Дети с маяка

Нора Смит. Дети с маяка

Перевод Ольги Горбуновой-Посадовой

I. Остров.

— Хо-ери-чешь-ери ты-ери пой-ери-ти-ери со-ери мной-ери иг-ери-рать-ери? — закричал Рональд с маленькой зеленой лужайки перед маяком.

— Да-ери, хо-ери-чу-ери! — ответила Лесли.

Она засунула книгу в расселину скалы, вскарабкалась по утесу, как горная козочка, и добралась до Рональда, едва переводя дух.

— Во-ери что-ери бу-ери-дем-ери мы-ери иг-ери-рать-ери?

— Я не придумал еще, — сказал Рональд, переходя с их «тайного языка» на обыкновенный английский. — Может быть, взять Дженни Линд и привезти разных цветов для нашего садика? Мы можем сами их выкопать.

— Ну, какая это игра, — возразила Лесли, — это такая трудная работа.

— О, ничто не бывает работой, — сказал Рональд, — если это делать для игры.

— Ты самый смешной мальчуган, Ронни, какого я когда-нибудь знала за всю мою жизнь! — воскликнула Лесли.

— Ну, конечно, — засмеялся Рональд, — ведь я единственный мальчик, которого ты знала!

Оба они так расхохотались, что их мать улыбнулась, взглянув на них в окно.

Эта была правда. Лесли и Рональд, хотя им было уже — девочке одиннадцать, а мальчику восемь лет, — были единственными детьми на острове, единственными детьми, которые когда-либо жили здесь. Но это вовсе не значило, что они были здесь единственными молодыми существами.

На острове жило десятка два легконогих козлят, много цыплят и пугливых кроличат, ручной ворон «Джим» и бесчисленное множество птенцов морских птиц, которые жили в углублениях утесов.

Взрослых на острове жило также не мало: отец и мать детей — Малькольм и Маргарэт Мак-Лин и старый моряк мексиканец Панчо Лопец, которого обычно звали «Хромоногий». Потом была ослица, Дженни Линд. Ее звали так по имени знаменитой певицы за ее сильный и мелодичный голос. Потом были, конечно, еще родители всех цыплят, кроличат, козлят и морских птиц. В лужах и на скалах жили большие и маленькие медузы, морские звезды, крабы и морские анемоны. Все эти существа населяли остров и прибавляли ему веселья.

Впрочем, ведь весело было на острове не поэтому, а оттого, что просто Лесли и Рональду Мак-Лин было всегда весело. Такие уж они были веселые ребята.

Они все еще хохотали, когда услышали шум колес и стук копыт.

— Бежим, Ронни, скорее! — воскликнула Лесли. — Посмотрим, не едет ли отец на берег. Может быть, нам можно будет поехать с ним.

— Эй! Папа! Папа! — кричал Рональд. — Подожди нас! — И дети побежали изо всех сил к утесу, из-за которого слышался топот копыт.

Ослица остановилась, повернула к детям голову и умно смотрела на них, пока они карабкались вниз по скалам к тому месту, где остановилась повозка.

Остров, на котором жили дети, был одним из островов Сан-Францисского залива в Америке. Он был не велик, — может быть, всего километров пять в окружности. Весь он был покрыт скалами. Там были высокие серые скалы, торчащие над водой, как наконечники пик. На них могли жить только морские птицы. Там были громадные плоские скалы, похожие на стены замков с башнями и бойницами. Между ними повсюду валялись глыбы гранита. Там было десять триллионов, сто сорок один биллион, пятьсот девяносто семь миллионов, шестьсот девятнадцать тысяч, четыреста три камня и камешка разных размеров. И все они валялись вдоль берегов.

На острове совсем не было отлогого берега: это был скалистый остров с высокими берегами, и старый океан пел и вздыхал, смеялся и ревел, ударяясь о его берега. Ни двуногие, ни четвероногие, ни даже многоногие существа не смогли бы подвезти груз с берега к маяку по такой дороге. Поэтому Мак-Лин с помощью Хромоногого и человека, нарочно приехавшего для этого на неделю с материка, проложили вниз рельсы. Правительство прислало на остров маленький вагончик, который легко возила по рельсам Дженни Линд. Так на острове появилась своя собственная железная дорога. И она была не очень уж короткая.

— Мы спустимся вниз к складу за маслом, — сказал отец, оглядываясь через плечо на ребят со своего места спереди. — Вы можете остаться там ненадолго с Хромоногим, если хотите, или же вернетесь вместе со мной..

— О, с Хромоногим! С Хромоногим! — воскликнул Рональд. — Может быть, он захочет рассказать нам какую-нибудь историю.

— Может быть, захочет, — сухо сказал отец, кивнув головой. — Он всегда рад вам рассказывать, вместо того, чтобы работать.

— Может быть, это тоже работа, если самому выдумывать истории, — сказал задумчиво Рональд.

— Но он не выдумывает, — сказала Лесли, — все это с ним случалось.

— Нет, не все, — запальчиво сказал Рональд. — Не могла же с ним случиться такая история, как «Белый туфель».

— Нет, не «Белый туфель», — согласилась Лесли. — Знаешь, мне хотелось бы, чтобы он рассказал нам стихотворения, такие, как иногда читает мама. Прошлой ночью я сама придумала одно стихотворение о Дженни Линд.

— О Дженни Линд? Не могла же ты выдумать стихотворение об ослице?

— Вот послушай и увидишь, как я не могла, — воскликнула Лесли.

«Раз к Дженни Линд косматой нашей

Подкрался ветер силы страшной

И, сдув ее через утес .....

Через утес… через утес… А какая же была последняя строчка?

— Он превратил ее в бомбос, — расхохотался Рональд.

— Такого и слова нет «бомбос», — возразила Лесли.

— Оно совсем такое же хорошее, как «утес», — ответил Рональд. — Правда, папа?

Отец не слушал их болтовню и в ответ пробормотал что-то такое, что могло значить и да и нет. Потом он подхлестнул Дженни Линд концами вожжей, и она побежала, высоко вскидывая задние ноги. Дети подпрыгивали в повозке и ударялись об ее дно и стенки. Тут уж было не до стихов.

II. Панчо и его каморка.

Хромоногий стоял в дверях склада, приветливо кивая детям головой, и его черные глаза блестели от радости.

Он проковылял вниз по лестнице, чтобы привязать осла, и потрепал по дороге по голове детей. Они прыгали вокруг него, как щенята.

— Мы-ери при-ери-шли-ери по-ери-ви-ерн дать-ери вас-ери, — кричала Лесли. Она привыкла употреблять тайный язык с Хромоногим.

— Да, я вижу, что вы пришли, — улыбнулся Хромоногий, — но я не умею говорить на вашем языке. Идите ко мне в дом, я скоро приду… Эй, эй, иду, сэр, — крикнул он Мак-Лину, который ждал его около бочнкоов с маслом для лампы маяка.

Дети не ждали, чтобы их еще раз пригласили войти, потому что для них комната Хромоногого была настоящим музеем редкостей. Рональд даже удивлялся, как это можно оставлять так, не запертыми, такие драгоценные вещи, — ведь их может стащить всякий прохожий. Правда, на острове не было прохожих, за исключением крылатых, плавающих или бегающих на четырех ногах, но ведь в любую минуту, — почему нет? — может причалить к берегу лодка, и пират, с красным поясом и ножом в зубах, выскочит на берег и завладеет сокровищами.

— Хромоногого-ери

— Поцелую раза три, — пропела Лесли, усаживаясь в углу около маленького столика.

— Хромоногий — матрос морской,

Так же верно, как я — портной. —

запел Рональд, карабкаясь на стул, с которого ему было удобнее смотреть на замечательный маленький корабль, стоящий на полочке над камином.

— Но ты же вовсе не портной, и ты выдумал преглупые стихи!

— Но ведь и Хромоногий теперь не матрос, а я ведь, может быть, и буду портным когда-нибудь… Лесли, правда, ведь этот корабль — самая прекрасная вещь, какую ты когда-либо видела с тех пор, как ты живешь в этой стране?

Действительно это была прекрасная вещь, — гордость Хромоногого. Он купил ее давным-давно в Мексике из обстановки испанского корабля, потерпевшего крушение и приведенного в порт. Видно было, что Панчо Лопец очень ценил эту вещь, потому что она стояла под стеклянным колпаком на подставке из черного дерева, обитой по краям красным бархатом. Корабль был вырезан из слоновой кости; каждая мачта, каждая перекладина, каждый парус были на месте, как на настоящем корабле, и крошечный рулевой стоял у руля, и испанский морской офицер мужественно влезал на бизань-реи. Корабль плыл по нарисованному морю, блестящему от крошечных кристаллов песка, как блестела голубая вода вокруг их острова. Это, без сомнения, была одна из самых прекрасных вещей, какую кто-либо когда-либо видел, в какой бы стране он ни жил.

Рональд был очень смел и любил всякие приключения. Отцу, матери и сестре приходилось постоянно следить за ним, чтобы он не попал в беду, но здесь он умел быть внимательным и осторожным. Панчо Лопец знал, что он может быть спокойным за свои сокровища, что мальчик будет любоваться «Ласточкой» и никогда даже не подумает снять с нее стеклянный колпак.

Пока Рональд любовался кораблем, Лесли осторожно рассматривала картинки, сделанные из перьев. Тут были птицы, цветы, деревья, целые крошечные пейзажи, сделанные из крошечных перьев всевозможного цвета. Хромоногий говорил ей, что эти картинки были сделаны индейцами, и черноглазые индейские женщины «сквау» с головами, закутанными шалями, продавали их в базарные дни на улицах мексиканского города.

Стояли в комнате и индейские кувшины для воды, раскрашенные яркими красками, висел индейский лук со стрелами, тыквы, переделанные в ковши и раскрашенные красным и черным. На стене висел рваный мексиканский флаг с вышитым на нем орлом, схватившим когтями гремучую змею. «Ура, Мексика!» обычно кричал Хромоногий, размахивая этим флагом, когда он встречал детей. Дети тоже выучились кричать ему: «Ура, Мексика!» — когда они переступали через его порог.

Комната Панчо отделялась только перегородкой от склада, где хранилось масло для маяка. В ней был только неровный пол да выбеленные известкой стены, но Хромоногий держал ее в удивительной чистоте. Он готовил себе сам на своей маленькой печке замечательные красные бобы по-мексикански и варил для детей такой шоколад, что пена стояла над чашкой на целый вершок. Он один умел так варить шоколад.

Панчо Лопец жил одиноко, охраняя склады, и так же радовался приходу Рональда и Лесли, как они радовались ему.

Дети все еще любовались сокровищами, когда о них донесся стук копыт Дженни Линд, и повозка покатила назад с бочонками масла для маяка. Сейчас же за дверью послышалось «Ура, Мексика», и появился Панчо Лопец, держа в руках охапку дров.

— «Я минуту улучу,

Панчо я поколочу!» —

закричал Рональд и побежал ему навстречу.

— А я уж никогда не буду колотить его, я просто обниму его, — сказала Лесли и так и сделала, к большому удовольствию старого матроса.

— Теперь историю, Панчо, историю! — закричали дети оба сразу, а Рональд еще быстрее добавил: — про «Белый туфель».

— «Белый туфель»? О, нет. Это слишком длинно. Отец сказал, что вы должны идти домой через час. У матери готов обед.

— Ах, — разочарованно сказали дети, — мы думали, что вы пригласите нас обедать.

— Я бы, конечно, и пригласил вас, но ничего не поделаешь. Отец велел, и баста.

— Ну, а тогда, что же вы расскажете? — спросил Рональд, влезая к Панчо на колени. — Я так мало слыхал историй с тех пор, как я живу в этой стране.

Панчо посмотрел на него смеющимися глазами.

— С тех пор, как ты живешь в этой стране? Но, право же, ты не так давно живешь на свете. Ну, хорошо, я расскажу вам морскую историю, такую, что случилась при мне, — о кошке.

— О кошке! — воскликнула Лесли. — А я думала, что они не любят воды.

— Конечно, — сказал Хромоногий. — Если бы кошки любили воду, то и не было бы никакой истории.

— Рас-ери-ска-ери-жи-ери, рас-ери-ска-ери-жи-ери, — нетерпеливо твердил Рональд.

— Ну, это было лет двадцать тому назад, — начал Панчо. — Я плыл тогда на грузовом пароходе к Шотландии. Это — родина вашего отца и матери. Вы, наверное, знаете это.

— Веселая Шотландия, — мы знаем, — сказала Лесли, подвигаясь ближе.

— Мы благополучно добрались до Шотландии, ничего особенного с нами не случилось, сложили груз у пристани Ньюхавен и взяли там новый груз. Все это вам не интересно. Когда все было готово, капитан отпустил нас погулять на берег. Несколько человек осталось на пароходе держать вахту, а десять человек съехало на берег. Среди них был юнга — глупый малый. Я думаю, что у него было не совсем ладно в голове. (Панчо постучал себя пальцем по лбу). Он сказал, что возьмет с собой пароходную кошку, чтобы и она погуляла на берегу.

Мы все смеялись над ним. Я говорю же вам, что это был преглупый малый.

Мы пошли в город и оставили его на берегу с кошкой. Некоторые из нас хорошо пообедали, другие напились. Я отыскал одного матроса, который, как я, побывал везде на свете, и мы вместе выпили. Это ведь обычная вещь для матросов, знаете ли.

— Мы знаем, — кивнули головой дети, потому что старые матросы не раз заезжали на остров.

— Нам было приказано вернуться к двенадцати часам ночи, — продолжал Панчо Лопец, — и мы знали, что должны вернуться во что бы то ни стало. Около одиннадцати часов мы все отправились к берегу. Было совершенно темно, дул сильный ветер и надвигалась буря.

Добрались мы до берега. Одни курили, другие свистели, третьи шли, совсем шатаясь, а Джонни, — так звали юнгу, — кричал нам из лодки: «Влезайте же, парни, большая буря надвигается, кошка стала мокрая».

Мы все смеялись и шутили над ним, но мы ничего не видели, пока не добрались до лодки. А там сидел Джонни с кошкой. Это была белая кошка. И это хорошо, что она была белая.

— Почему хорошо, что она была белая? — удивленно спросил Ронни.

— Подожди, сынок, узнаешь, — спокойно ответил Панчо. — Мы все влезли в лодку, оттолкнулись и начали грести изо всех сил. Но чем дальше отъезжали от берега, тем чернее становилась темнота и сильнее налетали на нас волны. Они грохотали, бросали нас вверх и вниз, подкидывали, как мяч, в воздух. Каждый делал то, что считал лучшим. Я не видел ни огней парохода, ни лиц моих товарищей, не знал даже, куда мы плывем. Вдруг налетела волна величиной с гору, опрокинула лодку вверх дном, и мы все очутились в воде. Что делать, куда плыть, где искать спасения? Нигде ни огонька, только волны нас обливают.

— Ах, бедный Панчо, — вздохнула Лесли, поглаживая его рукав. — Как это было ужасно.

— Каждый изо всех сил старался плыть, но куда плыть, когда ничего не видно? Мы уже были полумертвы, когда услышали крик Джонни: — «Смотрите на кошку! Смотрите на кошку! Видите, куда она плывет!» — И мы увидели на воде маленькое белое пятно и поплыли за ним. Кошка видит в темноте, вы знаете, дети, и она не любила воды и старалась выбраться из нее, как можно скорее.

Через минуту мы увидели огни нашего судна, а потом увидели и судно. Мы кричали и кричали, пока люди не помогли нам взобраться на борт парохода. Мы были мокры, как губка, застыли, как лед, и были напуганы до смерти,

— А все спаслись? — спросила Лесли дрожащим голосом, прижимаясь к Панчо.

— Увы, нет, дочка, — двоих мы никогда больше не видели.

Лесли вздохнула и долго молчала, а потом опять спросила;

— А кошка?

— Кошка? Джонни схватил ее, когда доплыл до парохода, и поднялся вместе с ней по лестнице.

Ее уважали потом во всю дорогу до Калифорнии почти так же, как капитана. У нее была самая лучшая пища, самое теплое место для спанья. Все снимали перед ней шапку, когда встречали ее, и говорили: «Добрый день, госпожа кошка».

— Добрый день, госпожа кошка! — расхохоталась Лесли, кланяясь воображаемой кошке. — Желаю вам доброго утра! Что вам приготовить на обед?

— Обед! Обед! — воскликнул Панчо Лопец, вскакивая со своего стула. — Что скажет ваш отец, дети? Бегите скорее, бегите, как кролики, самым коротким путем! Бегите скорей!

III. Свет и маяк.

Чтобы дойти от жилища Панчо до маяка, можно было идти или длинной окружной дорогой, по которой Дженни Линд таскала свою повозку, или же карабкаться вверх по скалистой тропинке, прерывающейся то здесь, то там известковыми ступенями, такими громадными, что детям трудно было на них влезть. Если бы в это время дул сильный ветер, то вам пришлось бы надвинуть шапку поглубже на голову, покрепче ухватиться за перила, когда вы достигли бы ступенек; может быть, вам пришлось бы даже сесть на землю, пока ветер немного не утихнет. Конечно, Маргарэт Мак-Лин не любила ходить этой дорогой. Она предпочитала гулять по маленькой зеленой лужайке перед маяком или ходила взад и вперед между узкими рядами овощей позади маяка. Но она и ее муж привыкли видеть, как дети карабкаются по скалам, как козы, и они не думали беспокоиться за Рональда, если Лесли была с ним. Один же он был способен зайти слишком далеко или влезть туда, откуда никогда не смог бы выбраться.

Когда Рональд был крошечным малышом двух или трех лет, он однажды уселся в кухне перед ушатом с помоями и занимался тем, что надевал себе на голову различные кухонные горшки и, смеясь, кричал Лесли: «Гляди, б-у-у». Мать работала в соседней комнате. Вдруг она услышала ужасный крик о помощи. Она прибежала в кухню и увидела, что малыш совершенно покрыт большим горшком, а Лесли изо всех сил старается стащить горшок с его головы. Но чем больше бился и вертелся мальчуган, тем плотнее сидел на его голове горшок.

Миссис Мак-Лин тянула горшок, Лесли держала Ронни, Ронни колотил руками, отбивался ногами и ревел, пока мать действительно не испугалась. «Беги скорее за отцом!» — крикнула она Лесли, и девочка, задыхаясь, стала карабкаться на башню маяка, где Малькольм заправлял лампу маяка.

Когда Лесли добралась до отца, она так запыхалась, что не могла говорить. Отец понял, что внизу что-то случилось. Он наполовину сбежал, наполовину скатился с лестницы в кухню. Он взял ребенка на руки и сказал громко, спокойно своим сильным матросским голосом, так, что Ронни услыхал его под горшком:

— Успокойся, Ронни, — сказал он. — Сразу же перестань плакать. Папа здесь, папа поможет тебе.

Вопли прекратились. Ронни стал меньше размахивать руками, а Малькольм ходил с ним на руках взад и вперед, поглаживая маленькие плечи сынишки, пока он не успокоился настолько, что его можно было положить на руки матери. Потом отец взял с полки кусок сала и смазал внутри горшок и голову Ронни так далеко, как только мог достать рукой, все время приговаривая: «Спокойно, сынок, спокойно, сынок. Папа здесь». Лесли не сводила с отца глаз. Сделав это, отец легко снял горшок, и мальчуган выглянул на свет.

«Какой у нас замечательный отец, — думала Лесли: — нет ничего на свете, чего бы он не смог сделать и чего бы он не знал». Вероятно, все на острове, включая и ослицу Дженни Линд, кроликов и морских птиц, думали то же самое.

Этот замечательный отец сегодня поджидал их у входа в маяк, пока не услыхал, наконец, со скалистой тропинки топот детских ног. Когда ребята вымыли грязные руки и пригладили спутанные волосы, все сели за стол.

Шесть раз в году к острову подходил пароход и привозил провизию для его обитателей. Он привозил чай, сахар, кофе, муку — пшеничную и кукурузную, — и все, все, что им было нужно. Кроме того, у них было козье молоко, яйца, свежая рыба и различные овощи, какие только они могли вырастить на маленькой площадке за маяком и какие не боялись ветра, который дул постоянно.

Маргарэт Мак-Лин хвасталась, когда она могла найти слушателя, что она умеет приготовлять картофель пятнадцатью различными способами. Но которым из пятнадцати способов он был приготовлен сегодня, — никто не знал. Во всяком случае картофель было очень вкусен, и дети вскочили из-за стола, когда обед был кончен, такие сытые, довольные и веселые, что с радостью принялись мыть посуду и приводить в порядок комнату, где они обедали.

Трудно было дать название этой, к счастью, очень большой комнате, потому что она служила для всего: — это была кухня, столовая, гостиная и кабинет, в зависимости от времени дня. По другую сторону коридора была большая гостиная. В этой гостиной останавливался маячный инспектор, когда он два раза в год приезжал осматривать маяк. Дети никогда не входили в гостиную, кроме тех дней, когда они должны были стирать в ней пыль с дивана, обитого шерстяной материей, со стульев с прямыми спинками и с круглого стола посредине комнаты, на котором стояла высокая лампа с висящими на ней блестящими стеклянными призмами.

В следующем этаже были спальни и комната для игр. Выше шла лестница с узкими ступеньками, которая вела к башне, а еще выше поднималась кругом и кругом витая лестница к лампе маяка.

Там высоко сверкала своими стеклами лампа, и ей служил отец детей. Каждый день он наполнял лампу маслом, поправлял в ней фитили и чистил, чистил и самую лампу и все ее стекла до тех пор, пока не оставалось ни малейшего пятнышка на стеклах. Стекла охраняли лампу, и через них она бросала ночью свои лучи далеко, далеко на воды океана.

Каждый вечер, когда они пели «Песню моряка» в чисто выбеленной комнате, а океан ревел, набегая на скалы, дети думали о лампе в башне маяка и о радости моряков, когда они видели ее свет.

«Пенясь, бушуют валы в океане,

Вкруг корабля все грознее они.

Радостно видит моряк, что в тумане

Там, вдалеке, загорелись огни.

Пусть море бушует и волны пусть хлещут,

Моряк, ободренный, бесстрашно плывет:

Свет маяка вдалеке ему блещет,

Свет маяка от крушенья спасет.»

Дети часто взбирались с родителями по витой лестнице, чтобы посмотреть лампу маяка, и даже открывали дверку и ходили по балкончику, который шел кругом башни. Они крепко держались за руки отца или матери, пока смотрели на голубые воды Тихого океана с такой вышины и считали паруса на горизонте.

Лампа их маяка была не первоклассная, хотя детям она и казалась замечательной. Она требовала больше внимания, чем новые, более дорогие лампы. Ее зажигали в сумерки, наполняли снова маслом в полночь и гасили с рассветом. Гасила лампу всегда Маргарэт Мак-Лин. Потом она спешила в кухню, чтобы развести огонь, ставила вариться утренний завтрак и шла доить коз.

У нее было очень много работы, так много, что ей было совершенно некогда чувствовать себя одинокой. Она не только стирала и гладила, шила и вязала чулки, чистила и готовила, доила коз, ухаживала за курами, работала на огороде, но еще и занималась каждый день с детьми.

Эти уроки были очень приятны для обоих ребят. Они оба умели хорошо читать, писать и считать. Так что Лесли уже написала очень большое письмо бабушке в Шотландию.

Малькольм и Маргарэт Мак-Лин хорошо понимали, что у их детей никогда не будет товарищей для игр, потому что на острове работы было как раз столько, что с ней мог справиться один человек с помощью Хромоногого, и нечего было надеяться, что какая-нибудь семья поселится здесь. Поэтому они делали все, что могли, чтобы доставить детям занятия и развлечения.

И это было совсем не трудно с такими товарищами, как Дженни Линд, Ворон Джим и масса всяких молодых животных, с Хромоногим, который рассказывал всякие истории, с собиранием всяких морских водорослей, ракушек и камешков, которые заменяли детям игрушки и никогда не надоедали. А как чудесно можно было играть на берегу моря или среди скал!

В маяке же еще в прошлом году была устроена комната для игр. Маргарэт Мак-Лин не могла нарадоваться, что они придумали устроить детям эту комнату. Теперь она могла быть всегда уверена, что в дурную погоду ребятишки ее были в безопасности и счастливы, если они были в «Стране Хумпти-Думпти», как называла эту комнату Лесли.

Страна Хумпти-Думпти была просто большой чердак, который тянулся над всеми их жилыми комнатами. Он не был отделан, как комнаты, но Малькольм выкрасил пол и стены в веселый зеленый цвет, а на бесчисленных полках, прикрепленных к стенам, были разложены всевозможные редкости и драгоценности, найденные детьми: яйца птиц, морские раковины, различные красивые мхи, блестящие камешки, яркие шарики, пуговицы и другие сокровища.

В одном углу лежала куча песку с маленькими формочками и совочками, чтобы можно было делать пирожки. В другом углу, где Лесли проводила много часов, она устроила кукольный дом. Лошадь-качалка, конюшня для нее и скамья, приспособленная так, чтобы на ней можно было столярничать, стояли в углу Рональда. В комнате стоял низенький стол и два детских стула.

К потолку были прибиты несколько ярких бумажных японских зонтиков и фонарей, а на полу были разостланы соломенные циновки (рогожки), привезенные Панчо из Мексики от индейцев. На окнах висели турецкие красные шторы. Все это делало чердак самым веселым местом на маяке, особенно когда дети болтали оба сразу, а Ворон Джим вставлял то и дело свое низкое карканье в их разговор.

IV. Ворон Джим.

Ворон Джим, черный, блестящий, плутоватый, мудрый и важный, — родился не на острове. Остров этот был слишком непривлекательным местом для птиц, любящих хорошую пищу. Инспектор маяков, в один из своих приездов на остров, привез его Лесли. Инспектор сказал, что ворона нашли в лесу, когда он был еще маленьким пушистым комочком с короткими перьями, которые торчали тут и там. Вероятно, он выпал из гнезда, и родители потеряли его.

Инспектор заботился о Джиме, пока он не стал красивой большой птицей с блестящими перьями. У Джима был хороший характер и пресмешные ухватки. Детям никогда не надоедало смотреть на его удивительные проделки и смеяться над его важными манерами.

Как только Ворон Джим привык к своему новому дому, он начал выбирать себе друзей. Казалось, что он больше всего полюбил Лесли. После Лесли он больше всего любил большую белую курицу с девятью маленькими цыплятами. Курица жила в курятнике, защищенном от ветра высокой скалой. Джим подходил к курятнику много раз в день, вставал около решетки и разговаривал с курицей низким, хриплым голосом. Иногда, посреди разговора, он подбирался к корму, приготовленному для наседки и цыплят, а потом опять начинал, каркая, разговаривать с ней. Бидди — курица — изредка отвечала ему кудахтаньем, как-будто бы понимала все, что он говорит ей.

Старая наседка всегда страшно беспокоилась о своих малышах, но она никогда не боялась, что Джим причинит цыплятам вред.

Когда цыплята выросли настолько, что их можно было выпустить из курятника, они стали бродить с матерью кругом маяка в поисках за пищей. Тогда Джим часами следовал за ними. Вечером Джим всегда возвращался в свой ящик, а Бидди и ее семья ночевали в курятнике с другими птицами.

Третья любимица Джима была ослица Дженни Линд. Каждый день, пока Дженни Линд паслась, он бродил вокруг нее. Когда же он уставал ходить, он взлетал ей на спину и усаживался на такое место, где она не могла достать его, махая хвостом. При этом Джим все время болтал тихим голосом, то тише, то громче, совсем, как человек, который хочет сказать какой-то секрет, который ни в каком случае никто другой не должен слышать.

Но Джим любил не всех. Он был совсем плохого мнения о Маргарэт Мак-Лин, потому что она часто ловила его на том, что он таскал кусочки с кухонного стола или с полки. Тогда Маргарэт выгоняла его щеткой вон. Он всегда входил в кухню, вызывающе глядя на Маргарэт, забирался куда-нибудь повыше и бранился и ворчал про себя. Вы всегда по тону его голоса могли бы понять, бранится ли ворон или просто болтает. Маргарэт Мак-Лин говорила, что она действительно иногда чувствует себя неловко, когда за ее спиной все время раздается тихий голос, который, вероятно, говорит: «Подумай! Подумай только! Маргарэт выгоняет меня вон! Не дала мне ничего на обед! Подумай только!»

В Стране Хумпти — Думпти Джима больше всего интересовали коллекции детей, особенно бусы и пуговицы. Когда бы он ни явился наверх, он прежде всего взлетал на плечо Лесли и ласкал ее своим клювом, а потом перелетал на зеленые полки, переворачивал одну за другой все бусины, пуговицы и камешки, все время при этом говоря что-то. Лесли думала, что он говорит: «О, хорошенькие! Хорошенькие! Хорошенькие, блестящие вещи! Джим любит блестящие вещи! Бедный Джим. У него одни только черные перья!» Во всяком случае по глазам Джима видно было, как ему нравятся эти драгоценности и как ему хочется их утащить.

Вот почему однажды, когда дети играли в Стране Хумпти-Думпти, Рональд сказал:

— Я подозреваю, что Джим знает что-то о твоих пропавших бусах, Лесли.

Бабушка прислала Лесли из Шотландии к Новому году цепочку из крошечных золотых бусин. Бусы пропали сейчас же после праздника, и с тех пор их нигде не могли найти. Лесли плакала горькими слезами; к тому же еще мать сделала ей выговор за ее небрежность. Напрасно говорила она матери, что она ни разу не выходила с бусами из дома, а на ночь всегда клала их в ящичек.

При этих словах Рональда Лесли внимательно посмотрела на своего любимца. Ворон прилежно работал, стараясь раздолбить клювом пуговицу, и в то же время тихо каркал.

— Нет, Ронни, — воскликнула Лесли, — Джим никогда ничего у меня не воровал: он слишком любит меня. Правда, ведь, Джимми?

— Кар! — ответил ворон и с самым важным видом вылетел в окно. Он не сказал, что у него в клюве была маленькая красная пуговица. И стоит ли друзьям считаться какими-то пуговицами!

— Я побегу к папе, и посмотрим, что он об этом думает, — крикнул Рональд, выбегая с чердака.

— Нет, нет, Ронни! не говори папе! Я уверена, что Джим не брал моих бус, — кричала ему вслед Лесли.

Но Рональд был уже далеко и не слышал ее слов. Он нашел отца у стойла Дженни Линд.

— Почему такая спешка, сынок? — спросил Малькольм. — Ты, ведь, знаешь: «поспешишь — людей насмешишь!»

— Папа, мне пришла в голову мысль.... Как ты думаешь, мог ли Джим утащить бусы Лесли?

— Джим? — переспросил удивленно отец. — О, а ты думаешь, их утащил Джим? Ну, я не знаю! Почему ты так подумал?

— Это слишком гадко! — кричала Лесли, подбегая к отцу. — У Ронни нет ни малейшей причины говорить, что Джим взял бусы!

— Ну, — сказал мальчик, немного смущенный возмущением сестры, — я только подумал… Ты же сама знаешь, как он любит все блестящие вещи. И мама ловила его, когда он таскал из кухни.

— Стоит ли спорить из-за таких пустяков, дочка, — успокаивающе сказал Малькольм. — Я вспомнил, как там, в Шотландии, один старый ворон утащил очки у моего дедушки. Но, может быть, тот ворон был недостаточно хорошо воспитан… Вот что я вам скажу, ребятки, — сказал он, хлопнув рукой по колену: — У Джима есть тайное место, вон там, наверху, на карнизе. Я часто видел его там. Я сейчас принесу длинную лестницу и посмотрю, что он там складывает.

— Позволь мне, папочка, — воскликнул Рональд. — Я влезу наверх по водосточной трубе.

— Ты этого не сделаешь, — решительно ответил отец: — это скверно и для трубы и для твоих штанишек. Ты слишком не осторожен в своем лазаньи.

У Лесли от возбуждения сразу высохли слезы. В это время к ним подошла Маргарэт Мак-Лин, чтобы узнать, в чем дело.

Принесли высокую лестницу и поставили ее около дома. Отец медленно взбирался вверх до того места, где он часто видел ворона.

— Ну, вот так разбойник! — воскликнул он и разразился веселым смехом.

— Что там, папа? Что? — кричали дети, прыгая от нетерпения.

— Пускай они влезут наверх, мать, — сказал Малькольм. — Я подержу их, и они сами посмотрят.

Дети в одну секунду были наверху и заглянули в закрытое местечко на карнизе, как раз за водосточной трубой.

Это была настоящая разбойничья пещера. Там было много блестящих перьев, несколько металлических пластинок, разные бусины и пуговицы, один из наперстков миссис Мак-Лин, несколько кусочков разноцветного стекла и фарфора и… да! да! там действительно лежали бусы Лесли.

— Ой, папа! Ой, папа! — воскликнула Лесли, наполовину смеясь, наполовину плача. — Не бери всего у бедного Джима; оставим ему хоть что-нибудь.