Дева карельских лесов

Front matter

Ф. Н. Глинка

Дева карельских лесов

Повесть в стихах

ВВЕДЕНИЕ

Около 1695-го года, леса, окружающие пустынное озеро Лексу, укрывали трех братий-изгнанников. Они были княжеского рода. Память о них и поныне жива в пустыне Выгорецкой. В 18** году один из почтеннейших в сем крае (в Олонецкой губ.) чиновников, искусный стрелок, любя странствовать в диких местах (он, может быть, находил в них сходство с своим природным отечеством - горною Шотландиею), проник однажды далее обыкновенного в лесистые окрестности города Петрозаводска, застрелил большую медведицу с двумя подростками и в чаще пустынного леса заметил следы постоянного жилища человека. В ту же ночь сделал обыск; лучи зажженной лучины осветили темноту бора, и открылось, что там, в местах необитаемых, действительно жил, с давнего времени, человек, уклонявшийся от преследования закона. Он был женат и уже в пустыне стал отцом 5-х детей. Все они жили в хижине, имели корову и некоторое хозяйственное обзаведение. И в самые недавние времена находили по лесам Олонецкой губернии уединенных скитальцев, скрытно проживающих, иногда по нескольку лет, в убогих хижинах. Вместе с ними представляли в суде небольшое их имущество. Оно состояло из самодельных шведских гуслей, разных изделий из карельской березы и мелочных вещиц, украшенных резьбою. Сим, говоря по-русски, коротали время сии отшельники от общества, которое должно было преследовать их законом возмездия.

Я предлагаю повесть также о несчастных. - Может быть, читатели захотят исследовать: когда? где? и кто такие они были? Это намерение легко может произойти и от духа нынешнего времени, которого отличительная черта - есть стремление со всего снимать покров, все исследовать не только в науках положительных, но и в самых изящных художествах и в самой поэзии! Но, прежде чем приступят к разбору моей повести с намерением узнать, что в ней истинно и что принадлежит изобретению, да позволено мне будет предложить небольшой рассказ. Вот он.

Где-то на Востоке, кажется, там, где в пределах древнего Ирана красуется богатый Ширас, славясь своим огнистым вином, чудесными розами и песнями Хафиза, которого стихи пламенны, как вино, и благовонны, как розы его пленительной отчизны, - кажется, так, как мне рассказывали, случилось однажды нечто достойное быть пересказанным. Молодой человек (вероятно, он был еще очень молод!) гулял в долине (ей, как слышно, дано было звучное название: бильбил и стон, т. е. долина соловьев), нашел прелестную розу. Она блистала румянцем зари и была свежа, молода и прекрасна, как любимейшая из ясен великого шаха, когда выходит она из благовонной купальни своей, чудесно устроенной из хрусталя и зеркал. Долго любовался юноша цветком своим и мог бы любоваться им еще долее… Но ему пришла мысль: исследовать, отчего в розе аромат и румянец? Какие части составляют - цветок? Что можно найти в нем существенно прекрасного? и так далее. Вздумал - и сделал. Уже все листки ощипаны, поток разобран, стебель изломан… И что ж открылось? - Искатель, вообразив найти многое, не нашел ничего, но потерял и цветок и наслаждение… После этого поступайте как угодно с моей повестью.

Но если и чудесная ширасская роза не выдержала холодного исследователя, то что станется с этим бедным цветком, кое-как выросшим на бесплодной олонецкой почве?

ЧАСТЬ 1

1

Над озером, в затишье диком, Лишь чайки да гагары криком Тревожат отзывы в лесах, - Когда на высях коршун жадный Плывёт, чернея в небесах Как пятнышко… Безлюдный, хладный Залег, как в гроб, в обломки гор Сей край с своими валунами {1} {*}; Он весь колючими стенами И цепью обнесен озер.

{* Цифры в тексте поэмы отсылают к примечаниям, помещенным Ф. Н. Глинкой в конце произведения. - Ред.}

2

Как озеро зовут? - кто знает? Без имени лежит оно! Его нерудяное дно К себе людей не привлекает!.. На что?. - Зачем туда? Кому? Сей дикий край (в быту пустынном Ему и имя не дано!) Лежит, как синее пятно {2}, Вдали, на небосклоне длинном. Так видят иногда его С озер, где сойма пробегает, И на вопрос: "Кто там?" бывает Один ответ: "Там никого!.." И кто-то в зеркале великом Лесистый брег нарисовал… Под рамой каменной светило Оно, как вылитая сталь, Но было тускло и уныло, Как над песчаной степью даль, Как затаенная печаль; Оно с туманным, бледным ликом Давно, давно в пустыне спит; Как тайна, бор над ним молчит.

3

Однако ж иногда мелькнут И там одна, порой две тени, И мнится, будто бы взойдут На обнаженные ступени Зеленовидных сих громад… Над спящим лесовым кристаллом, Под алым утра покрывалом Скользит украдкой чей-то взгляд… И счастье, что не замечают!.. Что некому подслушать их!.. Тут, точно тут! - порой вздыхают И шепчутся в пустынях сих!.. Там никого… Так отчего лее В лесах огни горят порой, И в диких дебрях, в бездорожье, Мелькает кто-то под горой? Без бури движутся озеры И говором полны пещеры? Карелы дикой ведуны Вам много чудного наскажут О тайнах сей лесной страны, Сорвут покров и вам покажут Людей, селенья, города, Их быт, хозяйство, их стада…

4

И там же слышен рев коровы, И в чаще ржание коня, И чей-то свист в глуши дубровы… И… Всё уверило меня, Что там не без людей!.. Есть кто-то! Вот, на песке, остался след!.. Где ж временем видают свет?.. Порой, как будто за работой, Стучат… а кто? и где?.. Кому Там быть? Туда и лыжи Не мчат ловца: там что ему?.. И звери вьются близко хижин {3}. А там всё глушь и пустота! Оголодав в лесах без снеди, Оттоль выходят и медведи. А след? - А признаки? - Мечта!

5

Нет, не мечта! Я верно знаю: Есть… Есть там житель, и какой!.. Над безымянною рекой, Уж часто сам… я сам видаю… Нет! Не пуста сия страна!.. Пускай дика и неизвестна, Тем лучше! В ней… и как прелестна! И как стройна! И как она Легко скалы перебегает, Чуть тень за нею поспевает; В руке стрела, натянут лук, Она владеет ими ловко! Но почему же не с винтовкой? Как можно! В их пустыне звук - Беда! Он тайную, обитель Откроет, огласит; наш житель Укрыт от мира, чужд всего… Но мне пора открыть его!..

6

Не говорите людям! Бедный! Пусть доживает! Что губить? И так задумчивый и бледный!.. И так, в тоске, уж тлеет нить Его лесной печальной жизни… Покинув дом, свои поля, Отброшен от своей отчизны, Он… как обломок с корабля, Упав, забыт в день жаркой битвы, Кружится… Уж давно пришел Корабль и встречные молитвы И радость у своих нашел; А где ж обломок? Он, несчастный! Всё бьется на волнах, пока, Гоним тревогой повсечасной, У брега… невод рыбака Его нечаянно хватает, И он в далекой стороне, Иссохший, медленно сгорает В чужбине, на чужом огне… Так он!.. Но имя будь сокрыто! Страдальцев тайной дорожу! И всё, что мной от них открыто, - Без их имен я расскажу.

7

Он… видите ль… он обвиненный… За что и как?.. Не знаю я… Но за семнадцать лет семья Иль только он (спасенный, Отколь: с дороги ль? из тюрьмы? Кто знает? О том не знаем мы!), Она и он в сии пустыни Пришли и погрузились там, Где - видите ли? - бор тот синий… Тот угол неизвестен нам!.. Однако ж, из глухой Карелы Возя заводские урки {4}, Видали, что в волнах реки Спокойно плавал лебедь белый. Смекали, может быть, и то, Что вряд ли та пуста дуброва: Мелькнет в ней конь, порой корова… И как им быть в бору пустом? - Есть слух, что прежде в ближни селы {*} {* Ребольские погосты. } Ходили наши по ночам И добрые сыны Карелы Делились с ними… Но и там Вдруг стало строго… Все боялись: Никто не заходил уж к ним, И наши в свой пустырь прижались, И им досталось жить одним… Одним! Но кто знавал, кто знает, Что значит дружба двух сердец, Меня тот верно понимает!.. Притом он скоро стал отец. Но, бедная!.. Ее печали (Быть может, память лучших дней!) Томят, томят… И вот уж ей Недолго жить! Уж погасали И чувства и огонь очей… Грустили ль вы в тиши ночей С прелестной, гибнущей звездою, Отпавшей от выси своей?.. Так, в цвете, с жизнью молодою, Отпала, бедная, она! И мы - под склоном старой ели - Ее нашли б пустынный гроб, Когда б не снежные метели Взбурили белый там сугроб!..

8

А кто же он? - Один?.. Их двое: Младенец-дочь при нем растет! В ней радостно, в нем сердце ноет: Он ею, им она живет!.. Не зная лучшего, не знает Она ни света, ни людей: По берегам озер гуляет И свежей младостью своей, Как роза дебрей сих, блистает, И помнит их судьба… И вот Еще товарищ им!.. Он белый!.. На озерах глухой Карелы Крылатый плавает народ: То лебеди! Один - так было, Когда летать пришла пора И замерзали озера, - Замедлил… Вдруг его схватило: Он крыльями примерз ко льдам!.. {5} Но он спасен! - И вот гуляет С младою девой по лесам, И лишь порой его смиряет Из шерсти розовый шнурок. Вот, стройный, с ожерельем красным, Не любит быть он одинок - И ходит спутником прекрасным!..

9

Как их проходит день? Как ночь? Что делать в вечер длинно-томный? Смотря на свод небес огромный, Он часто говорил ей: "Дочь! Взгляни на красоту созданья, На этот круглый свод небес, - У бога много есть чудес…" И повторял он ей преданья - Преданья памяти веков, - Как древле вечная любовь Явиться в тварях восхотела, Как раздалось: "Да будет свет!" И жизнь младая закипела, И началось теченье лет. Как из стихийных, бурных споров, Пестрея тысячьми узоров, Явилась круглая земля, И улеглись над нею бури, И, в раззолоченной лазури, Постлались черные поля. Он говорит, что нам известно, Как дивный, в таинствах судьбы, Ведет нас промысел небесный, Что мы у бога не рабы, Но слабые, больные дети; Что некогда расставил сети В стране блаженства праотцам (По них враждующий и нам) Коварный, умный искуситель, И как страданьем искупитель Опять нас с богом примирил. Так, умиленный, говорил, - Дочь слушала, а высь пустая Переменялась: золотая Черта за полною луной В оттенках радуги сияла; И часто, в тишине ночной, На звездном серебре пылала И расстилалась по горам Заря от севера… Прекрасно Передавались озерам Огни и пурпур. Не напрасно Он поучал, он говорил: От ранних вечера светил До утра длинной, длинной ночи Ее не закрывались очи. И, встретясь с розами зари, Она еще отцу внимала И с детской лаской лепетала: «Что ж ты умолкнул? Говори!"

10

Пожар!.. Или кончина света! Я вижу признаки рассвета В час полночи. - Ужель сбылось, Что солнце вспыхнет в час полночи? Смотрите, зарево зажглось! Не изменяют ли нам очи? Несутся чрез зеленый лес Потоки пурпурного пламя: Не ангел ли в выси небес Свое развертывает знамя?.. Еще полночь… И даль тиха… Всё глухо в дебрях и пещерах, И слышен голос петуха На восемнадцати озерах… Но прояснилась вышина, Виденья тайна прояснилась; Огнем и кровию полна, Луна огромная явилась… В Карелии, в глуши лесной, Что занимает их? Порой (Бывает чаще то весной) Они пленяются игрою Воздушных, радужных картин: Встает, как башня, исполин, Скользит огромными ногами В хрустальном поле вешних льдов, Главою ищет облаков И странствует над озерами… Зарей и синевом горит Его прозрачная одежда… Он мысли, как мечта, манит И исчезает… как надежда… «Кто ж это? - дева говорит. - Отколь виденье возникает?" «То воздух! То игра лучей. Так часто у людей бывает, Обман для сердца и очей", - Вздохнув, отец ей отвечает. В Карелии богатство - виды! Идешь - и пред тобой вдали Египта виды: пирамиды, Заливы, реки, корабли И стены с длинными зубцами… В Кареле - корбы, как шатры, И синеглавые бугры Под шелковидными чалмами; В них заметает полосами Зима пушистый свой атлас, И соснам, на вершинах сельги, Дает и радужный топаз, И жемчуг для монист, и серьги, С подвесом чистых хрусталей. Всё блещет в чаще сих аллей. Но всё мертво! Как пышность света, Холодная и без души, Карельский бор в своей глуши Дивит, не радуя поэта!

ЧАСТЬ 2

1

Как ты мила, полукарелка, Невинная, как простота! Твое хозяйство: клест да белка! Твоя младая красота Цветет и родилась в пустыне, Далеко от отцовских стран! Твой сарафан, карельский синий, Как хорошо твой облил стан! И твой товарищ, лебедь белый, - В воде, на суше спутник твой! Ручной, и ласковый, и смелый К тебе в колени головой Доверчиво порой ложится, И дремлет - полный тайных нег! А клест - над головой кружится, А белка - свой грызет орех, Рисуясь на плече. - Как мило Всё, что твое! Но на руке Кольцо златое не светило, И в непроколотом ушке Алмаз не искрится в сережке, И на летучей, стройной ножке Лесная обувь; за спиной - Стрела… Кому она грозила?.. Ты, верно, ею не губила Жильцов своей глуши лесной; Ты, добрая! Ты знала жалость! Тебя расстраивала малость: Была игрушкою стрела! Как жаль, что ты в поре расцвета Должна дичать вдали от света; А ты, о дева, так мила!..

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

2

Быть здесь!.. Но если б быть спокойной! В сии леса пришла весна: Стеснился жар в пустыне знойной, Ясна сухая вышина! Пески и камни раскалялись От переломленных лучей {6}, И был лишь вечер без ночей {7}; Почти не гасли, не смеркались Без звезд, пустые небеса: С тоскою взоры в них терялись, И в самый заполночный час, И утром, пред зарею алой, Голубо-цветной, полинялой Казались мантией для глаз! Но что ж - в отливе изумруда, В выси, - что деялось с луной?.. Как от священного сосуда Давно отломленное дно, Она круглилась неприметно (На горизонте бледноцветном), Как серебристое пятно!.. В пустыне душно!.. Всё сгорало, Томились, вянули леса - И в деве сердце замирало: Она тосклива и желта {8}, Трудней в туманных думах ходит, Чего-то ищет, не находит… Везде покой и пустота, А в ней тревожное волненье: Грустна душа, неясен ум, Неровен нрав: то вдруг смущенье, То весела… то - буря дум!.. И ей казалось - там и счастье, Где дальний город чуть мелькал: Там есть кому принять участье! А здесь?.. ей будто кто шептал: «Ты пленница сих душных скал!"

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

3

Отец увидел, дочь не скрыла (Где ж научиться ей скрывать?), И вот родному говорила: «Я не могу не тосковать! Мне к людям хочется… Родитель! Меня ты, бедную, прости! Ах! долго ль эту жизнь вести? Сей гроб надолго ль нам обитель?.. Одна, от грусти чуть дыша, Дремлю ли я, иль замираю, Какой-то жаждой всё сгораю: Туда всё просится душа. И сердцу тесно стало в груди: Ах! как там весело: там - люди!.." Вздохнул он, но сказал: "Как быть! Чего нельзя переменить, То скрасим, жизнь моя, терпеньем… Терпение нам лучший друг! Оно целительным забвеньем Былого так врачует дух!.. Когда господь, отцов карая, Изрек им, бедным и нагим, Свой приговор, и стражем рая Явился грозный херувим, И, слившись из огня, покровы Завесили, как тайну, рай, - Перед Адамом новый край, Уединенный и суровый… И горько, горько возрыдал Наш грустный предок первородный (И в тяжкой ссылке благородный!) «Что даст мне цепь сих мертвых скал, Эдема сладкими садами Вскормленному? Что даст земля? Сии пустынные поля, Древа с их горькими плодами Что мне, изгнаннику, дадут? Всё здесь пророчит скорбь и труд. Но в чем найду я услажденье?" И много пролил, грустный, слез, И ангелы, жильцы небес, С ним плакали. Но умиленье Коснулось господа, он рек: «Прими от зол земных целенье, Будь дружен с жизнью, человек!.." Он рек - и дал ему… терпенье! - Тебе прочту в понятном русском слоге, Как он в тоске, как он в тревоге, Терпя и скорбь и нищету, Передает векам страданье… Послушай, дочь, сие преданье! (Читает начало "Пируют Иова сыны" и "Семь знойных отпылало дней!..")

Вот были, дочь моя, страданья! Но час ударил воздаянья- И кончились страданья те. Ты отдалась пустой мечте: Что к людям? - С ними, в суете, Душе не можно устояться, А можно ль небу отражаться В восколебавшейся душе? В пустынном нашем шалаше Нам тихо… Мы одиноки! Нет тут ни бурей, ни тревог! На всё у бога час и сроки, Придет и наш черед… Увидим то, что было прежде И что не отдано тебе. Отдайся, дочь, святой надежде И тайной господа судьбе!"

4

«… Я говорил: любви не стало, Я говорил тебе не раз! При мне уж счастье отцветало Там, у людей… И он погас, Огонь небес, огонь-живитель, Который души их питал; Их ум (расчетливый ловитель) Своим волшебством обаял. Рабы условного страданья, Они не знают сладких слез И неги сердца - состраданья… Зато теперь от прежних роз Одни лишь терны им остались. При мне еще, когда я был С людьми, они уж изумлялись: Зачем вдруг жар к добру простыл? Куда девалося веселье Отцов, проживших в тишине? Вступя как будто в новоселье И посмеявшись старине, Они забыли прежних нравов Незлобие и простоту; Вошли охотой в тесноту Условных, приторных уставов И полюбили суету. И жадных прихотей причуды. Не стало радостей былых, Не стало жизни у живых: Они - как праздные сосуды… Везде, во всё ввели расчет Сыны греха, сыны разврата; Честей алкают, ищут злата, И стал жесток сей хладный род, Как сей металл, им столько чтимый!. Без жизни - жизнию томимы; Тоска живет у них в очах. Что ж в их беседах? что в речах? Всё суд над ближним! И, любимый, Их умный, острый разговор - Насмешка, едких слов набор, Облитый желчию укор. Гордясь конями и убранством, Бывало, позванный на пир, Как раззолоченный кумир, Приходит гость с холодным чванством; С притворной лаской меж собой Пустой привет они меняют И, будто званные на бой, И зло и зорко примечают, Куда и где разить? У них В их празднествах, при мне бывалых, Блистали радугами залы, Кипело в чашах пировых; Но было что-то всё уныло, Был всяк студен и одинок И втайне грустен, как могилой Мертвец отпущенный на срок. Верь мне: у них не стало сладких, Простых, но свежих, пылких чувств: Везде поддельный блеск искусств, И все разгаданы загадки; Их жизнь - прочитанный роман, Который повторять уж скучно! И слово: счастье - им не звучно, Оно для всех - былой обман!" Так говорил, и чтоб тревогу Младой души ее развлечь, Он внемлет с ней молитву богу И о другом заводит речь: «Ты родилась в пустыне, и… Дитя, ты дорого мне стало! Ты при рождении слезами облита, Тоской взлелеяна и горем повита… Зима ль, мороз, места сии, Другое ль что виной… но, мало- Помалу, стало упадать Здоровье бедной!.. И, лелея Тебя, твоя томилась мать, Как миловидная лилея На стебле раненом. Она Лила и слезы, но украдкой… Настала ранняя весна, И в сих пустынях было сладко! На черствых скалах сих холмов Породы мхов зазеленели, И красовались наши ели Румяным глянцем их цветов {9}. Мне мысль пришла: я осторожно Больную взял и перенес Сюда под ель: тут было можно Дышать и веяньем небес И освежительным куреньем Янтарной, каплющей смолы. Она смотрела с наслажденьем На величавые скалы С их чудной, дикой красотою… Но вешний воздух, тишина, Иль солнце кроткой теплотою Ей дали сон. И вот она, Всё глубже, глубже засыпая, Светлела выраженьем дум - Каких? Об них наш ум не зная, Что может нам сказать наш ум? Я видел: тихо исчезало Страданье на ее челе, И из нее и в ней сияло, Казалось, небо, как в стекле: Она чудесно обновлялась И, жизнью свежею цветя, Была чиста и улыбалась, Как колыбельное дитя… И вдруг заговорила: "…Поздно! Не доживу я до зимы! Но не грусти и верь… не розно - Но вместе будем только мы! Как явственно! - Всё, всё я знаю, Всё вижу и читаю всё: Отсрочено… пока мое Дитя я грудью допитаю…" Я кинулся к ее ногам: Не знаю, что со мною сталось? Мое всё сердце разрывалось И, дав свободу я слезам, Ее тронул… Она мгновенно Проснулась и, слегка дрожа, Была покойна и свежа; Лишь взор, как будто изумленный, С неясной думою блуждал, Чего-то будто бы искал… «Как сладко я спала!" - сказала, Но ни о чем не вспоминала, И я о слышанном молчал! . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

5

Была, дитя, ты в колыбели, Я без сохи, сам землю рыл, - Но вдруг я скучен… загрустил. Оставил всё, к тебе спешил. И что же? Над тобой, на ели, Две страшных лесовых змеи! {10} Глаза открыла ты свои, Но, их не зная, не пугалась! Одна из змей еще ползла, И та уж в колыбель спускалась; Но ты, мой друг! была светла И, чем-то тешась, улыбалась!.. Что сталось с бедным тут со мной? Я вдруг застыл, вдруг распалился. Туман в глазах! Кругом ложился Какой-то мрак передо мной! Дрожа, мои колени гнулись… Но я дрожал не за себя - Бог видит! - Я жалел тебя!.. Уж обе близки… Вдруг проснулись Во мне и вера и любовь, И я, как коршун, на врагов! Схватил… Одну топчу ногами, Другую рву в моих руках; Они… но силу дал мне страх И с ней победу над врагами. Я кончил свой неравный бой, Нечистых кровь на мне дымилась, А ты, младенец тихий мой, Ты на руки ко мне просилась… Я взял и кинулся с тобой Пред ясным небом на колени!.. Давно легли ночные тени, Но грудь моя была светла: Мое всё сердце изливалось В молитве. Что со мною сталось? Не знаю, где душа была?.."

6

Он говорил, она внимала И, малодушья устыдясь, Уж с воплем кинуться желала К ногам отца. - Но вот, стеснясь Над высью горной, туча с тучей Вдруг вспыхнула… Сперва Сверкает молньей. Вдруг зыбучий Клубится воздух… Грянул гром, И с грохотом задребезжали Камней обломки и скалы; И вздулись в озерах валы И белым стадом побежали На дикий наволок лесной {11}, И хлещет на скалу волной… Буравит вихорь берег зыбкий, Растут в Онеге острова: Всё выше… выше их глава! {12} И гнется красный лес негибкий, И ель, свидетель трех веков {13}, Пустынь пирамида, с бугров Обрушилась с ужасным треском… Стемнелось в небе и в лесах!.. И, ослепленный грозным блеском, Боится леший… {14} В парусах Куда-то чью-то сойму мчало {15}, Под пеной шумною урчало… То - кижане! Гроза сильна; Они бледнеют, но ни слова: Им кем-то сила придана! Дика, сердита и сурова Их молчаливость. Им беда! Просос и щели меж пазами, И в свищ журчит вода со дна! Скорее кузов с муравами!.. Вот их на берег понесло, Уперся каждый на весло И режет пенистые груды; Нет пользы: перед ними Девятый вал - и челн вверх дном! Все вплавь, за снасть, за борт схватятся, И вот на берегу пустом Один… Но всё сильнее гром… И ярче молнии блистая, Как будто сеются дождем! Тут снег сенной, там вспыхнул дом, Пылал местами бурелом, И даль горела золотая… Пустынники - отец и дочь - Без слов стихий дивились битве, Доколь сошли: покой - в молитве И освежительная ночь.

ЧАСТЬ 3

1

«Что сталось с прежними местами? В них нет уж прежней пустоты! Тут кто-то бродит. За кустами То шум, то шорох… Вдруг кусты Как будто шепчут… Знать, листы Шелещут на ветвях осины?.. Не ручейки ль? Не ручейки: Их не таков язык пустынный!.. Тот шум… не шум от струй реки!" Так дева часто рассуждала Одна, как призрак, на горе. И уж нередко на заре Она (но знала ль что?) слыхала: Как будто песни, будто звон Чудесный, сладкий… Что ж бы это? То был всё ближе… ближе он, То удалялся… Здесь ни летом, Ни с утешительной весной Нет птиц, которые б так пели! И то не песни; то запели И вторились в тиши ночной… А что? Как ведать?.. И порою Тут будто кто-то говорил, И голосилось за горою… Тут кто-то новый… Кто б он был?..

2

И вот, как дева раз глядела На даль, озера, волны рек, Она вдруг: "Ах!" и онемела - Пред нею новый человек!.. Рост средний, грудь взвилась высоко, Осанист, кудри на плечах, Веселый, свежий, черноокий, С огнем души в больших глазах; С винтовкой, гусли за плечами, Он деву будто как видал: Быть может, он ее гуслями, Незримый, часто изумлял. Они друг на друга смотрели: Она… но нет, в ней не боязнь, Ее глаза, как день, светлели, В душе какая-то приязнь Мгновенно вспыхнула, пылала, - Она совсем людей не знала (Возрос ее в пустыне век), И мил ей новый человек! Вот ближе, ближе их знакомство: Друг с другом с лаской говорят. В нем быть не может вероломства, Его так тих и весел взгляд!.. «Как звать тебя?.." Она не знала, Об этом гостю что сказать! «Мою Еленой звали мать! А меж собой, - она сказала, - Я просто говорю: "Отец!", А он мне: "Дочь!" Имен не знаем! - Когда ж друг друга мы ласкаем, То, в излиянии сердец, Он говорит: "Мой ангел милый!" А я: "Мой добрый, нежный друг!" Поймешь ли ты, как весел слух От этих слов в глуши унылой?.."

4

«А этот лебедь? - он сказал И на ручного показал. - Как мил он в алом ожерелье Из алой ягоды лесной!.." - «Мое пустынное веселье! Со мной он дружен, как родной! Нам бог послал его на счастье: Он в нас, мы в нем берем участье, Он, бедный, от своих отстал, И мы ведь от своих отстали!.. Он нашу чувствует любовь!.. Когда озер над синей влагой, Плывущих белою ватагой, Или в выси услышим зов Летящих лебедей куда-то, Мне жалко друга! Он, с собратом, Уж не увидит тех краев, Где, может быть, и солнце краше И воздух слаще!.. Но уж крик Своих не слышит; житье он наше Как будто полюбил, привык Ко мне, к отцу, сроднился с нами: Мы вместе с ним едим и пьем, И ласковыми именами Мы друга белого зовем!.."

5

И на вопрос: "Когда? как долго В пустыне здесь?.. И с кем зашла?.." (Но что она сказать могла?..) - «Я здесь одна с отцом, да с богом!.. Уж мой отец в пустыне жил, Себя как только помнить стала! Меня ж он повил и крестил: Я христианка! - Подавала Мне всё родимого рука. Лишь не могла, хоть раз. желала, Мне в детстве проколоть ушка, А то ведь надо! - так сказала, - Ведь то у всех… Там… далеко!" И милой ручкой показала На милое свое ушко… «Мы жили над большой рекой, Простой, лесной питаясь пищей; Как домик ласточки, жилище Отец мой сильною рукой Примкнул в глуши к скале отвесной. Его забором окружил И будто клад заветный скрыл Под шаткой купою древесной… Однажды, с полночи, завыл, То было, помню я, весною, Ужасный вихорь. Он стеною Леса со треском наклонил, Иль в зыбкие согнул их своды… И вот растут, растут вдруг воды; Отец мой спал, но вижу я, Обитель наша отклеилась И, как под парусом ладья, По бурной воле устремилась… Я помню, как летели мы, Волной свирепою влекомы, И скоро, из пустынной тьмы, В поля… Везде светлели домы, Среди садов и пышных нив; Как мне заманчив и счастлив Казался край! Из тайн груди Душа рвалась, и часто люди, Спеша радушно к берегам, Кричали нам, махали нам! Но мой отец людей боялся; А между тем наш домик мчался И, миновавши чудеса Людского быта, вновь в леса Вбежал. Смягчились небеса, Клубиться воды перестали, Луна зарделась в их стекле, И мы, спасенные, к скале, У тихой заводи пристали… С тех пор по ветру, по звездам Мы в лес знакомый пробирались… С людьми порой хоть и встречались, Но страшны были люди нам!.. Теперь же, в очередь свою, Мой добрый гость! Скажи мне: кто ты? Мне мило знать про жизнь твою. Сюда случайно, для охоты Зашел с винтовкой ты своей, Или как мы?.. Где край родимый? Зверей гонитель, иль гонимый Пришел ты скрыться от людей? Здесь безопасно… Я слыхала".

6

«Я вижу, дева, ты земли С ее красами не видала; Страна людей тебе вдали, Как сновидение, мелькала, Быть может, ты по ней вздыхала!.. Своих градов и алтарей, Жилищ и роскоши царей, Чутких народов, их богатства, Ни реющих лазурь морей, Под бурей распустивши крылья, Домов пловучих-кораблей, Ни юга с роскошью полей, Страны счастливой винограда, Отчизны роз и соловья {16}, Красот пленительного сада С душистой зеленью лесов; Ни наших теплых вечеров, Ни нашей летней ночи долгой, Ни красных сел в Руси родной, Цветущих над Окой и Волгой, - Ты не видала… И одной Тебе судьба здесь жить велела. Но не грусти! Ты не болела Враждебным недугом страстей; Не испытала ты томленья От жажды злата и честей, Ни злой обиды и гоненья. О дева! дева! Ты напрасно Грустишь… Когда б ты знала их, Сынов разврата и коварства, Тоскливых, бурных в их страстях! Я был в далеких сторонах, И дивные я видел царства; Не здесь, не в сей стране пустынной Моя качалась колыбель. А я…"...........................

7

Отец на труд лесной выходит, Вдруг: кто-то новый - дева с ним! Он стал, смутился - и подходит, С волненьем чувства, к обойм: «Кто ты, пришелец дерзновенный? - И засверкал отцовский взор. - Зачем в приют сей сокровенный?" Рука хватилась за топор, - Великорослый и могучий, Хоть уж и в поздних летах был, Он верно б череп раздробил, И скрыл бы тайну лес дремучий, Но дочь меж них, она с мольбой; У них неравный будет бой! Слабее в силах тот, но ловкий, Он мог спустить курок винтовки… И… но, подумав, он сказал: «На что гроза, пустынный житель! И я несчастный человек! Меня сюда мой рок загнал, Когда ты зол… будь мой губитель!"

8

Они под сосну удалились, И уж не на враждебный бой: Друг с другом скоро объяснились И сблизились одной судьбой… И дева слышала неясно, Что говорили… "Безопасно… - И тот и тот в одно сказал. - Я чист! Я кровь не проливал, Невинен пред царем и богом! Я.............(строгим

Был......)". Каждый замолчал. И вот несчастные - уж братья! Друг другу руки - и обет, Друг друга поняли - объятья! И тихо вымолвлен завет.

9

Круглей катится время; вдвое Им милость явственней небес: Не так уж пуст пустынный лес, Уж не вдвоем, грусть делят - трое!.. И близ былого шалаша Другая хижина явилась: Все жили розно, но душа Трех несчастливцев не делилась. Уж гусли шведские звенят И часто извлекают слезы. Он с девою живет как брат: То из карельския березы С резьбой дарит подарки ей, То ожерелья милбй нижет; Пять-шесть имел с собой он книжек И, в пасмурной пустыне сей, Развеселял досуги чтеньем. Он был с Европою знаком, И вот, увлекшись раз движеньем, Он иностранным языком С отцом заговорил… Но долго ль Им в сей глуши безлюдной жить? Все трое были близки с богом - Молились… Если б умолить!..

10

«Я далеко на полночь заходил: У города Архангельска я был, Сидел на мхах у Кемского острога, Следил гагар у Кольских берегов, И видел я бегучий лес рогов Вспугнутого оленей резвых стада.,. О, много увидит чудес, Кто по свету много походит!.. Я видел принизистый лес: Из тундры он робко выходит И, встретивши в воздухе хлад, Рад, бедный, под землю назад… Я видел страшную лавину, Летевшую по пустырям, И с шумом плававшую льдину С медведем белым по морям!.. Я видел край, где спит природа В полугодичной тишине; Там много звездного народа На темно-синей вышине; Но солнце - пышный царь светильный - Не освещает край могильный, И лишь мгновенная заря Глядит в застылые моря… Но в той стране - на тихой влаге - Гостит роскошно летний день: Как на развернутой бумаге Лежит узорчатая тень Брегов, и купол неба синий, С оттенком роз на вышинах, Живописуется в волнах Бездонной зеркальной пустыни И весь передается ей… Я помню… море закипело И стихло, сселось, огустело И странной чешуей своей Засеребрилось, засверкало, Как будто длинной рыбой стало: То войско двигалось сельдей, То густо шли их легионы… Какие тайные законы Вели их? В памяти моей Я сохранил… Как вижу, други, Явился круг, растет… растет… Двоятся, множатся всё круги И кто-то под морем идет. Пред ним несутся шум и плески, За ним - глубокая тропа, И, с рокотом глухим и резким, Два белоглавые столпа, Две башни, две реки кристальных Из чьих-то мечутся ноздрей: То он, то пенитель морей, То кит в своих набегах дальных, В угоду алчности своей, Надежды губит рыбарей! Я помню - так не раз бывало! - Спустился вечер - запылало На поднебесной высоте, Кругами пламя выступало; Полнеба, в чудной пестроте Горя и рдеясь, не сгорало!.. Но ярко меж ночных теней То реки молний без ударов, То невещественных пожаров, Бездымных неземных огней Сияли пылкие разливы, И сыпались лучи в тиши; Порою ж - роскошь для души - То светлых радуг переливы, То чудный бархатов отлив, И с яхонтом смарагды в споре Хрустальное браздили море… И в этой же картине див, По тем водам и злато нив, И цвет фиялы и шафрана, И черный лоск, как перья врана, И отблеск вишневый горит!.. И тут-то, в празднестве природы, Как степь распахивая воды, Убийства совершает кит… Как страшно, жадный, он теснит Среброчешуйные народы, Воюя в их немых толпах! На брызжущих над ним столпах Заря холодная играет: И вниз и вверх перебегает, Как луч, как яркая струя, Волнообразная змия! Печальна участь мелких рыб, Как участь мелкого народа! Под страхом жизнь… И их свобода Как шаткая морская зыбь. Насилье губит ихню хитрость! Вот вынырнул тюленей ряд! В них видны замысел и скрытность; Друг с другом сжались - знать, хотят Линейную составить битву? Они устроили ловитву: К заливу их полки плывут Большим вогнутым полукругом И всё живое в плен берут! И, уживаясь все друг с другом, Живую сеть свою ведут; И сельдь и лох, добыча жадных, Бегут они от беспощадных И мечутся на берега, Или толпой теснятся в реки: К врагу в добычу от врага - Там ждут их сеть и человеки!"