Вопрос (Соловьев) — ДО

I.

Матвѣевъ сидѣлъ въ своемъ кабинетѣ у бюро и спѣшно дописывалъ отвѣтъ на дѣловое письмо, полученное имъ съ вечера. Небольшіе часы изъ темнаго мрамора, поставленные на каминѣ между двухъ старыхъ вазъ, пробили девять. Изъ окна на бюро падалъ свѣтъ блѣднаго зимняго утра и какъ бы лѣниво расплывался по всей комнатѣ. Эта комната, съ темно-сѣрыми обоями, съ мебелью, обитой полосатымъ, нѣсколько выцвѣтшимъ репсомъ, съ потертымъ ковромъ и двумя книжными шкапами, гдѣ книгъ было слишкомъ много, такъ что онѣ едва помѣщались, — производила довольно непріютное впечатлѣніе.

Видно было, что человѣкъ, жившій здѣсь и работавшій, ничуть не заботился объ удобствахъ и красотѣ своей обстановки, а быть можетъ, даже совсѣмъ и не замѣчалъ ее. Одно только, среди этой унылой комнаты, бросалось въ глаза: на стѣнѣ, передъ бюро, въ дорогой рамѣ, красовался большой портретъ, писанный маслянными красками. Съ полотна очень живо глядѣло личико молоденькой женщины, прическа и нарядъ который показывали, что портретъ сдѣланъ не теперь, а лѣтъ двадцать тому назадъ.

Самъ Матвѣевъ какъ нельзя больше подходилъ къ общему тону этого кабинета. Вся его фигура тоже говорила, что онъ не заботится о своей внѣшности, не замѣчаетъ ее. Его длинный, разстегнутый сюртукъ, вышедшій изъ моды фасонъ воротничка, наскоро повязанный галстухъ, — сразу показывали, что ему некогда или нѣтъ охоты подумать о туалетѣ. Небрежность была замѣтна и въ давно неподстриженныхъ волосахъ, неровныя пряди которыхъ ложились на воротникъ сюртука, и въ черезчуръ длинной, негустой бородѣ.

Однако, при всей этой небрежности и даже почти опущенности, Матвѣевъ все же производилъ впечатлѣніе настоящаго «барина». Ему было за сорокъ лѣтъ, но онъ казался, несмотря на какъ бы утомленный видъ его лица, а, быть можетъ, и благодаря именно этому виду, — моложе своего возраста.

Матвѣевъ дописалъ письмо, заклеилъ конвертъ, взглянулъ на часы и потянулся въ креслѣ. Потомъ его взглядъ остановился на косомъ кожаномъ футлярчикѣ, лежавшемъ за большой мраморной чернильницей. Онъ приподнялся съ кресла, подвинулъ кт себѣ футляръ, открылъ его и нѣсколько секундъ съ видимымъ удовольствіемъ разглядывалъ сверкавшій на темно-синемъ бархатѣ широкій браслетъ, украшенный крупными, чистѣйшей воды брилліантами. Потомъ онъ снова заперъ футляръ и прикрылъ его бумагами.

Теперь на лицѣ его выражалось нетерпѣніе. Онъ сидѣлъ, постукивая пальцами о ручку кресла. Онъ ждалъ и прислушивался.

И вотъ онъ разслышалъ легкіе шаги. Дверь отворилась. Передъ нимъ была стройная дѣвушка, вся еще розовая и свѣжая отъ умыванья, еще пахнувшая душистымъ мыломъ; но уже совсѣмъ и по-праздничному одѣтая въ новомъ, съ иголочки, платьѣ свѣтлаго, неопредѣленнаго цвѣта, въ складочкахъ, кружевцахъ и ленточкахъ. У него при ея входѣ явилось такое ощущеніе, какъ будто вся комната сразу освѣтилась.

— Ты готовъ?! и я тоже готова… и кофе готовъ! — проговорила дѣвушка звонкимъ голосомъ.

Онъ привлекъ ее къ себѣ, и она, забывъ о томъ, что можетъ смять новенькое платье, почти упала къ нему на колѣни. Она порывисто и крѣпко обвила его шею руками и прижалась къ его щекѣ головою.

II.

— За что же ты меня душишь!.. Ну, покажись… дай, я тебя поцѣлую… честь имѣю поздравить новорожденную!.. Маша, да что жъ это, наконецъ, такое?!

Но она ничего не слушала. Она все крѣпче сжимала его шею руками, все крѣпче къ нему прижималась. Наконецъ, она почувствовала, что ему, дѣйствительно, больно и почти нечѣмъ дышать. Тогда она быстро разжала руки, повернула голову и стала его цѣловать въ лобъ, въ глаза, въ щеки, громкими и частыми, совсѣмъ дѣтскими поцѣлуями.

И въ то же время, какъ бы по какому-то чутью, одинъ круглый, темно-сѣрый глазокъ ея, опушенный длинными рѣсницами, такъ таки прямо и остановился на футлярѣ, полуприкрытомъ бумагами. Матвѣевъ сейчасъ же замѣтилъ это.

— Ахъ ты, лиса! — воскликнулъ онъ веселымъ, совсѣмъ молодымъ голосомъ: — ужъ почуяла… ну, бери, бери.

Маша не заставила ждать: она вспрыгнула и, во мгновеніе ока, не только футляръ былъ у нея въ рукахъ, но и браслетъ оказался надѣтымъ на ея тонкую, розовую руку.

— Папочка, папочка! — почти вздыхала она отъ восторга, разглядывая браслетъ: — папочка!.. я знала, что ты подаришь мнѣ что-нибудь такое… я знала, что ты былъ у Фаберже… но это… нѣтъ, это такая прелесть!.. А брилліанты! Господи, я никогда такихъ и не видывала!.. Папочка! это даже слишкомъ… слишкомъ хорошо… право!..

Она опять повисла у него на шеѣ.

Но ей надо было еще хорошенько полюбоваться чудеснымъ подаркомъ. Она оставила отца, подошла къ окну, подняла руку и, склонивъ голову, полуоткрывъ сочныя губки и немножко прищуря глаза, глядѣла, какъ переливаются огни брилліантовъ.

Матвѣевъ не спускалъ съ нея глазъ. Потомъ онъ мгновенно поблѣднѣлъ и перевелъ взглядъ на большой портретъ надъ бюро. Онѣ, дѣйствительно, въ эту минуту были очень похожи другъ на друга… Онъ поблѣднѣлъ еще больше и закрылъ лицо руками.

Маша кинулась къ нему.

— Папочка… милый… что съ тобой?!

Она силою развела его руки и увидѣла, что все лицо его въ слезахъ, что слезы, одна за другою, такъ и катятся по щекамъ и бородѣ. Маша совсѣмъ растерялась; она тоже поблѣднѣла, опустилась передъ нимъ на колѣни, не зная, что сказать, что сдѣлать. Она никогда не видала отца такимъ, и даже ей въ голову не приходило, что онъ можетъ плакать.

— Тебѣ… тебѣ сегодня восемнадцать лѣтъ… и ей тогда было восемнадцать, — едва слышно прошепталъ онъ. — Дѣвочка моя… жизнь моя!

Онъ порывисто, почти безумно охватилъ руками Машину голову и зарыдалъ.

Маша совсѣмъ замерла, даже дышать боялась, и тоже плакала.

Но онъ быстро очнулся, самъ всталъ и поднялъ Машу.

— Нѣтъ… прошло… зачѣмъ!.. — растерянно и бодрясь проговорилъ онъ. — Пойдемъ пить кофе…

Онъ слабо улыбнулся, тряхнулъ головою и вышелъ изъ кабинета. Маша робко и смущенно пошла за нимъ, украдкой вынимая платокъ и стараясь незамѣтно вытереть свои слезы.

III.

Они прошли довольно большую залу съ роялемъ, высокими цѣльными зеркалами и легкой мебелью, крытый малиновымъ штофомъ; потомъ маленькую гостиную, нарядную, и кокетливую, больше похожую на будуаръ, чѣмъ на гостиную. Французскій коверъ нѣжнаго рисунка во всю комнату, низенькая мягкая мебель, всевозможнаго рода хитро расшитыя подушечки и пуфы, душистые гіацинты въ жардиньеркахъ, всюду красивыя бездѣлушки. Видно было, что въ этомъ уголкѣ не то, что въ кабинетѣ, что здѣсь о красотѣ и удобствѣ очень заботятся, что здѣсь распоряжается балованная хозяйка.

— Какъ сильно пахнетъ цвѣтами… черезчуръ… это даже вредно! — сказалъ Матвѣевъ, останавливаясь.

Маша встрепенулась и, съ нѣсколько напускной веселостью, воскликнула:

— Да, вѣдь, ты самъ велѣлъ вчера перемѣнить всѣ гіацинты и еще прибавить! А это… посмотри-ка, что за прелесть!

Она подбѣжала къ столику, вынула изъ воды большой букетъ ландышей и, впивая въ себя опьяняющій запахъ, поднесла къ отцу.

— Вѣдь, это мои любимые цвѣты… какъ пахнетъ! Совсѣмъ будто лѣто… и лѣсъ… Понюхай! чудо!

— Откуда-же это?

— Не знаю… съ полчаса, какъ принесли, а отъ кого — не сказали. Принесъ посыльный, отдалъ и ушелъ.

Если бы Матвѣевъ былъ внимательнѣе, онъ сейчасъ же бъ увидѣлъ по глазамъ Маши, избѣгавшимъ встрѣчи съ его взглядомъ, что она лжетъ, что если она даже и не знаетъ навѣрное, то, во всякомъ случаѣ, догадывается, кто это прислалъ ей ея любимые цвѣты. Но Матвѣевъ ничего не замѣтилъ. Онъ разсѣянно понюхалъ ландыши и прошелъ въ столовую.

Тамъ, за чайнымъ столомъ, приготовляясь разливать въ чашки кофе, сидѣла очень ужъ пожилая и тучная дама. Лицо у нея было добродушное, красное, но въ то же время чѣмъ-то, видимо, сильно озабоченное; каріе глаза то и дѣло моргали. Ои торопливо поднялась съ мѣста и пошла съ протянутой рукой ьъ Матвѣеву.

— Поздравляю, Александръ Сергѣевичъ, съ новорожденной, — сказала она и, при взглядѣ на него, голосъ ея дрогнулъ.

— Спасибо, Настасья Петровна, и васъ тоже поздравляю.

Онъ крѣпко сжалъ ея пухлую руку и они обмѣнялись мгновеннымъ, взаимно благодарнымъ взглядомъ, а затѣмъ оба невольно перевели глаза на Машу.

Настасья Петровна заторопилась съ кофе. Маша подобралась къ ней и молча показывала свой браслетъ.

Настасья Петровна шепнула:

— Прелесть! Я ужъ его видѣла, — а сама въ это время думала: — «вѣдь, еще вечеромъ отъ Фейна должны были вина и сигары прислать, и вотъ до сей поры нѣтъ и нѣтъ!.. Люди всѣ заняты… Ивана послать, нечего и думать… прачка негодяйка дома не ночевала… Лиза у Машеньки убираетъ… кучеръ съ нами — вернемся въ первомъ часу… и вдругъ у Фейна забыли… Ну, ужъ денекъ!..»

Разговоръ не вязался. Но вотъ Маша, допивъ свою чашку, обратилась къ отцу:

— Папа, а, вѣдь, мы сейчасъ ѣдемъ къ обѣднѣ, въ Казанскій?..

— И я бы поѣхалъ съ вами, да нельзя. У меня сегодня докладъ въ половинѣ одиннадцатаго.

Онъ только сейчасъ вспомнилъ объ этомъ докладѣ и усиленно соображалъ, всѣ ли бумаги въ порядкѣ… "Все же пересмотрѣть надо… А то опять: «не кажется ли вамъ, добрѣйшій Александръ Сергѣевичъ, въ этой фразѣ какъ бы нѣкая неточность?..» Ему представилась розовая, сіяющая лысина, двѣ звѣзды на форменномъ фракѣ и длинный отшлифованный ноготь, указывающій на «нѣкоторую неточность».

Онъ взглянулъ на часы.

— Если ѣдете, то вамъ бы ужъ и пора… ты, вѣдь, еще сколько будешь сбираться!

— Нѣтъ, я сейчасъ, мнѣ только теплыя ботинки и шляпку, — сказала Маша, встала, взяла обѣими руками голову отца, крѣпко и громко поцѣловала его въ лобъ, и скрылась изъ столовой.

Вслѣдъ за нею поднялась и Настасья Петровна. Она, было, остановилась, видимо, желая что-то сказать Матвѣеву; но, искоса взглянувъ на него, ничего не сказала. Несмотря на свое многолѣтнее пребываніе въ домѣ и неизмѣнную доброту Матвѣева, она его, неизвѣстно почему, упорно боялась. Ей такъ все и казалось, когда она сама чѣмъ-нибудь тревожилась: «А вдругъ онъ разсердится? А вдругъ будетъ непріятность?» Поэтому она и теперь не рѣшилась сообщить ему своего все усилившагося безпокойства относительно Фейна. Она-бъ еще собралась съ духомъ и сказала, если-бъ онъ къ ней обратился; но онъ ея не видѣлъ, не замѣчалъ ея присутствія. Онъ сидѣлъ, понуря голову, безсознательно кроша хлѣбъ и потомъ собирая крошки.

IV.

Домой вернулся Матвѣевъ около четырехъ часовъ, и уже совсѣмъ въ иномъ настроеніи. Онъ усталъ, сильно проголодался, а главное, его охватило неизмѣнное чувство, вотъ уже восемнадцать лѣтъ испытываемое имъ при возвращеніи домой: онъ хотѣлъ скорѣе, какъ можно скорѣе, увидать Машу. И она, какъ почти всегда это дѣлала, заслыша звонокъ, въ которомъ никогда не могла ошибиться, выбѣжала навстрѣчу. Матвѣевъ восторженно, почти благоговѣйно, оглядѣлъ ее и почувствовалъ, что ему тепло, хорошо и весело.

— Папа, слава Богу, что ты такъ рано вернулся, — сейчасъ-же заговорила Маша: — я очень боялась, что ты сегодня опоздаешь. Мы непремѣнно должны раньше обѣдать, и обѣдъ уже готовъ. А то намъ не справиться.

Идя за отцомъ по залѣ, она шепнула ему:

— Настасья Петровна какъ-то особенно сегодня опаздываетъ, говоритъ: поспѣю, а сама ни съ мѣста.

Вдругъ она вспомнила:

— Ахъ, папочка, вообрази, какая досада: Телепневы не будутъ вечеромъ. Сейчасъ я получила отъ Елены записку — Петя заболѣлъ и, кажется, скарлатина.

— Да, я слышалъ, скарлатина очень ходитъ по городу, — отвѣтилъ Матвѣевъ: — только, говорятъ, все больше самая легкая форма.

— Ужасно досадно, что ихъ не будетъ!

— А ты, кажется, боишься, что на твоемъ вечерѣ мало будетъ народу? Не безпокойся… какъ-бы только помѣститься!

Онъ остановился, оглядѣлъ залу.

— Тутъ не очень-то разтанцуешься, — сказалъ онъ.

— Нѣтъ, папочка, ничего, въ тѣснотѣ не въ обидѣ, лишь бы весело было.

И опять онъ не замѣтилъ, какъ по ея лицу пробѣжало что-то особенное, совсѣмъ необычное, какъ она вспыхнула, и глаза ея затуманились, а взглядъ ихъ будто ушелъ далеко.

— Такъ я сейчасъ переодѣнусь, — сказалъ онъ: — а ты вели подавать на столъ.

За обѣдомъ Матвѣевъ сталъ егце веселѣе. Онъ слѣдилъ, безсознательно, но радостно, за каждымъ движеніемъ Маши, вслушивался въ каждый звукъ ея голоса, подшучивалъ надъ ея страхомъ, что никто не пріѣдетъ, надъ тѣмъ, что она ничего не ѣстъ отъ волненія. Наконецъ, онъ даже разсказалъ Машѣ и Настасьѣ Петровнѣ объ одномъ веселомъ танцовальномъ вечерѣ во время его юности.

Это было въ очень богатомъ и гостепріимномъ домѣ, гдѣ они, еще не окончившіе курса юноши, танцовали до упаду и ухаживали за пятнадцати и шестнадцати-лѣтними дѣвочками. Одинъ разъ вся молодежь, постоянно бывавшая въ домѣ, въ одинъ и тотъ-же день получила приглашеніе на танцовальный вечеръ. Нъ десять часовъ по обыкновенію, всѣ стали собираться. Но каково-же было удивленіе гостей: въ домѣ едва зажжены лампы. Хозяйка и ея хорошенькая дочка въ домашнихъ туалетахъ. Никакого вечера не предполагали и никого не звали. А гости между тѣмъ собираются. И такимъ образомъ набралось человѣкъ пятьдесятъ. Освѣтили залу, послали за таперомъ и вечеръ вышелъ такимъ удачнымъ, какого никто изъ бывшихъ и не запомнитъ. Оказалось, что всѣ пригласительныя письма были помѣчены первымъ апрѣля. А кто сыгралъ эту шутку — такъ и осталось навсегда неизвѣстнымъ.

Но, уже оканчивая этотъ разсказъ, Матвѣевъ почувствовалъ, что и Настасья Петровна, и Маша имъ нисколько не интересуются, да и врядъ-ли даже и слушаютъ, хотя Настасья Петровна и глядитъ прямо на него, все чаще и чаще моргая.

Настасьѣ Петровнѣ было совсѣмъ не до разсказовъ. Хотя вина и сигары были уже доставлены отъ Фейна, но оставалось еще много самыхъ важныхъ вопросовъ. Главное-же, у нея было особое основаніе тревожиться за этотъ вечеръ. Любимѣйшимъ занятіемъ Настасьи Петровны, въ свободные отъ хозяйственныхъ заботъ часы, было раскладыванье пасьянса и гаданье на картахъ. Гаданье ея оказывалось такъ удачно, что знакомые даже составили ей репутацію «удивительной гадалки» и всегда обращались къ ней съ просьбой «погадать», доставляя ей этимъ неизъяснимое удовольствіе. Съ картами въ рукахъ она вся преображалась, дѣлалась важной, внушительной; даже глаза ея не такъ часто моргали. Сама-же она своимъ картамъ вѣрила свято.

И вотъ загадала она на сегодняшній вечеръ, а у нея и вышло: «пиковый интересъ въ трефовомъ домѣ» и при этомъ, какъ не верти, полное «замѣшательство въ червонной масти». Настасья Петровна рѣшила, что быть вечеромъ какой ни на есть бѣдѣ, и трепетала.

Маша едва досидѣла до конца обѣда и затѣмъ скрылась. Матвѣевъ заперся у себя въ кабинетѣ. Ему надо было составить спѣшную дѣловую бумагу, а Машинъ вечеръ кончится не ранѣе трехъ или четырехъ часовъ ночи. Этотъ вечеръ, этотъ шумъ, не входившіе въ его привычки, ему вовсе не улыбались. Но онъ даже самому себѣ боялся признаться въ этомъ: вѣдь вотъ уже цѣлый мѣсяцъ, какъ Маша только и мечтала о танцовальномъ вечерѣ въ день ея рожденія.

Когда Матвѣевъ, уже совсѣмъ одѣтый, вышелъ изъ спальни, яркій свѣтъ лампъ и свѣчей почти ослѣпилъ его. Онъ просто не узналъ свою квартиру — такое она производила блестящее и новое впечатлѣніе.

V.

Скоро и зала, и Машина гостинная, и кабинетъ, и столовая заполнились гостями. Настасья Петровна, въ шумящемъ шелковомъ платьѣ стального цвѣта и въ наколкѣ съ лиловыми лентами, имѣла видъ, внушавшій невольныя опасенія. Она была такъ красна, глаза ея такъ моргали и, вообще, вся ея фигура выражала такую напряженность, что положительно можно было ожидать апоплексическаго удара.

Она старалась быть какъ можно любезнѣе со всѣми, не терять своего достоинства, имѣть видъ веселый, почти беззаботный. Но, несмотря на всѣ усилія, ей этого не удавалось. Тревога ея достигала высшаго предѣла, хотя повидимому, ничто не предвѣщало никакого несчастія.

Однако, вѣдь, ея карты не могли солгать, потому что — она искренно этому вѣрила — никогда не лгали. До обѣда у нея еще оставалась слабая надежда, что произошла какая-нибудь ошибка по ея недосмотру. Передъ тѣмъ какъ одѣваться къ вечеру, она заперлась у себя и спѣшно опять разложила карты. Открыла — и руки опустились: «пиковый интересъ въ трефовомъ домѣ», а рядомъ «сердечное огорченіе»! Она ужъ и не стала продолжать, такъ какъ не сомнѣвалась, что и «замѣшательство въ червонной масти» окажется на своемъ мѣстѣ. Лучше и не смотрѣть… что-нибудь, а ужъ стрясется, ужъ никакъ теперь не минуешь.

Маша въ своемъ блѣдно-розовомъ легкомъ платьѣ съ длинной и узкой вырѣзкой на груди и спинѣ, съ обнаженными красивыми руками въ длинныхъ, выше локтя, перчаткахъ, была очень мила и побѣдоносно сознавала это. Одѣвшись и отпустивъ горничную Лизу, она долго стояла передъ трюмо, изучая себя въ мельчайшихъ подробностяхъ. Она также мысленно представляла себѣ своихъ сверстницъ, ожидаемыхъ ею, и рѣшила вопросъ: кто будетъ всѣхъ лучше на вечерѣ? Сегодня, именно сегодня, она должна быть непремѣнно лучше всѣхъ…

Маша вовсе не была ни завистлива, ни зла; но теперь она быстро и жадно изучала и оцѣнивала пріѣзжавшихъ молодыхъ дѣвушекъ. Однако, пока никто изъ нихъ не могъ особенно смутить ее: она и у самыхъ хорошенькихъ находила недостатки и погрѣшности туалета. Ей-же то и дѣло отражавшія ее зеркала подтверждали, что она сегодня хороша какъ никогда.

Чудесный утренній подарокъ отца — широкій браслетъ сверкалъ своими брилліантами. Да и другой, болѣе скромный утренній подарокъ не былъ забытъ: въ волосахъ Маши и на груды ея бѣлѣлись душистыя вѣтки ландышей изъ неизвѣстно кѣмъ присланнаго букета…

Самъ Александръ Сергѣевичъ, хоть и не заботился объ этомъ., былъ очень красивъ. Фракъ, далеко не новаго фасона, но отлично сшитый, шелъ къ нему. Онъ тщательно причесалъ волосы, такъ что они уже не падали космами на воротникъ и, несмотря на длинную бороду, казался совсѣмъ молодымъ человѣкомъ. На лицѣ своемъ онъ вызвалъ любезную улыбку, относившуюся безразлично ко всѣмъ, и старался добросовѣстно исполнять роль хозяина. Онъ давно ужъ отвыкъ отъ общества и всегда въ большомъ собраніи чувствовалъ себя неловко и принужденно. Къ тому-же всѣ эти люди, наполнявшіе теперь его комнаты, очень мало его занимали; у него съ ними почти не было общихъ интересовъ. Онъ обходилъ всѣхъ, съ усиліемъ обдумывая и припоминая, кому что надо сказать или о чемъ освѣдомиться.

Въ кабинетѣ было раскрыто три карточныхъ стола, и устроились партіи. Тутъ собрались самые почтенные гости. Были здѣсь нарядныя старушки. Одна все трясла головою и то и дѣло глядѣла въ старинный золотой лорнетъ, чисто по привычкѣ и изъ увѣренности, что такъ слѣдуетъ, потому что и въ лорнетъ и безъ лорнета равно плохо видѣла. Другая, тоже по привычкѣ, все еще являла слѣды непосильной своей борьбы съ временемъ: брови у нея совсѣмъ вылѣзли; но она ихъ нарисовала, а такъ какъ старыя руки при этомъ дрожали, то одна бровь вышла выше и длиннѣе другой. Третья старушка держалась такъ, что каждымъ своимъ движеніемъ, каждой миной будто говорила «Je fais bonne mine au mauvais jeu… что дѣлать! но все-же всѣ должны отлично чувствовать, что я только благосклонна, а нахожусь не совсѣмъ въ томъ обществѣ, къ которому привыкла»…

Были здѣсь два генерала: одинъ длинный, сухой, ужасно похожій на недавно открытую мумію Рамзеса II, а другой — маленькій, толстенькій, съ лицомъ добродушной старой нянюшки. Остальные были тоже генералы, но уже статскіе, на лицахъ которыхъ лежала несмываемая печать долгихъ лѣтъ, проведенныхъ въ затхлобумажной департаментской атмосферѣ.

Въ Машиной гостиной устроились, подъ наблюденіемъ Настасьи Петровны, дамы менѣе важнаго вида и менѣе почтенныхъ лѣтъ, а также и не столь чиновные мужчины. И тутъ, какъ-то совсѣмъ незамѣтно, вдругъ появился зеленый карточный столикъ и, подъ шумокъ разговора, сама собою образовалась партія.

Настасья Петровна была какъ въ чаду, едва понимала, что ей говорятъ, а отвѣчала уже чисто по вдохновенію. Она все ждала «бѣды» и въ то-же время должна была убѣждаться, что все хорошо и не только «прилично», но совсѣмъ «какъ въ самыхъ лучшихъ домахъ». Два лакея отъ ресторатора, болѣе похожіе на губернаторскихъ чиновниковъ для особыхъ порученій, чѣмъ на лакеевъ, безшумно, съ достоинствомъ и ловкостью разносили чай и печенья на серебряныхъ подносахъ.

Даже Иванъ, доставлявшій Настасьѣ Петровнѣ не мало горя своей заносчивостью и способностью ежедневно бить ламповыя стекла (причемъ онъ равнодушно заявлялъ, что если стеколъ не бить, то къ чему-же тогда всѣ ламповые и стекольные магазины), былъ неузнаваемъ. Онъ, видимо, не хотѣлъ ударить лицомъ въ грязь передъ своими изящными коллегами и изо всѣхъ силъ подражалъ имъ.

«Да, здѣсь-то хорошо, а что-то тамъ, въ буфетѣ и кухнѣ?!» — мучительно думалось Настасьѣ Петровнѣ.

VI.

Зала была наполнена дѣвушками и нѣсколькими юными дамами, къ которымъ какъ-то лѣниво и нерѣшительно присоединялись сплотившіеся въ столовой танцующіе кавалеры. Распорядитель танцевъ, маленькій уланъ въ неимовѣрно коротенькомъ мундирѣ и съ обтянутыми, до неприличія выпуклыми бедрами, то и дѣло мышиной рысцой вбѣгалъ въ столовую. Наивное, круглое его лицо въ желтенькими усиками, выведенными въ струнку, изображало большую озабоченность.

— Господа, что-жъ это вы! — повторялъ онъ пискливымъ голосомъ. — Вѣдь, пора начинать танцы… Идите-же въ залу… Господа, ей-Богу такъ нельзя!..

Но «господа», по большей части гвардейскіе офицеры, бывшіе въ домѣ въ первый разъ и приглашенные «для танцевъ», вовсе не спѣшили. Нѣкоторые спокойно пили чай и переговаривались о своихъ дѣлахъ, другіе пробрались въ наскоро устроенную буфетную, гдѣ не только разрѣшалось курить, но можно было, не откладывая въ долгій ящикъ, выпить даже и шампанскаго.

Наконецъ, изъ-подъ привычныхъ пальцевъ тапера вырвались первые темпы вальса, и пары закружились. Матвѣевъ, пробиравшійся въ гостиную, остановился и глядѣлъ. Ему пахнули въ лицо легкія женскія платья, мелькнули эполеты гвардейцевъ, развѣвавшіяся коротенькія фалды черныхъ фраковъ. Въ немъ самомъ гдѣ-то глубоко откликнулись, но сейчасъ-же и замерли, старыя воспоминанія. Онъ забылъ все и видѣлъ только Машу, и слѣдилъ, какъ она, склонясь къ своему кавалеру, зарумянившаяся и съ застывшей улыбкой, носится и кружится, едва касаясь паркета маленькими блѣдно-розовыми башмачками.

Теперь она рядомъ съ нимъ, но его не видитъ. Она навѣрно не видитъ никого и ничего. Вотъ она пронеслась, и отецъ все слѣдитъ за нею, безсознательно любуясь въ настоящую минуту не только ею, но и ея кавалеромъ. Черезъ минуту Машинъ кавалеръ, стремясь къ другой дамѣ, равняется съ Александромъ Сергѣевичемъ. Это высокій и стройный молодой офицеръ генеральнаго штаба. Лицо веселое, открытое, голубые большіе глаза улыбаются.

— Миша… Михаилъ Степановичъ!

Офицеръ остановился.

— Съ кѣмъ танцуете первую кадриль? — ласково и дружески опросилъ Матвѣевъ, дотрогиваясь рукой до серебрянаго аксельбанта молодого человѣка.

— Съ Марьей Александровной.

Все лицо офицера такъ и сіяло.

— Ну и отлично, танцуйте.

Матвѣевъ самъ не зналъ, зачѣмъ остановилъ Михаила Степановича. Ему просто захотѣлось почувствовать на себѣ его улыбающійся взглядъ, дотронуться до него и этимъ выразить свою особенно какъ-то сильную въ этотъ вечеръ къ нему симпатію. «Славный малый, быстро думалъ онъ, глядя на удалявшуюся, фигуру офицера. — Изъ него прокъ будетъ… и сколько въ немъ жизни!»…

Онъ зналъ Мишу Бирюлева еще мальчикомъ-кадетомъ, зналъ его отца и мать. Отецъ его занимаетъ видный военный постъ на югѣ Россіи. Миша только-что окончилъ въ первомъ десяткѣ курсъ академіи генеральнаго штаба, передъ нимъ открывается прекрасная дорога. Онъ уменъ, умѣетъ работать. Въ послѣднее время Миша Бирюлевъ все чаще и чаще бывалъ у Матвѣевыхъ: Александръ Сергѣевичъ иногда часа по три съ нимъ бесѣдовалъ — и это ему доставляло удовольствіе.

VII.

Вечеръ шелъ своей чередой и оказывался очень оживленнымъ. Старики и старушки въ кабинетѣ доигрывали партіи и волновались. Въ гостиной велась оживленная бесѣда, такъ что и зеленый столикъ опустѣлъ и скрылся. Офицеры уже нѣсколько подогрѣтые въ буфетѣ, добросовѣстно исполняли свою обязанность, неутомимо работали ногами и ухаживали за дамами. Маленькій уланъ, весь увѣшанный орденами котильона, съ мокрымъ краснымъ лицомъ, превосходилъ самъ себя, придумывая самыя мудреныя фигуры. Никакой «бѣды» даже и не предвидѣлось, и Настасья Петровна, хоть и неуспокоенная, ужъ начинала придумывать иное объясненіе «пиковому интересу». Матвѣевъ видѣлъ, что Маша весела и довольна. Рядомъ съ нею, почти все время, Бирюлевъ. Только за ужиномъ въ ней можно было замѣтить что-то странное, какъ-будто и особенное волненіе, и разсѣянность.

Вотъ и гости разъѣзжаются, вотъ уже Александръ Сергѣевичъ простился съ послѣдними. Онъ стоитъ теперь въ кабинетѣ и ждетъ: сейчасъ вбѣжитъ Маша, чтобы съ нимъ проститься. Но Маши нѣтъ. Въ залѣ раздается бряцаніе шпоръ, и передъ нимъ Миша Бирюлевъ. Матвѣевъ нѣсколько изумленно взглянулъ на него; такое странное и смущенное лицо было у молодого человѣка.

— Александръ Сергѣевичъ, извините меня, — нетвердымъ голосомъ произнесъ офицеръ: — я самъ понимаю… теперь не время, вы устали… но я не могу… не могу дождаться завтрашняго дня… я не въ силахъ такъ уѣхать…

— Что такое, что случилось?! — почти испуганно спросилъ Матвѣевъ, взявъ его за руку.

— Александръ Сергѣевичъ, я… прошу васъ… я прошу… вы давно должны были видѣть, что я люблю ее…

— Что!? Кого!? — почти беззвучно прошепталъ Матвѣевъ.

— Я прошу руку Марьи Александровны. Она согласна, если вы не откажете, — произнесъ, пересиливая свое волненіе, молодой человѣкъ и поднялъ ярко-голубые глаза на Матвѣева.

Но тотъ стоялъ съ блѣднымъ и растеряннымъ лицомъ. У двери, робко и смущенно, показалась Маша. Матвѣевъ кинулся къ ней, схватилъ ея руки и такъ и впился ей въ глаза помутившимся взглядомъ.

— Ты… хочешь за него замужъ?! Ты его любишь?! — едва разслышала, едва поняла Маша странный, сдавленный шопотъ отца.

Она ничего не отвѣтила, но взглядъ ея сказалъ ему, что всѣ эти вопросы излишни.

Да, она хочетъ за него замужъ, да, она его любитъ.

Руки Матвѣева опустились, онъ отступилъ назадъ, съ ужасомъ взглянулъ на офицера, потомъ на дочь и, собравъ силы, не своимъ голосомъ выговорилъ:

— Я очень усталъ… я не могу сегодня, до завтра…

Почти шатаясь, онъ вышелъ изъ кабинета и заперъ за собою дверь въ спальню.

Маша и Бирюлевъ съ недоумѣніемъ и страхомъ глядѣли други на друга.

— Что это значитъ? — тихо произнесъ Бирюлевъ.

— Я ничего не понимаю, — еще тише отозвалась Маша. — Уѣзжайте скорѣе! А завтра, если утромъ не получите отъ меня записки, пріѣзжайте…

Онъ наклонился, порывисто поцѣловалъ протянутую ему ея руку и спѣшно вышелъ изъ кабинета.

Она подошла къ двери въ спальню, хотѣла отворить ее, не дверь оказалась запертой на ключъ.

VIII.

Матвѣевъ не слыхалъ, какъ нѣсколько разъ повертывалась дверная ручка, не слыхалъ потомъ, у самой двери, шороха к легкаго покашливанья Маши. Наконецъ, она не выдержала.

— Папа, милый, пусти меня, отвори дверь, вѣдь, ты даже не простился со мною…

Но онъ не слышалъ, совсѣмъ не слышалъ ея голоса. Она не посмѣла настаивать, не понимая, почему такъ разсердила его. Она была такъ счастлива и не могла никакъ себѣ представить, что это ея счастье можетъ быть нарушено, да еще кѣмъ-же — отцомъ! Ничего, какъ есть ничего она не понимала и пошла къ Настасьѣ Петровнѣ, чтобы разсказать ей все и просить у нея объясненія и совѣта.

А Матвѣевъ сидѣлъ неподвижно въ креслѣ у своей кровати. На туалетномъ столѣ горѣла свѣча и слабо озаряла его спальню. И какъ-то особенно тихо было въ этой одинокой спальнѣ, гдѣ прожилъ онъ много лѣтъ и гдѣ за все это время ничего не было измѣнено, не тронуто.

Эта спальня производила странное, двойственное впечатлѣніе. Ее можно было принять и за обыкновенную общую спальню мужа и жены, дружно и нѣжно жившихъ между собою. Широкая двухспальная кровать, шкапъ-трюмо, дамская этажерка, въ углу кіотъ съ образами — и зажженная лампадка слабо озаряетъ, между образами, двѣ вѣнчальныя свѣчи, перевитыя лентами, и зѣнокъ изъ флеръ-д’оранжей. Но въ то-же время въ этой комнатѣ чувствовалась одинокая мужская жизнь, даже почти атмосфера какъ-бы кельи.

Минуты шли за минутами, а Матвѣевъ все сидѣлъ не шевелясь, все въ томъ-же положеніи. Часы изъ кабинета давно уже пробили пять, потомъ они пробили шесть.

Наконецъ, Матвѣевъ поднялся, съ кресла, медленно подошелъ къ туалетному столу и началъ раздѣваться. Зеркало отразило его блѣдное, усталое лицо. Вдругъ онъ взялъ свѣчку, поднесъ ее къ самому зеркалу, наклонился къ нему и сталъ себя разглядывать. Онъ увидѣлъ мелкія морщинки вокругъ своихъ глазъ, легкую сѣдину на вискахъ и въ бородѣ. Онъ будто въ первый разъ себя видѣлъ, будто не узнавалъ себя. Онъ изумился тому, что увидѣлъ, изумился этимъ морщинамъ, этой сѣдинѣ, измѣненіямъ, произведеннымъ временемъ на лицѣ его. Онъ только теперь вдругъ понялъ, что долгіе годы совсѣмъ не замѣчалъ времени и до сихъ поръ безсознательно все еще считалъ себя прежнимъ молодымъ человѣкомъ. Сейчасъ вотъ, сейчасъ, онъ былъ такъ далеко въ прошедшемъ и думалъ, что это прошедшее — близко… что оно будто вчера было. А между тѣмъ, вѣдь, прошли годы, давно ужо прошла вся молодость… куда-же и на что ушла она?..

IX.

Отца и матери Матвѣевъ почти не зналъ. Оба они рано умерли. Воспитывался онъ у дѣда, извѣстнаго въ свое время сенатора Воротынскаго. Дѣдъ былъ человѣкъ сухой, надменный, упорный въ своихъ рѣшеніяхъ и всю жизнь добивавшійся только одного, чтобы все дѣлалось такъ, какъ ему было угодно. Къ своему внуку онъ не питалъ особенной привязанности. Онъ отдалъ его въ школу Правовѣдѣнія и вспоминалъ о немъ только тогда, когда мальчикъ являлся къ нему въ отпускъ и почтительно цѣловалъ его руку. Мальчикъ боялся дѣда и чувствовалъ себя какъ-то придавленнымъ въ его присутствіи. Едва показывалась высокая и сухая фигура сенатора, въ вицъ-мундирномъ фракѣ со звѣздами или въ черномъ атласномъ халатѣ на стеганой синей подкладкѣ, съ гладко выбритымъ, будто восковымъ лицомъ и прилизанными напередъ височками цвѣта соли съ перцемъ, — онъ мгновенно съеживался и замиралъ. Особенно страшными казались ему глаза дѣда — блѣдные, почти стеклянные, на выкатѣ. Что въ нихъ выражалось, нельзя было понять; но отъ ихъ устремленнаго взгляда морозъ подиралъ по кожѣ.

— Что это у тебя видъ всегда какой, совсѣмъ какъ заяцъ! — иногда скажетъ дѣдъ, если находится ужъ въ очень хорошемъ настроеніи духа. — То-то, чай, такого зайца бьютъ въ школѣ, да и подѣломъ — будь человѣкомъ, а не зайцемъ!

Мальчикъ блѣднѣетъ, слабо улыбается и ждетъ только возможности уйти, чтобы не видѣть этихъ глазъ, этой цѣпенящей фигуры.

Впрочемъ дѣдъ нѣсколько какъ бы оживился, когда Александръ Сергѣевичъ окончилъ курсъ однимъ изъ первыхъ. Старикъ, уже бывшій не у дѣлъ, но все еще пользовавшійся большими связями, доставилъ внуку мѣсто и затѣмъ, въ теченіе двухъ лѣтъ, заботился о томъ, чтобы дать ему возможность сдѣлать хорошую служебную карьеру. Теперь онъ иной разъ вступалъ даже въ бесѣду съ внукомъ и поучалъ его:

— Надо пріучаться жить, умѣть понимать жизнь, не терять ни одного дня. Ставь себѣ задачу достигнуть въ жизни какъ можно большаго положенія въ свѣтѣ, почестей, богатства. Ставь цѣль и прямо иди къ ней, не оглядываясь по сторонамъ, не сбиваясь съ прямой тропы. Помѣха передъ тобою, препятствіе — сбрось ихъ, ничѣмъ не смущаясь, сбрось, ты имѣешь на это право. А силъ не хватаетъ — остановись. Стой, выжидай, собирайся съ силами, по малу подкапывай препятствіе, пока оно не свалится. Очистилъ тропу и опять впередъ, и все — прямо. Знай: что жизнь только вѣчная борьба, что всѣ тебѣ враги и если кто не вредитъ тебѣ, то единственно по безсилію, лѣни или глупости…

— Дѣдушка, да если это такъ, если жить съ такими взглядами, то и жить не стоитъ!

Сенаторъ презрительно усмѣхался.

— Вздоръ! жить всегда стоитъ, ибо каждая побѣда дастъ наслажденіе. Но жить хорошо только и можно съ такими взглядами, съ ними только и можно избѣжать глупыхъ разочарованій и позднихъ сожалѣній о своей глупости.

Послѣ подобныхъ разговоровъ Матвѣевъ всегда испытывалъ такое ощущеніе, какъ-будто ему дышать нечѣмъ…

Какъ-то, во время одного изъ такихъ разговоровъ, сенаторъ далъ понять молодому человѣку, что имѣетъ для него въ виду, въ близкомъ будущемъ, превосходную партію, которая его окончательно устроитъ.

— Теперь тебѣ еще рано жениться, Боже избави! Но года черезъ три подростетъ твоя невѣста, и я совѣтую тебѣ заранѣе обратить на нее вниманіе. Это дочь Павла Петровича.

Павелъ Петровичъ былъ однимъ изъ далеко еще не старыхъ, но ужъ очень высоко взлетѣвшихъ чиновниковъ, который въ добавокъ взялъ за женою большое состояніе.

Молодой Матвѣевъ на этотъ разъ внимательно вслушивался въ слова дѣда и даже очень ими заинтересовался. Онъ началъ часто бывать въ домѣ Павла Петровича. А черезъ три мѣсяца пришелъ къ дѣду и робко попросилъ его согласія на бракъ съ Марьей Ивановной Петровой.

Дѣдъ спустилъ очки на кончикъ носа и какимъ-то неопредѣленнымъ тономъ спросилъ:

— Это что-жъ такое? Кто такая Марья Ивановна Петрова?

Внукъ объяснилъ. Марья Ивановна была прехорошенькая семнадцатилѣтняя компаньонка Лидочки, предполагавшейся невѣсты Матвѣева, недавно поступившая въ домъ Павла Петровича.

Выслушавъ это объясненіе, дѣдъ снова приподнялъ очки къ глазамъ и началъ пробѣгать бывшую у него въ рукахъ газету. Матвѣевъ стоялъ въ ожиданіи. Наконецъ, онъ произнесъ по виду довольно спокойно:

— Что-же, дѣдушка, разрѣшаете вы мнѣ?

Дѣдъ не повернулъ головы, не поднялъ глазъ и совсѣмъ равнодушно сказалъ:

— Ты съ ума сошелъ, оставь меня, и чтобы я никогда больше такого вздора не слыхалъ.