В стране чудес

Празднества и охоты Гюлковара

К концу июня дожди прекратились, и Гюлковар воспользовался этим, чтобы начать ряд празднеств, которые он хотел дать нам. Охоты, бои и состязания следовали одни за другими.

Средневековые обычаи сохранились в Индии во всем их первобытном блеске только при дворе Гюлковаров. Обеднение владений прочих раджей вынудило их значительно ограничить роскошь этих великолепных церемоний; в другие же государства английское влияние внесло европейские обычаи, которые плохо вяжутся с туземными понятиями.

Гюлковар предпочитает всем увеселениям состязания атлетов или зверей и тратит на это громадные суммы. Кровожадный и горячий до страсти, он любит эти потрясающие и жестокие игры, в которых человеческая жизнь вечно находится в опасности, и устраивает эти празднества с такой щедростью, которая доходит до расточительности. Он содержит множество слонов, предназначаемых исключительно для этих боев, и редкая неделя проходит без подобного зрелища. Слон, от природы животное весьма кроткое, может быть доведен особого рода возбуждающей пищей до страшного бешенства, которое индийцы называют муст; разъяренный он нападает иногда на людей и животных. Одни только самцы могут быть доведены до состояния муст, и чтобы получить этот результат, нужно в продолжении трех месяцев кормить его сахаром и маслом.

Магараджа объявил мне однажды с видимым удовольствием, что на следующий день будет бой слонов. Мы пошли взглянуть на зверей, которых намеревались стравить и о которых многие уже держали пари.

Два громадных зверя, окованные тяжелыми железными цепями, были отделены один от другого толстой стеной.

Вокруг толпилась густая масса народа, хваля или критикуя качества и недостатки каждого животного. Король расхаживал среди придворных как частный человек, кричал, размахивал руками и держал пари со всеми. Я, со своей стороны, также заключил несколько пари с раджой, Бао и некоторыми придворными — просто для того, чтобы не отстать от других, так как мне было бы весьма трудно сказать, почему я отдаю предпочтение одному слону перед другим.

На следующий день обер-егермейстер Гаррибадада явился за нами в экипаже в Мотибауг и мы поехали с ним в гагур, или на арену для слонов, довольно старинное здание, помещающееся в древнем дворце набобов Гузарата. Прекрасный портик ведет в обширный двор, окруженный кирпичными зданиями, покрытыми высеченным камнем и в целом напоминающими стиль Франциска I.

Пройдя несколько темных и пустых комнат, мы вошли в королевскую ложу, куда уже собрались вельможи, сидевшие на подушках вокруг трона; для нас были приготовлены кресла. Арена, которую мы обозревали, имела вид большого параллелограмма длиной в триста и шириной в двести метров; она была обнесена со всех сторон толстыми стенами; множество узких дверей, через которые люди проходят свободно, не выпускают слонов с арены. Над стенами устроены подмостки, куда впускают толпу, страстно любящую подобные зрелища; крыши соседних домов и деревья покрыты массой народа, как это бывает при всех празднествах. На высоком холмике стоят слоны — самки, которым этот бой доставляет, по-видимому, большое удовольствие. На арену выпущены два самца, прикованные к противоположным стенам; они выражают свою ярость, издавая особенный крик и вскидывая песок клыками.

Любопытен инстинкт разъяренного слона, по которому он всегда узнавал своего магута, или вожака, подпуская его к себе даже и в этом состоянии раздражения.

Грациозные полунагие юноши группами расхаживают по арене; это сатмаршаллахи, исполняющие здесь ту же роль, какую играют тореадоры в боях быков и которых я поэтому назову элефантадорами.

На них надета только легенькая цветная чалма и короткие в обтяжку панталоны, за которые не может ухватиться хобот слона. Самые ловкие вооружены одним хлыстом, сделанным из бычьей жилы, и шелковой красной вуалью; иные выходят с длинными копьями и, наконец, несколько человек держат в руках палку с воткнутой на конце ее ракетой и зажженный фитиль. Обязанность этих последних самая важная; они должны поспевать в разные концы арены и спасать элефантадора, которому грозит опасность. Став перед разъяренным слоном, они пускают свою ракету; испуганный зверь отступает, и тогда можно подать помощь раненому.

Но им дозволено прибегать к этому средству только в случае большой опасности; за каждую ошибку они получают выговор, а если не успеют спасти элефантадора, то бывают за это строго наказаны. Все эти юноши, избираемые обыкновенно из числа самых красивых и хорошо сложенных, отличаются удивительной ловкостью.

Несколько минут спустя в ложу вошел Гюлковар и сел между мной и обер-егермейстером; раздался сигнал — и арена опустела. Магуты уселись на шеях своих слонов; с последних сбросили цепи, и оба животных стояли на свободе один против другого. После минутного колебания они начали сходиться, высоко подняв хобот и рыча от гнева. Они сходятся все быстрее и быстрее и встречаются на середине арены, столкнувшись лбами с такой неимоверной силой, что толчок заставляет их подняться на дыбы. Каждый из слонов с яростью смотрит на магута своего противника и старается схватить его.

Начинается борьба — кусти; хоботы переплетаются, и вожакам нередко приходится защищаться пиками. Несколько минут слоны смотрят друг на друга в упор, покуда наконец один из них не ослабеет и не почувствует, что должен будет сдаться. Эта минута самая критическая, так как животное знает, что, убегая, оно должно повернуться к неприятелю боком и тот может опрокинуть его или пронзить клыками.

Поэтому, собрав все свои силы, побежденный одним прыжком отталкивает противника и обращается в бегство.

Бой окончен. Со всех сторон раздаются радостные крики — и зрители заняты теперь более своими пари, нежели слонами.

Тогда нужно увести побежденного, предоставив поле битвы победителю. На арену являются люди с большими клещами, на которых насажены железные зубья; весьма длинные рукоятки их соединены пружиной. Они ловко кидают эти клещи на заднюю ногу животного, которая крепко обхватывается пружиной, а длинные рукоятки клещей путаются в ногах животного, и так как зубья с каждым шагом проникают в кожу все глубже и глубже, то слон мгновенно останавливается. Его тотчас же окружают, связывают, и, надев на него цепи, несколько вооруженных людей выводят его с арены. Победитель остается один; с него снимают клещи, магут спускается на землю, и тогда начинается сатмари.

Это второе действие зрелища, то есть борьба слона с людьми. Агур наполняется блестящей толпою элефантадоров и ракетчиков, которые сбегаются со всех сторон с громким криком. Животное, ошеломленное этим неожиданным появлением, стоит в нерешимости; но вот его ударяют хлыстом по хоботу, со всех сторон сыплются удары пиками — и разъяренный слон кидается на одного из нападающих. Другой мчится в это время мимо него, развевая свою красную вуаль; слон бросается за ним, но его дразнят со всех сторон, и он никого не успевает схватить. После многих тщетных усилий слон понимает наконец свою ошибку и выжидает. Тогда один из элефантадоров подходит к нему, сильно ударяет его хлыстом и прыгает в сторону в то самое мгновение, когда животное готовится схватить его хоботом. Но теперь уже слон не теряет его из виду; он избрал своего врага и ни за что не покинет его; элефантадору остается только бежать к одной из маленьких дверей и выйти с арены. Животное, ослепленное бешенством, ударяется о стену и, думая, что держит наконец в своей власти неприятеля, с бешенством топчет землю.

В первом бою, на котором я присутствовал, слон преследовал юношу — отличного скорохода и, несмотря на сыпавшиеся со всех сторон удары, ни на минуту не терял его из виду. Растерявшись, молодой человек хотел ускользнуть в одну из дверей, но в эту самую минуту слон схватил его хоботом за руку, и, подняв на воздух, с силой бросил на землю. Еще минута — и поднятая уже громадная нога размозжила бы ему череп, но один из ракетчиков бросился к слону и ослепил его пламенем; животное отскочило с громким ревом.

Наконец прозвучали трубы, и элефантадоры исчезли за маленькими дверцами. Слон не понимает причины этого внезапного бегства и, по-видимому, готовится к неожиданному нападению. Между тем снова открываются двери, и на арену вылетает с копьем в руке магаратский всадник на красивой лошади, у которой хвост коротко обрезан, чтобы слон не мог схватить его. Подняв хобот, этот последний с бешенством кидается навстречу, чтобы уничтожить то животное, к которому он чувствует сильнейшую ненависть. Действительно, слон имеет к лошади особенное отвращение, проявляющееся даже при самом кротком его настроении духа.

Эта третья часть боя самая грациозная. Превосходно выезженная лошадь трогается с места только по желанию всадника, он же дает слону подойти совсем близко и только уже тогда отскакивает на несколько шагов. Всадник ударяет это громадное животное копьем то сзади, то по бокам, доводя его таким образом до исступления, но в эту самую минуту слон выказывает удивительную смышленость: делая вид, что он более не обращает внимания на всадника, слон дает ему подойти сзади и вдруг, повернувшись с изумительной быстротой, готов уже схватить лошадь, которая спасается только отчаянным прыжком. Наконец бой окончен и всадник удаляется. На арену является за слоном прислуга, встречаемая громким смехом толпы. Этим беднягам достается много труда, так как разъяренное животное бросается на них, и они с трудом могут остановить его.

Раджа призвал того ракетчика, который спас жизнь бедному сатмаршаллаху, и дал ему в награду кусок затканной материи и кошелек с пятьюстами рупий.

Весьма оригинален также другого рода бой, а именно борьба носорогов, хотя она и не представляет такой интересной и величественной картины. К двум противоположным концам арены прикованы звери, предназначенные для боя. Один из них окрашен черной краской, другой — красной, для того чтобы их можно было отличить. При нашем появлении этих неуклюжих животных спускают с цепи, и они, рыча, пускаются бегать по арене. Зрение у них, по-видимому, очень плохое, так как они встречаются несколько раз не останавливаясь; наконец, рассмотрев друг друга, они вступают в отчаянную борьбу. Действуя рогами, носороги употребляют те же приемы, как при фехтовании, стараясь ударить друг друга в шею, ибо это единственное уязвимое их место; поэтому носорог, очутившись в таком жалком положении, быстро поворачивает голову так, чтобы рог его противника упирался в нижнюю челюсть, не пронзая горла. Они стоят, таким образом, несколько минут неподвижно, а затем один из них убегает. Носороги дерутся таким образом около часа с постоянно возрастающей яростью; рога их сталкиваются с шумом, огромные губы покрыты пеной, и на лбу выступает кровь. В это время слуги обливают их водой, чтобы освежить их и дать им возможность продолжать борьбу. Гюлковар приказывает наконец прекратить бой; носорогов разделяют, пустив между ними ракету, привязывают их, обмывают и уводят с арены.

Буйволы выказывают также страшную ярость при борьбе; их огромные рога являются опасным орудием даже для тигра, а удивительная проворность делает их опаснее слона. Но самая оригинальная борьба, какую мне довелось видеть в агуре Бароды, происходила между ослом и гиеной. И кто бы подумал — победа осталась за ослом! Увидев гиену, он пришел в такую ярость, что тотчас напал на нее и своим ляганием и ревом скоро ошеломил ее. Увенчанного цветочными гирляндами осла увели при громких возгласах публики.

Страсть Гюлковара к подобным зрелищам не ограничивается тем, что перед ним выводят на бой всех животных, которых можно вышколить для этого; он содержит еще при дворе целый полк атлетов, славящихся во всей Индии. Впрочем, король сам гордится названием пельвана, или борца, и ежедневно занимается этими упражнениями. Совершив поутру обычное омовение, он выходит на дворцовую террасу и борется с одним из своих пельванов. Страстный любитель этого увеселения, он очень дорожит своим талантом и был бы, разумеется, чрезвычайно озлоблен, заметив, что борец делает ему малейшее снисхождение; поэтому последний должен свободно бороться с королем, но в то же время, как хороший придворный, обязан предоставлять ему победу.

Эти борцы набираются со всех провинций Индии, но главным образом являются из Пенджаба и Траванкора. Подготовляемые с детства к этой профессии, они достигают замечательного развития мускулов. Их пища, образ жизни и жилище определяются самим королем, который заботится о них так же, как о своих буйволах и слонах.

Зрелища эти должны были начаться 19 июня, и мы отправились по этому случаю в агур. Раджа и придворные его уже прибыли и сидели на стульях вокруг арены, усыпанной песком. Нас ожидали, и лишь только мы уселись, два полунагих человека геркулесовского сложения подошли к королю с низким поклоном. Став посредине круга, они дружно обнялись и сцепились.

Правило борьбы таково, что один из сражающихся должен опрокинуть своего противника на спину или вынудить его к сдаче.

Когда один из борцов повалит другого, но не может еще окончательно побороть его, то он хватает его за руку, стараясь вывихнуть ее, и тогда побежденный просит помилования; но борцы иногда до того ожесточаются во время этих игр, что нередко предпочитают претерпеть страдание, чем объявить себя побежденным, — и тогда приходится насильно прекратить нескончаемую борьбу.

Гораздо более ужасное зрелище представляет пуки какусти (борьба с когтями), которую можно видеть теперь в одной Бароде. Борцы, совершенно голые, украшенные венками и гирляндами, разрывают друг друга когтями. Это орудие делалось прежде из стали и неизбежно причиняло смерть одному из борющихся; теперь же оружие это, как слишком жестокое, заменено подобными же когтями из слоновой кости и привязывается к руке ремнями. Борцы, опьяневшие от банга (жидкий опиум с настоем конопли), кидаются один на другого с песнями; вскоре лицо их и голова обагряются кровью, и бешенство их не знает тогда границ. Между тем король со страстью следит за этой борьбой, глаза его блуждают, жилы на шее натягиваются, наконец он не в силах сидеть спокойно и жестами подражает движениям борцов. Арена обагряется кровью, побежденного уводят иногда умирающим, а победитель, у которого кожа на лбу висит лохмотьями, бросается к ногам короля; последний надевает ему на шею жемчужное ожерелье и дарит ему весьма ценную одежду. Один эпизод этой борьбы возбудил во мне в особенности такое отвращение, что я удалился, не заботясь о том, какое впечатление мой уход мог произвести на Гюлковара. Один из борцов, не дошедший еще до высшей степени опьянения, вздумал бежать после первых же ударов; противник повалил его, и они оба покатились к ногам короля. Победитель, видя, что несчастный просит помилования, обратился к королю, чтобы узнать, как поступить с ним; но король, увлекшись зрелищем; закричал: «Маро! Маро! (Бей! Бей!)» — и череп несчастного был без жалости размозжен; его вынесли без чувств. В этот день раджа роздал победителям ожерельями и деньгами более ста тысяч франков.

Гюлковар очень суеверен. Мы несколько дней не могли начать, потому что астрологи не находили для этого благоприятного дня.

Надев очки, эти почтенные прорицатели каждое утро становились в круг и делали вид, что наблюдают за медными таблицами, покрытыми каббалистическими знаками. По прошествии часа один из них приходил к нам и, качая головой, печальным тоном объявлял королю, что предзнаменования были неблагоприятными. Я не мог понять, что побуждало их действовать таким образом, и шутка их длилась уже, по моему мнению, слишком долго. К несчастью, раджа этим был так недоволен и выказал такое сильное желание последовать моему совету не обращать более внимания на астрологов и их волшебную книгу, что мы на следующий же день получили желаемое разрешение.

Утром в назначенный день перед дворцом собрались слоны со своими охотничьими гаудахами; взад и вперед разъезжали всадники, передавая приказания в те деревни, через которые мы должны были проехать, а толпа слуг суетилась и шумела.

Король один сел на своего слона; я поместился на другом вместе с Бао-Сагибом, а Шаумбург уселся с Гаррибададой. Мы образовали веселый поезд; за нами следовали паланкины с ружьями и съестными припасами. Король, довольный тем, что отправлялся на одно из своих любимейших занятий, громко смеялся над шутками и остротами шутов, ехавших также на слоне.

Это было 22 июля. В воздухе носился легкий туман, придававший листьям и траве необыкновенный блеск. Небо, слегка покрытое тучами, сулило нам прекрасную погоду для охоты. Дождливое время года не так дурно здесь, как на юге, и за исключением весьма дождливых месяцев июня и октября оно напоминает европейское лето. Однако по выезде из деревни Бинагом мы нашли, что почва до того пропиталась влагой от последних дождей, что слоны вязли на несколько футов, и их пришлось оставить. Мы пересели на лошадей и, проехав милю или две, встретили нуллах (ров) с очень крутыми берегами.

Переправа через ров заняла целый час и несколько затруднила нашу свиту. На другом берегу нас ожидало новое разочарование: лошади по грудь утопали в разрыхленной почве. Усилия, делаемые ими, чтобы вылезть из грязи, и овладевший ими панический страх окончательно расстроили наш поезд; несколько всадников были сброшены с лошади.

Между тем пошел мелкий дождь. Гюлковар был в отчаянии. Как бы посмеялись астрологи, увидев нас в этом жалком положении!

Об охоте нечего было и думать. Сигнал был подан, и каждый старался выбраться поскорее на более твердую почву.

В вознаграждение за эту неудачу обер-егермейстер получил приказание устроить большую охоту на антилоп в окрестностях Этолы, близ станции железной дороги.

Перед нашим отъездом Гаррибадада поручился головой в том, что бинагомская неудача не повторится и что дороги будут в исправности.

Все было подготовлено. Для раджи был заказан экстренный поезд, и 2 сентября мы помчались в королевском вагоне, подаренном Гюлковару железнодорожной компанией.

Это настоящая зала, отделанная весьма роскошно и изящно. Она обита парчой и меблирована в азиатском вкусе. Посередине находится трон, предназначенный для короля, но на котором он никогда не сидит. Гюлковар не особенно доверяет европейским изобретениям, и, проезжая по железной дороге, сажает на локомотив своего любимца Бао-Сагиба, думая что это может спасти его от всякого несчастья. Может быть, он до некоторой степени и прав, так как достаточно было бы каким-нибудь заговорщикам подкупить машиниста — и король со всем своим двором отправился бы на тот свет. В этой стране всякое средство считается возможным, чтобы отделаться от врага.

Мы благополучно прибыли на станцию Эталу, где ожидали наши люди с лошадьми. Ни у кого из нас не было ружей — за нас должны были охотиться две хорошенькие пантеры. Каждая из них лежит в особом паланкине, который несут четверо людей; животное сидит на цепи, и глаза его закрыты небольшим медным клобуком, так что оно остается совершенно смирным, несмотря на окружающую его суетню. Охотников, или, лучше сказать, зрителей, собралось много; их разделили на две группы: одной руководил король, другой — Бао. Мы с Шаумбургом находились в партии короля и ехали верхом рядом с ним; в свите красовались индийские, магаратские и мусульманские всадники. Мы окружали пантеру, которую все еще несли в паланкине; со всех сторон показывались стада антилоп; они убегают или смотрят на нас с любопытством. Все искусство этой охоты состоит в том, чтобы подойти к стаду, держась все время против ветра, так как в противном случае самцы скоро почуют пантеру. Всадники не возбуждают особенного недоверия животных, которые привыкли каждый день видеть в поле много народа и ни разу не слыхали выстрела. Когда король найдет, что стадо довольно близко, то все охотники останавливаются; читу (пантеру) спускают с паланкина, и с глаз ее снимают клобучок. Простояв несколько минут неподвижно, она подкрадывается к стаду и ползет осторожно до тех пор, покуда антилопы не завидят ее и не обратятся в бегство. Охотники следуют за ними галопом, чтобы присутствовать при поимке и агонии антилопы.

Пантера хватает добычу когтями и вонзает свои зубы в шею животного; в это время подходит слуга, надевает ей клобучок на глаза и с некоторым трудом отрывает ее от лакомого куска. В награду пантере дают целую миску крови антилопы, кладут ее снова в паланкин — и охота продолжается. Особенно замечательно, что пантера никогда не нападает на ланей и молодых косуль, но бросается всегда на самца, хотя бы он был один во всем стаде. Поймав несколько сайг, пантера устает, и тогда охота становится интереснее, так как часто случается, что антилопа храбро защищается ногами и ей удается вырваться из когтей.

Сайга — великолепное животное; прямые рога его имеют в длину до четырех футов. Она отличается от ланей черной полосой на спине, которая с годами постоянно увеличивается и у самых старых доходит до живота, где шерсть бывает всегда ослепительно-белого цвета.

К вечеру мы имели пятнадцать великолепных сайг; король дал сигнал к прекращению охоты и помчался галопом. Приехав на место сборища, мы застали уже тут партию Бао, которая оказалась менее счастливой и привезла только девять антилоп. На прелестной лужайке, окруженной высокими деревьями, были раскинуты наши палатки, где нас ожидал роскошный обед. Картина была самая оживленная: дворцовая прислуга разносила большие подносы; слуги потрошили добычу и складывали ее на верблюдов; из Бароды явились слоны с факельщиками, которые должны были отвезти нас обратно. Последние лучи заходящего солнца позлащали всю эту сцену, обливая ярким светом группы придворных, солдат и лошадей. После обеда мы сели на слонов и возвратились в Бароду при свете факелов и при звуках барабана и гобоя.

Подобная охота продолжалась несколько дней. Однажды егеря поехали не верхом, а на магаратских повозках, запряженных быками. Эти небольшие двухколесные повозки очень легки и опрокидываются при малейшем толчке. Легко понять, какое они производят действие, катясь по неровной почве, покрытой кустарником. Маленькие быки, запряженные в них, очень хорошие бегуны, но вид антилоп сильно раздражает их. Повозки часто опрокидываются, но, к счастью, без дурных последствий, и это вызывает общий смех. Ухабы хуже всего для подобного экипажа, так как он сделан весь из ивовых прутьев и не имеет рессор.

Особенно интересна охота на кабана, называемая англичанами рig-sticking.

Окрестности Бароды чрезвычайно удобны для этой охоты, и Гюлковар несколько раз устраивал ее при мне. Восемь или десять охотников направляются на лошадях, выезженных для этого дела. Каждый из них вооружен коротким копьем длиной шесть или восемь футов, снабженным весьма острым стальным наконечником. Охотников сопровождают пажи с копьями — на случай, если их оружие сломается или потеряется. Загонщики окружают стадо кабанов и сгоняют его к всадникам, которые преследуют его с копьями, стараясь поразить ими зверя. Нападают обыкновенно на самого сильного и рослого кабана, и часто он в свою очередь атакует лошадей, нанося им своими клыками ужасные раны. Поэтому, пронзая зверя копьем, нужно повернуть лошадь так, чтобы озлобленный кабан не мог задеть ее; в этом-то и заключается главная трудность. Часто кабан ограничивается бегством, заставляя охотников преследовать его по местности, усеянной препятствиями, где весьма трудно бросить в него копье.

Однажды мы гонялись за кабаном целый час. Раненный уже в нескольких местах, он сохранял, по-видимому, всю свою силу. Гюлковар остановил его с такой ловкостью, которая весьма уважается в этой стране и возвышает репутацию мужчины. Бросив копье и выпустив одну ногу из стремени, он перегнулся на лошади и, пролетев галопом мимо кабана, рассек ему голову тарваром. Восторженные крики приветствовали этот подвиг, и он долгое время был предметом разговоров при дворе.

12 сентября мы присутствовали в королевском дворце при большой церемонии по случаю дня рождения Гюлковара. Король, роскошно одетый, сидя на троне в зале дурбара (совета), принимал поздравления всех дворян и сановников королевства. Каждый из них, подойдя к трону, преклонял колено, подавая королю свой нуццарани, или дань, между тем как герольды провозглашали его имя и звание. Нуццарани состоит из нескольких золотых монет, лежащих на сложенном шелковом платке, который дворянин держит на ладони. Король дотрагивается до дани, которую принимает министр, и кланяется придворному; тогда этот последний встает и возвращается на свое место.

Существует обычай в день рождения короля уменьшать жалованье всем служащим, какого бы звания они ни были, начиная от дворцового слуги и кончая первым министром и главнокомандующим. Эта значительная сумма образует подарок радже.

В начале октября установилась хорошая погода, и я воспользовался этим случаем, чтобы посетить развалины древнего города Шампанир, расположенного у подошвы гор Виндия, в 45 километрах к востоку от Бароды. Капитан королевской армии Лич устроил охоту на тигра и пригласил нас принять в ней участие.

Равнины, простирающиеся между Шампаниром и столицей, чрезвычайно бесплодны, что весьма удивительно, так как окрестная страна очень плодоносна. Поверхность почвы до того плоская, что с первого взгляда это пространство можно принять за обширное поле для кавалерийских маневров; но, отъехав несколько, вы встречаете ежеминутно глубокие и довольно широкие рытвины, вырытые в рыхлой почве потоками, низвергающимися с горы. Во время засухи эти овраги заменяют дорогу, и тогда вы едете все время между высокими отвесными берегами. Проложить постоянную дорогу по этой местности стоило бы весьма дорого, так как пришлось бы строить множество мостов.

В Шампанире были уже раскинуты наши палатки, и нас ожидало множество слуг и несколько слонов, присланных королем. Мы расположились у высоких стен древней столицы, имеющей в окружности около двух километров. Внутри города разросся густой лес, усеянный развалинами; среди чащи возвышаются несколько великолепных храмов с их высокими башнями, уцелевшие там и сям стены указывают на места древних раджпутанских дворцов. За самим городом возвышается прелестная гора Павангур, увенчанная знаменитой крепостью. Она была резиденцией индусских королей, свергнутых в 1480 году Махмуд-Шахом I; в настоящее время она принадлежит магаратам, которые содержат среди ее развалин небольшой гарнизон.

С первого же дня нашего приезда в лес были посланы шикарисы (загонщики) с туземными проводниками, чтобы выследить тигра. Так как ехать на слонах по свойству почвы было невозможно, а я вовсе не желал для первого же раза встретиться лицом к лицу с одним из самых страшных животных, то для нас устроили шалаш на дереве. Чтобы привлечь к этому месту тигра, к соседнему деревцу был привязан бык. На другой день шикарисы нашли только его обглоданный остов, и поэтому было решено отправиться на охоту в тот же вечер.

В четыре часа Динч, Шаумбург, Татиа и я сидели уже на нашем дереве, нетерпеливо ожидая тигра и устремив глаза на труп несчастного быка, служившего приманкой. Быстро наступила ночь, и в чаще все стемнело. Малейший шум заставлял нас вздрагивать, и мы каждую минуту ожидали увидеть блестящие глаза дикого зверя. На добычу сбежались только несколько шакалов, но мы отогнали их.

Долго не забуду я этой ночи, проведенной в лесу на дереве дрожащим от холода. Начинало рассветать, и, прождав так долго понапрасну, мы уже думали возвратиться в лагерь, когда шикарис, сидевший на соседнем дереве, сделал нам знак. Несколько минут спустя послышался треск поломанных сучьев, и я увидел ожидаемого тигра; он шел медленно, осторожно, как будто чуя западню. Едва успел он сделать несколько шагов по лужайке, как наши четыре выстрела раздались почти одновременно. Пораженный тигр остановился; одна пуля пробила ему заднюю лапу, другая, проникнув в бок, причинила ему жестокую рану; после минутного колебания он несколькими прыжками скрылся в чащу. Шикарисы спустились с деревьев и преследовали его; мы сделали то же, но у меня до того окоченели ноги, что я едва мог двигаться. Большой кровавый след указывал на путь, по которому прошло животное, и вскоре загонщики остановили нас, показывая на густую чащу, куда он скрылся на их глазах. В этом направлении был сделан выстрел, и тигр, выведенный из себя этим последним вызовом, оставил свое убежище. Он шел прямо на нас, с открытой пастью, опустив уши; несмотря на раны, его страшные прыжки придавали ему что-то величественное даже во время бешенства. Но мне некогда было долго рассуждать. Когда он был в двадцати шагах от нас, Татиа выстрелил, и пуля засела ему в грудь, не остановив его. Тогда я старательно прицелился в его лоб и взвел курок. Действие выстрела было мгновенное — тигр подпрыгнул и упал на землю, безжизненный, в нескольких шагах от нас. Капитан и Шаумбург выстрелили по нему еще, чтобы убедиться, точно ли он убит, и мы подошли к нему при повторяемых восклицаниях индийцев: «Баг маркая! (Тигр убит!)» Это было великолепное животное, лет семи или восьми, длиной не менее девяти футов от носа до конца хвоста.

Во все время охоты мы убили одного этого тигра, но, возвратившись в Бароду, привезли с собой еще шесть великолепных барсов и довольно много дичи.

Гюлковар имеет несколько зверинцев с великолепными дикими зверями. Между ними находятся львы из Каттивара, несколько пород тигров, барсы и медведи. Они помещаются в сарае и просто привязаны к столбу длинной цепью. Посетитель должен проходить мимо них весьма осторожно, и хотя цепи крепкие, но среди этого дикого общества чувствуешь себя как-то неспокойно. У самых дверей привязан великолепный черный барс, и кто-нибудь из сторожей должен придержать его за цепь, чтобы вы могли войти или выйти; животное рвется, чтобы кинуться на вас как разъяренный пес, и поэтому нужно быстро проскользнуть мимо.

В другом здании находятся барсы и рыси, выдрессированные для охоты. Их водят каждый день на цепи по базарам. Индийская рысь — весьма красивое животное, ростом и сложением походящее на собаку; только голова ее несколько тоньше, глаза кошачьи, а длинные уши оканчиваются пучком длинных волос; шерсть у него светло-бурая на спине и белая на груди. Ее дрессируют подобно чите, но только для охоты за более мелкими животными, каковы заяц и другие. В одном павильоне зверинца находятся соколы, коршуны и сарычи, с которыми охотятся, как охотились в Европе в Средние века.

Королевские забавы

Владея обширной и весьма богатой страной, пользующейся восхитительным местоположением, король Бароды не избегнул, разумеется, нападок со стороны англо-индийской прессы, которая употребила все возможные усилия, чтобы побудить императорское правительство низложить Кундерао.

Гюлковару являются беспрестанно самые разнообразные прихоти, обходящиеся чрезвычайно дорого. Его прельщает всякая новизна. Один день он увлекается бриллиантами, и тогда агенты его бегают по магазинам, отыскивая самые редкие и самые драгоценные камни. Иной раз его занимают голуби, и он набирает их во дворец до 60 тысяч штук, самых разнообразных по цвету, и проводит целые утра, любуясь на них. Или придумает сочинить свадьбу этих птиц и такая забава устраивается с несказанной роскошью. Я присутствовал при подобной церемонии, и, надобно сознаться, она была интереснее всего виденного мною при дворе.

Два голубя, украшенные ожерельями, были вынесены пажами на роскошно убранную дворцовую террасу. Король и придворные в праздничной одежде окружали браминов, певших обычные гимны. Значительная сумма денег, назначенная птицам в приданое, была, вероятно, присвоена жрецами, подавшими мысль устроить эту церемонию. Праздник закончился танцами и большим обедом, сопровождавшимся иллюминацией. Однако развязка его вышла совершенно непредвиденная, так как большая кошка, разгуливавшая по дворцу, воспользовалась суматохой, чтобы утащить несчастного молодого, оставившего по себе неутешную вдову.

После этой фантазии явилось пристрастие к бульбулям. Так называются прелестные индийские соловьи; они отличаются очень красивыми пестрыми перышками, а часть их хвоста бывает ярко-красного цвета. На голове у этих птичек находится подвижной хохолок, что придает им несколько кокетливый и дерзкий вид. Более пятисот бульбулей было привезено во дворец, и заботы о них и обучение их целый месяц занимали Гюлковара и его придворных. По прошествии этого времени было устроено сражение, во время которого эти грациозные птички дрались с остервенением, и многие из них были убиты.

Несколько времени спустя Гюлковару вздумалось окружить себя всеми святыми людьми, каких только можно было собрать. Монахи в этой стране не редкость, так что в короткое время он собрал целую коллекцию индусских гуссаинов и мусульманских факиров. Он содержал их по-царски, одевал в дорогие ткани и оказывал им величайшее уважение.

Один из этих святых людей имел удивительную способность доводить себя до такого созерцания, что он как будто делался бесчувственным ко всем внешним впечатлениям. Глаза его становились неподвижны, он не шевелился ни одним членом, и выстрел, сделанный над самым его ухом, не производил на него никакого впечатления. Король подобрал этого святого на навозной куче в одном из предместий города и окружил его попечением и величайшей роскошью.

Один сайед (мусульманин из семейства пророка), принадлежавший к святому полчищу, охладил несколько увлечение Гюлковара. Он похитил дочь богатого золотых дел мастера и скрылся с нею в Ахмедабаде, во владении англичан. По требованию короля городские власти выдали виновных, которые и были приведены ко дворцу. Я никогда не видал более печального зрелища: молодая девушка стояла с окаменелым лицом, выслушивая насмешки толпы; у ног ее в страшных конвульсиях лежал ее обольститель, принявший яд, чтобы избежать королевского мщения. Все холодно смотрели на это тяжелое зрелище.

Около этого времени королевской казне грозило полнейшее истощение вследствие огромных издержек, вызванных покупкой «Южной Звезды» и других бриллиантов, стоивших более шести миллионов.

Король старался найти средство наполнить свои сундуки, не облагая народ новыми налогами, и хитрость, придуманная им, оказалась столь же действенной, сколь и остроумной. В индийских провинциях лихоимство до того распространено в чиновничьем мире, что оно признается почти всеми открыто; многие доходные места сами по себе были бы весьма незначительны, и чиновники живут только воровством. Гюлковару пришло на ум, что громадные суммы, полученные таким образом его чиновниками, могли считаться как бы украденными из королевской казны. Поэтому он велел раздать своим каркунам следующую прокламацию.