никитушкѣ. И вдругъ изъ-за векселя на четыре тысячи поднимать этакую кутерьму? Дѣлать формальное заявленіе о подлогѣ? Нѣтъ, воля ваша, а это — непростительная для женщины жестокость. А еще богомольничаетъ. Ужъ эти мнѣ православнѣйшія изъ лютеранокъ! Кому, спрашивается, нужно ея православіе?

— Я полагаю, это — вопросъ ея внутренней совѣсти, — суховато остановилъ Пламеня Романъ Кириловичъ. — По какому праву мы будемъ…

— Нѣтъ-съ, позвольте. Если она даетъ намъ поводъ осудить другого, то и о ней держать рѣчь можно. Сестра милосердія еще! Милостивая созидательница больницы… на еврейскія деньги Артура Копермана! Благодѣтельницы человѣчества за чужой счетъ. На чужой счетъ и безъ милосердности благодѣтельствовать не трудно. А пощадить племянника, который по легкомыслію молодому впалъ въ ошибку…

— Это называется не ошибкой, а нѣсколько иначе, — съ педантичной суровостью поправилъ Пламеня Траумвальдъ. — Я Андрей Петровича не осуждаю, но… мнѣ представляется: для него же самого лучше бы не приплетать сюда Никиты. Это не умаляетъ степени участія. Андрей Петровича въ дѣлѣ, а между тѣмъ придаетъ всему весьма несимпатичный и… этакій ни для кого нежелательный букетъ. Люди не глупцы, любезный Дмитрій Степановичъ. И каждый вправѣ подумать: Никита Безкрайный живетъ, какъ красная дѣвица. Онъ — блаженненькій, припадочный. Екатерина Адольфовна ничего для него не жалѣетъ. Къ чему Никитѣ фабриковать вексель съ подложной подписью матери? У Андрей Петровича же аппетиты обширные, а удовлетворять ихъ не на что. Нужда въ деньгахъ у него непрестанная, хроническая. Стало быть… впрочемъ, насъ съ вами это не касается. То ихъ семейное дѣло, какъ вы совершенно вѣрно изволили сказать. Если оно покончено полюбовно, тѣмъ лучше.

— Настолько полюбовно, что Никита сегодня на вечерѣ у Андрея Петровича.

— Честь и хвала Никитѣ, его добротѣ щедрой. Не всякій бы на его мѣстѣ поѣхалъ. Но худой миръ лучше доброй ссоры. Миръ же добрый — краше всего въ мірѣ.

— А я-то какъ радъ за Андрея! — вдохновенно подхватилъ Пламень. — Вѣрно за занимательность его, но люблю его сердечно. Онъ — моя слабость. Послѣднее, быть можетъ, увлеченіе. Искренно сожалѣю, что Инна моя отказала ему. Съ удовольствіемъ пріобрѣлъ бы такого сына.

Траумвальдъ нахмурился.

— Дивитъ меня ваше желанье, — тихо и вѣжливо произнесъ онъ.

— А что такъ? Да, Андрей — превосходный человѣкъ. Рубаха — парень.

— Онъ милъ по своему. И не безъ одаренности, я не спорю. Обладаетъ нѣкоторымъ esprit. Есть разговорный блескъ, хотя подчасъ грубоватый. Но Иннѣ Дмитріевнѣ я неизмѣнный другъ, и въ суженые ей желалъ бы кого нибудь болѣе.... устойчиваго.

— Молодъ, вотъ и неустойчивъ немножко. А Андрей — чудесный малый. Презанимательный человѣкъ. Всегда что-нибудь придумаетъ такое… веселое. Утромъ заѣхалъ ко мнѣ шуринъ мой, Колобродько Илья Ильичъ, нашъ Крезъ хохлацкій. И у него приглашенье Андрея Безкрайнаго въ стихахъ и прозѣ… Вообще у него будетъ занятно сегодня.

Траумвальдъ молчалъ.

А вы не заглянете, Романъ Кириловичъ? — Пріѣзжайте, хоть ненадолго.

— То есть?.. какъ это?

— Ну, какъ! Вы же приглашенье получили?

— Получилъ, но не собираюсь имъ воспользоваться. Къ сожалѣнію, званъ сегодня съ утра Аделаидой Федоровной. Ей неможется, просила въ телефонъ скоротать вечерокъ съ нею. Я и обѣдаю у нея. Прямо отсюда къ Рагозинымъ. Видите? даже не въ формѣ.

— Эхъ вы… царедворецъ вы, вотъ что, — раздосадованно высказался Пламень. — Ну, и пообѣдаете у Рагозиныхъ. И скоротаете вечерокъ. А послѣ на минутку къ Андрею Безкрайному?

— Аделаида Федоровна — охотница поболтать вечерами подольше. А я спать ложусь теперь пораньте.

— Аделаида Федоровна — святая женщина… Вы же прозвали. Объясните, почему спѣшите, не станетъ удерживать. Сама погонитъ. Человѣкъ споткнулся. И человѣкъ славный, общій пріятель. Поддержать бы его, а не валить навзничь. Поддержите, Романъ Кириловичъ, вашимъ авторитетомъ.

Траумвальда обезкуражилъ и притиснулъ къ стѣнѣ столь стремительный натискъ.

— Но… я… И вообще бывалъ у Андрей Петровича не часто.

— А все же бывали! Хоть и не часто. Отчего же теперь не побывать на полчасика?

Траумвальдъ потерялъ терпѣніе и хмуро сдвинулъ брови.

— А по той причинѣ, дорогой Дмитрій Степановичъ, если вы уже такъ любите договаривать до конца… — категорически отчеканилъ онъ — по той причинѣ, что хотя Андрей Петровичъ и занимателенъ въ обществѣ, и поэтъ, и все такое… Но, если говорить прямолинейно, какъ вы заговорили, боюсь я этихъ милыхъ молодыхъ людей… съ уголовными наклонностями. Съ ними, того и гляди, въ процессъ какой-нибудь ввяжешься или въ дознаніе. И еще хорошо, ежели только свидѣтелемъ. Совѣстно сознаться потомъ, что и водилъ знакомство. И я отдаю предпочтеніе знакомствамъ, завѣдомо-безопаснымъ.

— Вамъ не нравится что-то въ Безкрайномъ помимо этого несчастнаго происшествія съ векселемъ?

— Я ужъ сказалъ, что: его уголовный темпераментъ. Неустойчивость психической сферы, и… его беззаботная, — ежели желаете знать, — совѣсть.

Ставка Пламеня была непоправимо бита. Не оставалось возможности поставить на-банкъ, чтобы отыграться.

Поговорили о томъ, о другомъ, о третьемъ, позабывъ о Безкрайномъ.

Когда Пламень уѣзжалъ, Траумвальдъ простился съ нимъ дружелюбнѣй и ласковѣй, чѣмъ обычно. Пошелъ проводить до площадки лѣстницы, просилъ передать «большой, большой» привѣтъ Иннѣ Дмитріевнѣ и, разставаясь, сказалъ, какъ говорилъ друзьямъ при разставаньи:

— Желаю вамъ самыхъ лучшихъ ощущеній.

II.

Февральскій снѣгъ не бѣлилъ больше улицъ, а размятый экипажами — сталъ похожъ на желто-бурую замазку для оконныхъ стеколъ.

Закрытый автомобиль Траумвальда съ жужжаньемъ про носился по городу, разбрызгивая съ слабымъ плескомъ грязную жижу на торцовой мостовой.

Романъ Кириловичъ ѣхалъ на обѣдъ къ Аделаидѣ Федоровнѣ Чагозиной.

Какъ всегда, остановился онъ у кондитерской Фанкони, какъ всегда, спросилъ тамъ каштаны въ сахарѣ, и ему подали, какъ всегда, трехфунтовую коробку, хотя онъ не назвалъ требуемаго количества.

Пятнадцать лѣтъ возилъ онъ засахаренные каштаны Аделаидѣ Федоровнѣ, пятнадцать лѣтъ называлъ ее святой женщиной, потому что она — обезпеченная, бездѣтная и, какъ полагалъ Траумвальдъ, незаурядно-умная — оставалась вѣрной женой «недостойнаго» Лео Чагозина, кутилы, бездѣльника, готоваго ухватиться за что угодно развлеченія ради, способнаго, подобно Пламеню, «реагировать» на каждую промелькнувшую передъ нимъ юбку.

Въ Z. Аделаида Федоровна была первой, да долгое время и единственной женщиной, съ которой подружился Траумвальдъ. Тогда, на первыхъ порахъ его неутѣшнаго вдовства, онъ сталъ заѣзжать къ Аделаидѣ Федоровнѣ, чтобы говорить съ нею о покойной женѣ своей.

Его жена умерла юной отъ экламисіи во время вторыхъ родовъ. Романъ Кириловичъ создалъ особый культъ ея памяти. Въ тѣ времена, лишь говоря о ней, воодушевлялся и проявлялъ онъ интересъ къ предмету разговора.

Влюбленная въ своего Лео, Аделаида Федоровна слушала Траумвальда, тихо вздыхая, и на лицѣ у нея недоумѣнно отражалось:

— Вѣдь вотъ-же, возможно? У людей — бываетъ. — А Романъ Кириловичъ продолжалъ говорить о своемъ и уѣзжалъ — облегченный.

Давно улеглись и затихли вздорныя сплетни, клубившіяся когда-то вокругъ ихъ дружбы. Давно кличка: святая женщина приклеилась къ Чагозиной настолько прочно, что теперь удивительно было услышать ея имя безъ этого эпитета,

— Сестричка! Здравствуйте.

— Здравствуйте, дорогой.

Благоговѣйно склонившись передъ Аделаидой Федоровной, Траумвальдъ приложился къ ея пухлымъ рукамъ съ короткими пальцами. Она взяла коробку съ каштанами, поблагодарила растроганно-ироническимъ наклономъ головы и спросила съ улыбкой:

— Неизмѣнные марроны?

Романъ Кириловичъ, какъ-бы оправдываясь, приподнялъ плечи.

— Мой девизъ — неизмѣнность.

— Спасибо, дорогой.

И, не теряя времени, прошли къ обѣду.

Столъ накрытъ былъ на два прибора. На немъ возвышался въ центрѣ кустикъ бѣлой сирени въ цвѣту и нѣсколько вазоновъ съ исполинской, сочно цвѣтущей резедой. Вблизи прибора Траумвальда разложены были на тарелочкахъ любимыя имъ закуски. Салатъ-оливье, помидоры, нарѣзанные ломтиками, крупныя, блестящія маслины, редисъ и черная рѣдька. Тутъ же стояло въ графинѣ вино, именуемое другомъ желудка, и столовыя воды Эссентуки № 20.

Теперь растрогался Траумвальдъ, видя, что все заготовлено на столѣ примѣнительно къ его вкусамъ. На ходу онъ еще разъ поцѣловалъ у святой женщины руку.

— Балуете вы меня, сестричка.

— Кого же и баловать мнѣ, какъ не васъ?

Поставивъ передъ собой тарелку съ стерляжьей ухою, Романъ Кириловичъ спросилъ:

— Что подѣлывали это время, родная?

— Да что… сидѣла дома, читала и… И ничего больше.

— Безъ Лидочки?

— Когда же я съ Лидочкой?

До сихъ поръ Аделаидѣ Федоровнѣ бывало не по себѣ, когда онъ заговаривалъ, шутя или серьезно, объ ея привязанности къ Лидочкѣ, т. е. къ ея мужу. Святая женщина понимала, что это дѣлаетъ ее смѣшной. А избѣгнуть этого нельзя было потому, что говорить о ней — значило говорить объ ея хронически-нераздѣленномъ тяготѣніи къ Лидочкѣ…

Она попала въ жены къ Лео Чагозину по настояніямъ ея родителей и стариковъ Чагозиныхъ, стремившихся слить воедино помѣщичьи владѣнія Термелишевыхъ и Чагозиныхъ. Лишь подъ условіемъ женитьбы на Аделаидѣ Федоровнѣ Чагозины соглашались выдѣлить Лидочку, сдѣлать его наконецъ самостоятельнымъ. Ему тогда опротивѣла жизнь на положеніи необезпеченнаго недоросля. Прижимали кредиторы, подходили сроки платежей по нѣсколькимъ неосмотрительно выданнымъ обязательствамъ, и онъ принялъ предложенное условіе — жениться. Но женившись, повелъ прежній холостой образъ жизни. Это ущемило навсегда влюбленную въ него Аделаиду Федоровну, однако, не заставило ее разлюбить Лидочку. Напротивъ, чѣмъ больше приходилось ей страдать и прощать, чѣмъ болѣзненнѣй заставлялъ ее Лидочка терзаться, тѣмъ прочнѣй и настойчивѣй становилась ея приверженность къ недостойному мужу.

Аделаида Федоровна и въ молодости не была красивой. Теперь же, къ сорока годамъ, раздалась вширь при маломъ ростѣ, и но ярко свѣжему лицу ея уже прошлись первыя тѣни разрушенія. Крупная не по росту голова, крупныя ступни ногъ и кисти рукъ, широкія плечи, удлиненный торсъ, большое, расширенное кверху лицо съ выступающими скулами — все было у нея какъ бы для большого роста, а ногъ не хватало. Злоязычный Андрей Безкрайный не безъ мѣткости говорилъ о ней: «какъ сидѣла, такъ и пошла, не стала выше». Ни узкіе корсеты, ни темные цвѣта одеждъ не скрадывали излишковъ полноты въ ея короткой фигуркѣ. Они суживали талію и бедра, маскировали отяжелѣвшую отъ сидячей жизни походку. Но тѣло, сдавленное въ однихъ пунктахъ, черезъ край выпирало въ другихъ, и скрыть полноту его уже не удавалось.

Чтобы отвлечь Траумвальда отъ разсужденій о мужѣ,

Аделаида Федоровна въ началѣ обѣда заговорила про то, о чемъ сбиралась сказать попозже.

— А мнѣ предстоитъ оказать на васъ маленькое давленіе и воздѣйствіе, — шутливо сообщила она. — По порученію Леонида. Онъ заѣзжалъ домой и такъ просилъ меня… и мнѣ такъ хотѣлось бы…

Траумвальдъ насторожился, приподнявъ голову отъ праваго плеча кверху.

— По порученію Леонида Сергѣича? — встревожился онъ и добавилъ не безъ боязни: — надѣюсь, не о Безкрайномъ, Андреѣ, пойдетъ рѣчь?

Аделаида Федоровна изумилась.

— Вы откуда знаете? Кто вамъ сказалъ?

— Помилуй Богъ! Кто сказалъ? Это ужъ не сказъ, а цѣлая на меня облава. Я вижу, Андрей Петровичъ весьма предпріимчивъ! Да, правда… плоха та мышь, которая одинъ только лазъ знаетъ. Ну, да и я не сегодня рожденъ. Старая крыса ловушку обходитъ.

— Вы находите Безкрайнаго прохвостомъ?

— Прохвостъ, пожалуй, для него много. Онъ шалопай пока. Хотя… отъ шалопая до прохвоста часто меньше шага. Рѣчистъ да нечистъ… И вы сегодня, дорогая, не заставляйте меня говорить о немъ. О чемъ хотите. Но о немъ я больше не въ состояніи.

— Кто же сдѣлалъ на васъ облаву?

— Только что изводилъ уговорами Пламень.

— Отъ имени Инны Дмитріевны? — спросила Чагозина живѣй обычнаго и чуть-чуть ревниво.

— Онъ говорилъ отъ своего имени. Но если бы и отъ Инны Дмитріевны…

— Отказали бы и тогда?

— Съ большимъ сожалѣніемъ, но да. Отказалъ бы.

— О! Если и этотъ талисманъ безсиленъ… я слагаю оружіе. Инну Пламень вы обожаете. И если даже для нея…

— Иннѣ Дмитріевнѣ, какъ и вамъ, я другъ неизмѣнно преданный.

— Нѣтъ. Нѣтъ. Нѣтъ. Ей вы не только другъ. Вы влюблены въ нее.

— Въ мои годы? Христосъ съ вами, родненькая.

— Въ ваши-то годы и сходятъ съ ума мужчины.

— Инну Дмитріевну я вонъ какой знаю. Преклоняюсь передъ ней. Весьма цѣню ее, какъ во всѣхъ отношеніяхъ достойную дѣвушку. Умница… шифрёзка… Интересная и чрезвычайно оригинальная натура…

— Сами вы это все вообразили въ ней… А мнѣ не нравится она, не въ моемъ жанрѣ. Грубовата. Самовластна, какъ мать, и ломается… Словно на ходуляхъ всегда. Отказываетъ женихамъ, такъ ужъ и вообразила себя сверхъ-женщиной. Два раза Андрею Безкрайному отказала. По разу остальнымъ претендентамъ… и обольщается, будто тѣ умираютъ но ней. И женихи-то не ахти…

— Что у ней много жениховъ — не диво. На хорошій цвѣтокъ и мотылекъ садится.

— Да сватаются не къ ней вовсе! Къ колобродьковскимъ милліонамъ подбирается жениховъ стая. Одна дочка у Софьи Ильиничны — лакомый кусочекъ. А ваша распреразумница Нина не пойметъ даже этого.

— Ужъ простите. По той причинѣ и отказываетъ, что понимаетъ.

— Что въ ней оригинальнаго, хоть повѣсьте меня, не разберу я. Просто вошло въ моду восхищаться ею. Массовый психозъ какой-то. А она-то… Царевна-недотрога, подумаешь!.. Ореоломъ непорочной недосягаемости себя окружила. «Дѣва прекрасная, дѣва жестокая… идолъ напрасныхъ молитвъ». А сама влюблена по уши въ женатаго пана Мечислава Чельскаго. Вотъ и вся разгадка сфинкса.

— Помилуй Богъ. Ужъ и влюблена? — побагровѣвъ, возразилъ Траумвальдъ, — ей нравится немножко. Но это — маленькій свѣтскій флиртъ. Не болѣе.

— Хорошъ флиртъ. А я вамъ говорю, что она влюблена по уши! — не обращая вниманія на недовольство Траумвальда, повторила, закусивъ удила, Аделаида Федоровна. Она плохо переносила, когда при ней восхваляли другихъ женщинъ. — Инна Пламень мало заботится и скрыть это. Такъ и ѣстъ пана Мечислава глазами. Вы одинъ ничего не видите и не знаете, а все толкуете: любовь, огня и кашля не спрячешь. Про Инну же давно трубитъ весь городъ. А что теперь говорить начали… уши вянутъ слушать! Будто Инна Дмитріевна этой осенью ѣздила въ Варшаву совсѣмъ не къ институтской подругѣ. Да и подруги, будто, никакой тамъ нѣтъ. А просто она и панъ Чельскій устроили себѣ медовый мѣсяцъ, съѣхавшись въ Варшавѣ. И здѣсь всю зиму Инна, говорятъ, постоянно бывала у него… когда его семья жила въ деревнѣ. Между ними, говорятъ, такая близость… какую только можно вообразить между мужчиной и женщиной. И Инна Дмитріевна, говорятъ, ожидаетъ ребенка.

— Дивитъ меня ваша охота слушать подобныя гадости! — пренебрежительно до брезгливости произнесъ Траумвальдъ. — Кто вамъ наплелъ такого вздора? И вы повторяете его? Ужъ отъ васъ не ждалъ я! Неужто правда, что у женщины нѣтъ большаго врага, какъ другая женщина?.. Особливо старшая…

— Но если всѣ говорятъ? Не зажать же уши? — покраснѣвъ, крикнула задѣтая его словами Чагозина.

— Слушать еще можно. Вѣрить — нельзя. А повторять клевету, это… простите, но… это — некрасиво даже.