Итоги жизни (Ковалевский) — ДО

I.

На одной изъ людныхъ петербургскихъ улицъ, у воротъ большого четырехъ-этажнаго дома, болталась на гвоздикѣ бумажка.

Подошелъ усталою походкой юноша; придержалъ бумажку; прочиталъ: «отъдаеца комната для халастова у прачке Аксини зъзади», — и, будучи, очевидно, холостымъ, принялся звать дворника. Долго онъ звалъ — дискантомъ и басомъ, жалобно и громко, покуда вылѣзъ, какъ изъ подъ-земли, изъ низкой двери подъ воротами чесавшійся ожесточенно парень и сердито объявилъ, что «никакой фатеры нѣту-ти!»

— А квартира прачки?

— Прачки? Да которой прачки-то? Прачекъ много.

— Аксиньи, что ли… Есть такая?

— Аксиньи? есть. Ступайте прямо — въ са-амый какъ есть задъ!.. И махнулъ рукой такъ выразительно, что разстояніе, лежавшее между Аксивьею и остальнымъ человѣчествомъ наглядно представлялось воображенію.

— Въ самый задъ какъ прійдете, — продолжалъ онъ уже въ догонку, — полѣзайте въ са-амый верхъ!

Аксинья точно оказалась чуть не на томъ свѣтѣ, и добираться до нея пришлось черезъ чистилище сначала перваго двора, который назывался «чистымъ», потому что грязь на немъ лежала въ правильно-сгребенныхъ кучахъ, и второго или «задняго», гдѣ она была разбросана въ самомъ живописномъ безпорядкѣ общими усиліями дворниковъ, кухарокъ и природы…

«Это уже навѣрно «самый задъ»! подумалъ юноша, — и, больше чувствуя, чѣмъ различая лѣстницу, пустился «въ самый верхъ». Вотъ и идти уже некуда: должно быть тутъ! На-встрѣчу валитъ бѣлый паръ, и слышно шлепанье бѣлья: навѣрное, сама Аксинья!

— Здѣсь квартира отдается?

Шлепанье утихаетъ.

— Здѣсь, господинъ! здѣ-ѣсь! — взвизгиваетъ тонкій голосъ, и маленькая женщина, почти старуха, дѣвственно одергиваетъ подолъ. Рядомъ длинная фигура совсѣмъ молодого человѣка.

— Вы ужъ не взыщите — люди мы простые, батюшка; пройтить вамъ не понравится: это вы въ самую постирушку попали, такъ оно точно какъ-будто виду нѣту. А что ужъ покойчикъ, такъ лучше для холостыхъ и не бываетъ…

— У меня человѣкъ. Его помѣстить надо.

— Это очинно пріятно-съ. И человѣка помѣстимъ, — подъ лѣсенкою на чердакъ… такой чуланчикъ есть.

— Холодный, вѣрно?

Холостой видимо искалъ «соломинку», чтобъ не дать себя утопить Аксиньѣ.

— Теплый-претеплый! Ужъ такой-то теплый, что и не приведи Богъ! Труба тутъ проходитъ, господинъ — такъ скрозь и идетъ. Просто страсть — теплота какая! А вы, полагать надо, не изъ здѣшнихъ — пріѣзжій?

— Да, пріѣвжій.

— И еще пріятнѣе! Здѣшній народъ — пустой народъ, — произнесла рѣшительно старуха.

Пріѣзжій между тѣмъ обозрѣвалъ «покойчикъ». Постель подъ стёганнымъ изъ ситцевыхъ обрѣзковъ одѣяломъ, «головами» (какъ выражалась хозяйка) въ печку, а «ножками» въ окно; продавленный диванъ — скорѣе лодка, чѣмъ диванъ; передъ диваномъ столъ подъ синею бумажною салфеткой, затканной корзинами и тѣмъ, чему бы надо быть цвѣтами; стулья, требующіе осторожности, когда садишься; и на стѣнѣ литографія дѣвицы въ крутыхъ локонахъ и съ рукавами въ видѣ плавательныхъ пузырей, съ закаченными подъ лобъ глазами, а внизу подпись: «Espoir en Dien», — таковъ былъ тотъ «покойчикъ, лучше котораго и не бываетъ». Что бываютъ хуже, юноша могъ поручиться…

Дворъ представлялся изъ окна колодцемъ; но квартира была на Большой-Милліонной; по двѣнадцати цѣлковыхъ въ мѣсяцъ; служба тутъ же; наконецъ, — чуланчикъ, ужасъ теплоты; «соломинки» рѣшительно не находилось. Юноша далъ задатокъ.

— По фамиліи какіе, позвольте? — полюбопытствовала хозяйка, когда завивала въ кончикъ шейнаго платка бумажку.

— Бухторминъ.

— Такъ точно-съ. И фамилія не здѣшняя — тутъ больше все нѣмецкія…

Тоже ее озаботили имя, отчество и чинъ, даже какъ звать лакея, и только когда выяснилось, что наниматель былъ коллежскій секретарь и Василій Иларіонычъ, а лакей Платонъ, — она успокоилась.

— И чудесно-съ!.. Вотъ онъ сбѣжитъ за Платономъ — Василій тоже, ужъ извините-съ, — мужъ мой, значитъ, — и духомъ перевезутъ вашу милость.

Молодой мужъ старой Аксиньи выразилъ полнѣйшую готовность «сбѣжать»; и это въ его положеньи представлялось совершенно естественнымъ.

А Бухторминъ точно почувствовалъ вдругъ, какъ петля петербургской жизни прикоснулась къ его шеѣ.

«Кандидатъ университета, и съ чего надо начинать!» думалъ онъ. — До сихъ поръ онъ думалъ, что только и была трудность на свѣтѣ — сдѣлаться кандидатомъ университета! Въ его ушахъ еще отдавался шопотъ: «кандидаты! кандидаты!!» — которымъ провожали его и другого избраннаго, Мишеля Затонова, когда они выходили рядомъ съ акта. Съ этимъ высокимъ званіемъ, какъ несомнѣннымъ правомъ на все, летѣлъ онъ въ Петербургъ и, лихорадочно дрожа, вручалъ восторженныя письма Мишеля очень милому меньшому его брату, Борису, и очень важному ихъ дядѣ Ѳедосѣю Ѳедосѣичу, который похвалилъ племянника Мишеля за то, что любитъ свой «предметъ», а другу посовѣтовалъ покуда послужить съ небольшимъ жалованьемъ, даже совсѣмъ безъ жалованья, смотря, какъ представится удобнѣе. Потомъ опредѣлилъ — безъ жалованья: видно, такъ представилось удобнѣе.

— Всего же вдругъ нельзя! — успокоивалъ онъ: въ ваше время молодые люди долго тянули лямку… Жизни передъ вами много — успѣете!

Тутъ кандидатъ впервые спохватился, что хоть крылья ость, да летѣть некуда, и что покинутое гнѣздо — теплѣе.

Сотня ревизскихъ душъ; жизнь, подаваемая какъ готовое и вкусное домашнее блюдо; старый отецъ, который за всѣхъ думаетъ, и мать, которая за всѣхъ любитъ, — и все это, вращающееся около него, какъ около маленькаго центра, — смѣняется вдругъ тисками и заботами, круженьемъ около другого центра, необъятнаго и строгаго, который смотритъ шумною и безучастною, своею жизнью, холодно блеститъ и обдаетъ грязью, кричитъ, что въ этомъ муравейникѣ онъ ничего не значитъ; здѣсь онъ не помѣщикъ ста ревизскихъ душъ, но жилецъ «у прачки Аксиньи, сзади»!

Въ головѣ ничего, кромѣ тяжелыхъ мыслей, а къ желудкѣ — кромѣ чашки утренняго чая… ноги подкошены «самыми задами» и «верхами»… хмурыя, запачканныя улицы (въ его мечтахъ онѣ являлись лучезарными, какъ и самыя мечты); пустыни площадей и плацъ-парадовъ, съ памятниками и тучами клубящагося сора; люди озабоченные до того, что разговариваютъ съ собою вслухъ, и для которыхъ онъ — тоже уличный соръ, не больше…

Ну, повѣрилъ-ли бы онъ этому, когда его ждала запряженная собственная тройка передъ собственнымъ крыльцомъ, и собственный Ермошка въ сотый разъ прилаженную упряжь еще перелаживалъ, не находя ее на высотѣ событія — отъѣздѣ молодого барина въ столицу! Въ просторныхъ свѣтлыхъ комнатахъ свой попъ отслужилъ молебенъ и кропилъ святой водою отъѣзжающихъ: его и спутника — сосѣда, Истукарій-Кузьмича по настоящему, но Истукана попросту, — помѣщика одиннадцати душъ въ бѣгахъ; — завертывалъ въ знакомый, старый эпитрахиль крестъ, къ которому, въ голубоватой дымкѣ ладана, благоговѣйно приложилась дворня, — и на четыре стороны кланялся… Отецъ крестить и цѣлуетъ трижды; мать обливаетъ нѣжными слезами, креститъ и цѣлуетъ, уже безъ счета… старики и бабы кланяются въ ноги; молодые ловятъ приложиться къ ручкѣ…

— Эй, берегись! — и пристяжная, прыгая чуть не на головѣ, обдаетъ молодого Бухтормина изъ лужи. Закружились перья треугольной шляпы, сорвали съ солдатскихъ стриженныхъ головъ фуражки, и оцѣпенивши будочника съ алебардой, повернули всѣхъ ихъ разомъ въ свою сторону, точно въ нихъ сидѣла какая-то пружинка… Изъ двухъ-трехъ каретъ кивнуло нѣсколько хорошенькихъ головокъ…

Бухторминъ шелъ гранитною широкой набережною. Широкая рѣка безъ шума неслась мимо. Въ мглистой высотѣ мерцала золотая игла крѣпости; внизу зіяли казематы… и надъ ними недавно и благозвучно пѣли четверти часовъ…

Къ подъѣзду Зимняго дворца катились съ громомъ экипажи. Выходили, поглощаясь дверью, эполеты, звѣзды и расшитые мундиры. Красный швейцаръ закидывалъ подножки и захлопывалъ съ какимъ-то властнымъ стукомъ дверцы…

«Вотъ, до этого стоитъ достигнуть!» — думалъ кандидатъ: «и вѣдь примѣры даже были: нѣсколько лѣтъ безъ жалованья въ такомъ вѣдомствѣ, какъ наше — и камеръ-юнкеръ!»

Образы недавно народившихся бальзаковскихъ героевъ подстрекали еще дальше: многіе изъ нихъ, начавъ съ Аксиньи, перешли кончать въ отель министра… Изъ своихъ онъ тоже зналъ одинъ примѣръ упрямаго терпѣнія, въ одномъ изъ сослуживцевъ — Эвигѣ; но этотъ былъ — наслѣдственный; а онъ могъ проявить только — благопріобрѣтенный. Тамъ поколѣнія Карлушъ, изъ Риги или изъ Митавы, перенесшихъ въ Среднюю-Мѣщанскую свой молотокъ и шило, и пробившихся сперва въ Карлы Иванычи, чтобъ наплодить со временемъ потомство на всѣ мѣрки вицъмундировъ; а тутъ наслѣдственныя души и терпѣніе, переданное имъ — все, безъ остатка.

Адамъ Эвигъ (одинъ изъ потомства) — сплошь гороховаго цвѣта: волосы, лицо, глаза — все гороховое, — такихъ рождаетъ только Средняя-Мѣщанская, — служилъ помощникомъ столоначальника въ томъ самомъ вѣдомствѣ, гдѣ Бухторминъ зачисленъ былъ «для усиленія», или, какъ тогда острили «для увеселенія», и вовсе не для остроты — имѣлъ квартиру у сапожника, тоже въ Гороховой. Это было хуже, чѣмъ у Аксиньи, потому что молотокъ сапожника вгонялъ неумолимо гвозди въ каблуки надъ самой головою, умолкая только въ воскресенье, когда сапожникъ напивался пьянъ. За то удобства эти обходились Эвигу уже не въ 12, а всего въ семь съ четвертью цѣлковыхъ (четвертакъ прислугѣ), и Адамъ считалъ себя почти въ раю. Онъ надѣленъ былъ дарованіями, многимъ неизвѣстными: одежды не изнашивать, перчатокъ лайковыхъ не пачкать, для чего напяливалъ поверхъ ихъ вязанныя, — сытымъ быть неѣвши и служить года, не получая жалованья. А еще работать вмѣсто тѣхъ, кто получаетъ, и добиться наконецъ должности въ 600 цѣлковыхъ, съ свѣтлою надеждой на казенную квартиру — съ видомъ на хвосты четверки мѣдныхъ лошадей на главномъ штабѣ, потому уже не портившихъ нисколько дѣла, что если даровому коню не смотрятъ въ зубы, то въ хвостъ подавно…

«Мнѣ отецъ даетъ двѣ съ половиной тысячи на ассигнаціи и знать того не хочетъ, что это здѣсь 600! Адаму чиститъ сапоги квартирная чухонка, а у меня Платонъ — древній философъ» — пришла ему на умъ студенческая кличка, отъ которой онъ всегда смѣялся, но теперь вздохнулъ.

Задумчиво вернулся онъ къ пріятелю по дѣтству, Разноперову, гдѣ, впредь до отысканія себѣ квартиры, помѣстился съ Истуканомъ, на правахъ сосѣдства по имѣніямъ отцовъ и дружбы въ нѣсколькихъ колѣнахъ.

II.

Положеніе Разноперова было совсѣмъ другое. Судьба уготовила ему такое вѣдомство, въ которомъ человѣку оставалось только дѣлать то, что дѣлаетъ сыръ въ маслѣ. Правили этимъ вѣдомствомъ важныя старухи — да архіереи. Первыя кормили Разноперова обѣдами, послѣднихъ онъ кормилъ. И всѣ, архіереи, Разноперовъ и старухи — благоденствовали. Также и квартира Разноперова ничѣмъ не походила на «покойчикъ» его гостя: это была настоящая, своя квартира, съ своимъ ходомъ, своею мебелью и даже своимъ фортепьяно. Правда, за все это не были еще уплачены деньги, и неособенно желательныя посѣщенія разныхъ барышниковъ, обойщиковъ и столяровъ мало способствовали убѣжденію, что это — все свое. Но съ виду Разноперовъ жилъ какъ настоящій «генеральскій сынъ», по выраженію Истукана: «сейчасъ видать!» говорилъ старикъ и признавалъ отчасти справедливымъ, чтобы ремёсла предоставляли безвозмездно низкія услуги своихъ недостойныхъ рукъ для услажденія жизни «генеральскаго сына». — «А что ежели они за деньгами ходятъ, такъ я бы ихъ по шеѣ, потому — они разбойники и христопродавцы».

Разноперовъ не усматривалъ съ ихъ стороны разбоя, и «христопродавцевъ» угощалъ сигарами и такъ-называемыми «завтраками», то-есть, обѣщалъ имъ заплатить завтра; если-жъ не платилъ, то совершенно по извинительной причинѣ: потому что платить было нечѣмъ. Но не это удивительно, а то, что, недовольные при входѣ, люди эти выходили отъ него довольными и даже очарованными. Свойство очаровывать, созданное природой исключительно для женщинъ, было, не въ примѣръ прочимъ мужчинамъ, дано Разноперову. Онъ далеко не былъ красавцемъ, но въ его наружности все было привлекательно: и круглое, обыкновенно ясное лицо, и сѣро-голубые глаза, послушные любому выраженію, закрывавшіеся при улыбкѣ, какъ у балованнаго кота, котораго щекотать за ушами; всѣ движенія, походка — мягкія и вкрадчивыя; голосъ — ласково уступчивый. А выражался онъ такъ неуловимо, какъ будто слово у него было изъ пуху: вылетѣло — поминай какъ звали!.. Невозможно было даже и представить, какъ-бы онъ повысилъ голосъ или вышелъ изъ себя. Все непріятное или шероховатое онъ умащалъ смазывающими: «понамаете»?… «вы меня вѣдь понимаете»?.. «голубчикъ»!.. «душа моя» и т. п. Онъ сглаживалъ и затиралъ углы, а словъ рѣшительныхъ не договаривалъ, закашливалъ, глоталъ ихъ и поперхивался ими. Непремѣнно что-нибудь всегда предпринималъ — хоть заказной обѣдъ, — съ безпечностью дитяти забывая то, что слѣдовало забывать, и то, чего-бы забывать не слѣдовало, — напримѣръ, обѣщанья уплатитъ въ срокъ деньги, или быть къ обѣду дома, если пригласилъ гостей, и заказать обѣдъ.

Одно изъ множества забвеній Разноперова испытали на себѣ и архіереи, такъ что если бы гостившій на то время — а такого времени и не было, чтобъ кто-нибудь да не гостилъ у Разноперова — землякъ Кислятниковъ не догадался сбѣгать заказать обѣдъ, въ трактирѣ, то духовныя особы напитались бы одной духовной пищею въ бесѣдѣ съ этимъ не совсѣмъ обыкновеннымъ землякомъ, который, вышедши изъ X—аго университета, отправлялся собственно въ Берлинъ услышать Шеллинга, но въ Петербургѣ былъ плѣненъ конногвардейскими лосинами другого земляка и находился въ нерѣшимости: чѣмъ ему быть — философомъ или кирассиромъ? — а покуда велъ пріятельскую переписку съ Х-скимъ протодьякономъ, провозглашавшимъ такъ, что стекла сыпались…

Насколько всесторонній юноша удовлетворилъ гостей, осталось неизвѣстнымъ; вѣрно то, что Разноперову пришлось «очаровывать» трактирщика, впредь до уплаты счета, который былъ нагляднымъ доказательствомъ, что на аппетитъ обѣдавшихъ отсутствіе хозяина не подѣйствовало вредно.

— Вы о чемъ же, голубчикъ, говорили съ ними? — допрашивалъ онъ Кислятникова.

— О философіи… коснулись и души… Только они иначе понимаютъ душу, я съ ними не могу согласиться. Душа, по Гегелю…

— Хорошо, мой другъ, хорошо! Я увѣренъ, что вы правы, — ласково прерывалъ Разноперовъ, — но не сердились ли они на меня? что они говорили, когда, понимаете, я опоздалъ немножко?

— Они… какъ вамъ сказать? были сконфужены, болѣе или менѣе, — одни болѣе, другіе менѣе…

Кислятниковъ имѣлъ несчастье выражаться путанно и оттого вообразилъ себя философомъ.

— Гмъ… Сконфужены, вы говорите? А вы, Кислятниковъ, не наговорили имъ по Гегелю, — понимаете, голубчикъ, по Гегелю — чего-нибудь обиднаго для нихъ?..

— Какъ можно! Нѣтъ, я только силился ихъ разубѣдить; я силился доказать, что ихъ точка отправленія, или, выражаясь, иначе, ихъ уголъ зрѣнія на душу…

— Зачѣмъ вы силились? Вы бы лучше не силились, душа моя… понимаете, вамъ бы ихъ хорошимъ обѣдомъ накормить — и только! — понимаете, мой другъ? а душа — ну, какое вамъ до нея дѣло?..

Но Кислятниковъ, отлично знавшій душу именно по Гегелю, не примирялся съ мыслью, чтобы до души ему могло не быть дѣла, и городилъ какую-то чушь на эту тему… Разноперовъ, разумѣется, его не слушалъ, только улыбался ласково, а самъ обдумывалъ планъ предстоящаго «очарованья» архіереевъ, которые на другой день и были очарованы всѣ поголовно…

Бухторминъ засталъ гостепріимнаго хозяина одѣтымъ во фракъ. Тончайшимъ запахомъ духовъ и мыла вѣяло отъ завитой барашкомъ головы и идеально выбритаго подбородка, — до рукъ, въ лайковыхъ, цвѣта свѣжаго масла, перчаткахъ. Онъ собирался на обѣдъ, готовъ былъ совершенно, и назначенный часъ подходилъ; но видно было, что какая-то преграда не давала ему переступить порогъ.

— Ты чего жъ не ѣдешь? спрашивалъ Бухторминъ. — Опять опоздаешь! Чего ты толчёшься, скучный человѣкъ?

А самъ невольно любовался милымъ ему еще съ дѣтства Разноперовымъ. Его успѣхи на служебномъ поприщѣ не только въ немъ не возбуждали зависти, но были для него предметомъ гордости; они какъ будто говорили: «видишь ли, ты первый угадалъ ему цѣну, а теперь и всѣ оцѣнили»… Превосходство Разноперова, бывшаго притомъ и старше, представлялось ему просто законнымъ…

— Что я не ѣду? Гмъ… Ты говоришь, я не ѣду?..

И Разноперовъ поперхнулся.

«Плохо!» рѣшилъ Бухторминъ: «это дурной знакъ, — ему чего-нибудь недостаетъ…»

— Ты никого тамъ не видѣлъ? Гмъ… кхъ… — закашлялся Разноперовъ.

— Гдѣ?

— Тамъ… понимаешь? гмъ… въ прихожей…

— Видѣлъ, какое-то чучело сидитъ на порогѣ…

— Гмъ… на порогѣ? такъ ты говоришь — на порогѣ? гмъ… сидитъ? ты видѣлъ — сидитъ?

— Сидитъ. Ну, и пусть его сидитъ… а тебѣ-то что?

— Ты понимаешь… гмъ… это, понимаешь, непріятно… ты вѣдь понимаешь, мой другъ?

— Ничего я не понимаю. Чтожъ тутъ непріятнаго? Кто онъ такой?

— Управляющій домомъ. Ты понимаешь, я тамъ за квартиру что-то долженъ… вотъ онъ и сидитъ — на порогѣ сидитъ!.. А мнѣ ѣхать надо…

— И поѣзжай! А за квартиру заплатишь послѣ…

— Да, да, я и самъ говорю, что заплатить можно послѣ; только онъ говоритъ, понимаешь?.. Онъ олонецкій мѣщанинъ… говорятъ, даже разстриженный дьячокъ… вотъ онъ и сидитъ на порогѣ, чтобъ я не могъ выйти. Съ нимъ ничего не сдѣлаешь: онъ съ оберъ-полиціймейстеромъ зубъ-за-зубъ…

Бухтормину извѣстно было, что обѣдъ долженствовалъ служить ступенью въ повышеньи Разноперова; что старая и важная графиня имѣла показать его другой графинѣ, еще старѣе, а потому еще важнѣе; что изъ этого должна была произойти командировка въ города и веси по имперіи, а съ нею и возможность проявить его очаровательныя свойства и служебныя способности. О вдругъ все это разбивается о какого-то олонецкаго мѣщанина и разстригу!

— Знаешь что? ты съ нимъ переговори. Я за тебя поручусь, — предложилъ Бухторминъ нерѣшительно.

Но Разноперовъ уже кинулся въ прихожую, вооруженный всѣми чарами данными ему для такихъ случаевъ.

— Сила Петровичъ! почтеннѣйшій Сила Петровичъ! Чтожъ вы тамъ сидите? Милости просимъ, сюда!.. Понимаете, я васъ желаю познакомить съ моимъ гостемъ… мой гость желаетъ познакомиться съ вами, достойнѣйшій Сила Петровичъ!

— Господину гостю вашему желаю много лѣтъ здравствовать; знакомство же ихнее, по обстоятельствамъ дѣла, не требуется, — отозвался изъ прихожей голосъ, не звучавшій что-то въ этотъ разъ надеждами: — вотъ ежели они по своему благородству уплотитъ зо мѣсто васъ желаютъ (олончанинъ сильно напиралъ на «о») — съ моимъ великимъ удовольствіемъ.

Разноперовъ поперхнулся.

— Я уплачу… гмъ… я самъ, понимаете, уплачу непремѣнно.

— Вотъ и благоволите уплотить, а иначе вы меня изинить извольте.

И онъ спиною приперъ дверь, загородивши выходъ.

Положеніе становилось безвыходнымъ буквально. Уходилъ изъ рукъ обѣдъ, а съ нимъ и командировка. Преданное сердце Бухтормина не выдержало.

— Хорошо, я уплачу! — закричалъ онъ, чуть не съ отчаяніемъ: — а его не держите — онъ ѣхать долженъ!

Принимая это смѣлое рѣшеніе, Бухторминъ зналъ, что платитъ всѣ послѣднія бумажки, набожно отложенныя на Рубини, фортепьяно, чтеніе нотъ и книгъ, которыя имѣли для него по крайней мѣрѣ столько же значенія, какъ для обжоры — устрицы; что Разноперовъ денегъ не отдастъ, — и все-таки увѣщевалъ себя не знать, что онъ ихъ не отдастъ. Но главное онъ зналъ, что не помочь уѣхать другу — было «подло»! Это слово первымъ, всегда приходитъ молодому чувству и толкаетъ его — въ корпусѣ на покрыванье сквернаго повѣсы, въ университетѣ — на подписки или сходки, стоющія иногда карьеры цѣлой жизни, а въ полку — на поединки…

— Въ разсчётѣ на благородство гостя вашего, извольте, — уступилъ Сила Петровичъ, рыцарски распахивая двери передъ Разноперовымъ, который вылетѣлъ изъ нихъ, какъ выпущенный снигирь изъ клѣтки…

III.

Между тѣмъ попавшій въ клѣтку «благородный гость» не могъ не призадуматься: какъ онъ раздѣлается съ грознымъ управляющимъ? Достанетъ ли еще денегъ? Ну, какъ тотъ потребуетъ больше, чѣмъ у него есть? При одной мысли о такомъ позорѣ онъ уже краснѣлъ… Но даже если и достанетъ, — какже послѣ то безъ денегъ? Правда, Разноперовъ какъ-нибудь отдастъ, хоть у него ихъ нѣтъ, но онъ отдастъ. Когда ужъ очень надо, у него всегда найдутся деньги… Оттого ему и можно позволять себѣ, чего другимъ нельзя. Вотъ мнѣ бы, напримѣръ, нельзя… Ну какъ — нѣтъ денегъ, а я буду продолжать все дѣлать такъ, какъ будто онѣ у меня есть. Страшно просто и подумать. Вотъ мнѣ ужъ и теперь… (ему подумалось — «страшно», но онъ позволилъ себѣ думать только — «странно»). Нѣтъ, я спрошу его прямо: сколько уплатить? И если много, я признаюсь. Или нѣтъ, пусть онъ самъ платитъ… Нѣтъ, какъ можно! Ахъ, это ужасно! И хоть бы выручалъ кто! Истуканъ бы пришелъ! И гдѣ этотъ несносный старикъ вѣчно запропастится? Вѣдь пропадаетъ опять на какомъ-нибудь Благовѣщенскомъ мосту! Съума сходитъ уродъ, что понесетъ лёдъ и мостъ угонитъ… Ну, не чудовище ли?.. Какъ разъ еще Борисъ Затоновъ будетъ… Онъ обѣщалъ сегодня непремѣнно показаться въ эполетахъ… И меня увидитъ… посторонній человѣкъ… порядочный человѣкъ… въ такомъ глупомъ положеніи… Нѣтъ, надо поскорѣе кончить!

— Сила Петровичъ! — закричалъ онъ отчаянно: — сколько вамъ денегъ? говорите!

— Семьдесятъ пять рублёвъ за истекшій мѣсяцъ, да таковыхъ же за текущій, итого сто пятьдесятъ рублёвъ къ уплатѣ предстоитъ, — вотъ сколько-съ, — произнесъ отчетливо и пуще прежняго за «о», управляющій; показываясь въ двери, онъ перекрестился на уголъ и крякнулъ.

— Какъ! серебромъ?! — почти взвизгнулъ юноша.

— Осигнаціями, милостивый государь! бумажками. Я русскій человѣкъ — на серебро считать не обученъ.

Считать на серебро не одному Силѣ Петровичу казалось крайнимъ радикализмомъ въ началѣ сороковыхъ годовъ. Рубли, тогда еще дѣйствительно серебряные, назывались цѣлковыми, и въ каждомъ было по четыре ассигнаціонныхъ.

Сумма, даже въ русскомъ переложеніи внушительная, а тѣмъ болѣе — наружность управляющаго, бросили въ жаръ Бухтормина, — даже лобъ зардѣлся.

Увидавъ передъ собою эту крѣпкую, точно изъ корня корельской березы вытесанную фигуру, о которую, какъ о чурбанъ, разбились стрѣлы обходительности Разноперова, онъ уразумѣлъ, до какой степени положеніе послѣдняго могло сдѣлаться, а его самого уже и сдѣлалось, безвыходнымъ. Широкая, съ какой-то шишкою на лысинѣ, большая голова; въ здоровыхъ крѣпкихъ складкахъ щеки; зоркіе, мелькающіе подъ рѣдкими бровями, глаза и короткія проворныя движенія, — все, вмѣстѣ съ неспокойными, словно обрубленными и готовыми сейчасъ же дѣйствовать руками, — обличало въ дѣтищѣ олонецкихъ трущобъ упрямство, очевидно способное не отступить и передъ нападеніемъ оберъ-полиціймейстера. Ну что же будетъ съ нимъ, простымъ коллежскимъ секретаремъ?

— Послушайте, Сила Петровичъ! — не твердо началъ Бухторминъ; но въ эту самую минуту загремѣлъ отчаянно и оборвался звонокъ въ прихожей.

— Господи, помилуй насъ грѣшныхъ! — прошепталъ Сила Петровичъ; Бухторминъ невольно вздрогнулъ.

Такъ только звонятъ люди, у которыхъ или все убило горе, или черезъ край перелило счастіе. Когда въ комнату влетѣлъ, распространивъ сіяніе и блескъ, и эполетами съ иголочки, и яснымъ девятнадцатилѣтнимъ лицомъ, и черными счастливыми глазами, и всѣмъ своимъ счастливымъ существомъ, — прапорщикъ, какъ говорится, прямо съ пылу, блаженный, какъ бываютъ только прапорщики съ пылу, — стало ясно, что оборвало звонокъ въ прихожей. Это молодое безшабашное блаженство нанесло такъ много свѣта въ комнату, что озарило даже угрюмаго Силу Петровича. Онъ весь прояснился, выпрямился и покрылся доброю, хорошею улыбкою…

— Затоновъ! — закричалъ Бухторминъ и очутился въ тискахъ юноши, который обнималъ и цѣловалъ его, и хохоталъ отъ восторга. Потомъ онъ кинулся къ Силѣ Петровичу, и, обхвативши его толстый станъ, нѣсколько разъ перевернулъ вокругъ себя, причемъ-было уронилъ на полъ.

— Господину офицеру, Борису Павловичу, много лѣтъ здравствовать! — произнесъ старикъ, укрѣпившись на ногахъ. — Съ монаршей милостью проздравляю! И дядюшку вашего также, — вотъ что-съ!

Кромѣ дома, гдѣ жилъ Разноперовъ, Сила Петровичъ управлялъ еще и домомъ дяди Затонова, того самаго Ѳедосѣя Ѳедосѣича, у котораго служили Бухторминъ нэвигъ.

— А знаете вы, Сила Петровичъ, что оберъ-полиціймейстеръ жаловался на васъ дядѣ? Хотѣлъ выслать изъ столицы, — «за открытое, говоритъ, неповиновеніе законнымъ властямъ». Да ужъ дядя поручился, что это вы по глупости… Вы не обижайтесь, — онъ говоритъ, иначе нельзя было…

— Нечего мнѣ на его превосходительство вашего дядюшку, Борисъ Павловичъ, обижаться. Умный онъ мужикъ, и я должонъ колѣнопреклоненно ему благодарность принесть — вотъ что-съ!

Бухторминъ тѣмъ временемъ исподтишка пересчитывалъ свою казну, и это занятіе не придавало блѣдности его лбу. Должно быть, положеніе не становилось умнѣе.

— Что вы тамъ дѣлаете, Бухторминъ? Бы какой-то невеселый! Что съ вами? — приставалъ Затоновъ.

— Нѣтъ, ничего. Это я Силѣ Петровичу деньги готовлю.

— Какія? за кого? за Разноперова? Ха-ха-ха! Узнаю! ха-ха-ха! гостепріимный хозяинъ!.. «Понимаешь, у меня денегъ что-то нѣтъ», — передразнилъ онъ Разноперова.

— Это бы ничего — онъ отдастъ. Да только вотъ досада: у меня нѣтъ, сколько надо…

— И отлично! Такъ возьмите у меня! Мнѣ дядя сейчасъ цѣлый слоеный пирожокъ синенькихъ поднесъ… Обнялись, поцѣловались — этого я ожидалъ — ну, а пирожка, признаться, ужъ неожидалъ. Берите сколько надо. Да смотрите — непремѣнно!

Пирожокъ шлепнулся на столъ, а онъ перевернулся на одной ногѣ и другою очертилъ кругъ, какъ циркулемъ, — это вышло весело (вообще, что онъ ни дѣлалъ, выходило весело, потому что въ немъ самомъ веселье било ключомъ); затѣмъ подошелъ къ зеркалу, взглянулъ на эполеты — прелесть! посмотрѣлъ на волосы, которые густой волной чернѣли надъ красивымъ лбомъ и, попирая самые священные законы формы, опускались низко по обѣимъ сторонамъ лица: и это хорошо! опасно, только хорошо, и перемѣнить нельзя! Еще разъ очертилъ кругъ, ухнулъ и наконецъ сѣлъ. А Бухторминъ смущенно отобралъ нѣсколько бумажекъ, остальные возвратилъ, и не выдержалъ — поцѣловалъ его въ затылокъ.

— Только, знайте, душенька, не раньше мѣсяца, — раньше отдать не могу. Какъ только пришлетъ отецъ… черезъ мѣсяцъ… въ два часа я получу на почтѣ, и тотчасъ къ вамъ…

— Господи, какая точность. Неужто мой братъ вамъ позволялъ это? Да перестаньте вы! какъ вамъ не стыдно? я на васъ сердитъ…

Но сердце тутъ же вылилось веселымъ смѣхомъ. Онъ изъ всей силы сжалъ и расцѣловалъ пріятеля.

— А вы послушайте! — вдругъ обратился онъ къ Силѣ Петровичу, успѣвшему уже потерять часть освѣщенія: — вамъ платятъ, только съ уговоромъ: вы разскажете, какъ открывали неповиновеніе законнымъ властямъ… Слышите? непремѣнно, иначе не позволяется…

Сила Петровичъ освѣтился снова, — ему видимо пріятно было напоминаніе о подвигѣ у оберъ-полиціймейстера; но разсказалъ не прежде, какъ пересчитавъ пронзительнѣйшимъ шепотомъ нѣсколько разъ бумажки и распяливъ каждую на свѣтъ.

— А ужъ теперь, выходитъ, надо розсказать? Инъ, быть по вашему, извольте, розскажу, какъ это господинъ оберполицмэстэръ меня, простого человѣка, изобидѣть захотѣлъ. Да лихъ, не на такого, напалъ — кончено!

Онъ побѣдоносно крякнулъ, передернулъ лацканы и отступилъ къ стѣнѣ.

— Вхожу я энтакимъ монеромъ въ концерялію (онъ показалъ, какимъ манеромъ входитъ). А ужъ самъ тутъ. Розбираетъ. Ладно. Жалуется, видите, жиличка, кульерша, зачѣмъ въ горницахъ окошки повыставлялъ зимою. Хорошо. А она, подлецъ ты этакой, жить-то. живетъ, а за квартеру не плотитъ, да еще фуртупьянъ держитъ. Въ ея званіи такъ даже закономъ воспрещается. Ладно — хорошо-съ. Вошелъ, стою. Подходить ко мнѣ обэрполицмэстаръ. — «Это, говоритъ, что за чучело?» А я, надо вамъ сказать, содержу себя постоянно въ исправности, одёжа, какъ видите, на мнѣ хорошая (при этомъ, онъ повернулъ себя со всѣхъ сторонъ, обнаруживъ зеленые рукава и спинку, выкроенные изъ полъ одного сюртука и приставленные къ синимъ поламъ другого: одёжа вышла пѣгая). Отлично! Вотъ я и говорю: «меня, ваше превосходительство, говорю, зовутъ не чучелой, а Силою Петровымъ, и есмь я олонецкій мѣщанинъ». Тутъ онъ какъ подскочитъ ко мнѣ: — «ахъ, ты, кричитъ, такой-сякой!» да сигаркою… курилъ сигарку, прямо меня — тыкъ въ самое рыло. — «Позвольте, говорю, мѣсто сіе чистоты требуетъ!» Завернулъ полу и обтерся (онъ завертываетъ полу и обтирается). «Каковъ каналія?» кричитъ, — а самъ глазищами кругомъ себя водитъ, озирается. Тутъ прислужиться кто-то захотѣлъ: — «Да онъ, ваше превосходительство, дьячокъ-розстрига» — говоритъ (эти слова Сила Петровичъ произнесъ дискантомъ). "Ро-оз-стри-га?… говорю, — я розстрига! Кто видѣлъ какъ меня розстригали! Кто видѣлъ какъ меня розстригали, выходи впередъ! — «Это онъ, ваше превосходительство (опять дискантъ) кульершу-то морозилъ, окна вынималъ…»

«Кто позволилъ?» приступаетъ обэрполицместеръ: «кто разрѣшилъ? а?» — Законъ, — говорю. «Какой заковъ?» — Россійской Имперіи, говорю; ибо и закономъ воспрещается низкимъ людямъ фуртупьянъ держать… — Такъ даже разсмѣялся, ей-Богу! Видитъ, ничего со мною подѣлать нельзя, ну и разсмѣялся. — «Пошелъ вонъ!!» говоритъ. — Съ моимъ, говорю, превеликимъ удовольствіемъ! повернулся, и былъ таковъ!

Воспоминанья ожили въ Силѣ Петровичѣ съ такою силою, что онъ встряхнулся всею своею коротенькою фигурою, какъ дворняга, оттрепавшая породистаго пса.

— Это хорошо, что вы не дали себя въ обиду оберъ-полиціймейстеру, — сказалъ Бухторминъ, — но не хорошо, что вы обижаете Разноперова: онъ такой славный, ласковый…

— Одно слово — Сахаръ Медовичъ, да и конецъ — нашъ Олександръ Олександровичъ! Только ужъ я до патокъ не падокъ, — съострилъ управляющій. — У меня есть тутъ жиличка такая-же: фить-фить подоломъ, а сама — пордонъ-мордонъ! "Нѣтъ, братъ, говорю, меня этими пордонами не проберешь! — Вы къ кому другому, говорю, сударыня, съ сими пордонами подвертаться благоволите, юбкой-то кого другого заметайте; а мнѣ денежки выньте да подайте, — вотъ что! — Охъ, не одобряю, страсть, я женской половины рода: самая ненужная нацыя!

Тутъ смѣхъ, до сихъ поръ сдержанный какимъ-то цѣломудреннымъ чувствомъ молодости, наконецъ прорвался сокрушительнымъ потокомъ. Стоило Затонову взглянуть на Бухтормина, чтобъ тотчасъ же обоимъ покатиться. Хорошо покатывался Бухгорминъ, — даже смотрѣть было пріятно. Мало кто умѣетъ такъ смѣяться и такъ ѣсть, чтобъ смотрѣть было пріятно.

— Ахъ, Сила Петровичъ! ха-ха-ха! — голосилъ Затоновъ, — ха-ха-ха! ой-ой-ой! Да какой же вы уморительный!..

— Вы милліоновъ стоите, Сила Петровичъ! — стоналъ, отирая слезы, Бухторминъ.

Это въ свою очередь показалось такъ уморительно Силѣ Петровичу, что и его устойчивое туловище зашаталось отъ смѣха.

— Кабы по вашей-то оцѣнкѣ, — такъ сейчасъ вести бы меня на конную, — большія бы деньги взялъ за себя! Кончено бы на жильцовъ-то ходить: на звѣря да на птицу пошелъ бы, — въ своей бы сторонѣ птицеловствомъ да звѣроловствомъ тѣшиться сталъ, вотъ что! Только лихъ, коню копыта обломаны: вся-то и цѣна мнѣ-тутъ вотъ тридцать въ мѣсяцъ на осигнаціи, да у ихъ дядюшки — двадцать пять… и горенка въ ихнемъ же домѣ готовая, — какъ можно-съ, готовая! и съ плиткою, совсѣмъ какъ слѣдуетъ быть… А за симъ, — присовокупилъ онъ, уже серьёзно: — пожелавъ вамъ много лѣтъ здравствовать — отвѣсилъ каждому поклонь и крѣпкимъ топотомъ вышелъ.

— Охъ, да какъ же послѣ этого ѣсть хочется! — спохватился вдругъ Затоновъ: — ну, идемте въ Излеру!

Ѣсть Бухтормину хотѣлось и до этого; но Излеръ значилъ полтора цѣлковыхъ, а до двухъ часовъ на почтѣ оставался мѣсяцъ… Онъ солгалъ, что ужъ обѣдалъ.

— Для меня сегодня пообѣдайте два раза! — приставалъ Загоновъ: — Мы должны сегодня провесть вечеръ вмѣстѣ. Теперь обѣдать, а тамъ въ оперу!

И затянулъ: — Allons enfants de la patrie!

— Въ оперу тоже не могу — у меня нѣтъ билета, — отказывался Бухторминъ и досадовалъ, что долженъ отказываться. Ему такъ бы хотѣлось на все соглашаться; подхватить: «le jour de gloire est arrivé!!» — а тутъ въ ушахъ звенитъ: «полтора цѣлковыхъ! полтора цѣлковыхъ!» Боже! какъ же это глупо!..

— И билетъ есть, и все! — рѣшилъ Затоновъ. Я взялъ для себя и для Разноперова. Только онъ не стоитъ. Пусть его обѣдаетъ у своихъ старухъ. Потомъ онѣ его заставятъ ефимоны пѣть.

— Глупости вы говорите! Никакихъ теперь ефимоновъ нѣтъ.

— Ну, такъ каноны есть. Ужъ что-нибудь да есть всегда. Они найдутъ! У нихъ, говорятъ, какъ только обѣдъ кончится, такъ гости и начнутъ — кто за дьякона, кто за дьячка. Право…

Бухтормивъ былъ набоженъ; онъ не любилъ шутить надъ этими вещами; но какъ ни старался, а не улыбнуться не могъ.

— Оставьте ихъ въ покоѣ! — проворчалъ онъ скороговоркою, чтобъ не покатиться.

— И то правда! они пусть ихъ тамъ свои каноны или что хотятъ поютъ; а вѣдь намъ Лючію, — слышите вы это, — намъ Лючію будутъ пѣть! Рубини! Віардо!.. и мы рядомъ въ креслахъ! И я въ первый разъ въ креслахъ! Только съ условіемъ: и обѣдъ, и кресло — мои! Вѣдь день сегодня — мой! весь мой! Слышите? или я уже въ самомъ дѣлѣ разсержусь!

— Le jour de gloire est arrivé! — затянулъ онъ, увлекая Бухтормипа.

— «Инъ, быть по вашему!» — передразнилъ тотъ Силу Петровича.

— Прелестный Сила Петровичъ!

И оба, разсмѣявшись, вышли.

IV.

День былъ, въ самомъ дѣлѣ, весь Затонова. Все точно для того только существовало, чтобы его замѣчать, предупреждать его желанія: солдаты передъ офицеромъ то-и-дѣло опрокидывались и цѣпенѣли (а вчера онъ самъ опрокидывался и цѣпенѣлъ передъ офицерами!); женщины оглядывались на хорошенькаго прапорщика; у входа въ ресторанъ Излера, куда онъ заходилъ еще кадетомъ лакомиться знаменитыми въ то время растегаями «со вздохомъ» и «aлà Тальони», — швейцаръ его назвалъ «вашимъ благородіемъ», и самъ буфетчикъ велѣлъ отвесть комнату, «для господина офицера»; нѣсколько кадетъ, смиренно лакомившихся растегаями на томъ же мѣстѣ, гдѣ и онъ когда-то лакомился, вытянулись передъ нимъ, какъ и онъ вытягивался… Это чуть-чуть даже смутило, но пріятно… Вообще много было пріятнаго на каждомъ шагу въ этотъ день…

«Хорошо на свѣтѣ! ахъ, какъ хорошо!» думалось Борису. «Можетъ ли быть еще лучше?»

Обѣдъ былъ обыкновенный — по цѣнѣ, которой убоялся Бухторминъ, съ порядочно-таки жёгшей горло рюмкою мадеры; но онъ показался лучше всѣхъ когда-нибудь ими съѣденныхъ обѣдовъ. Подъ-конецъ Затоновъ вспомнилъ, что вѣдь надо бы шампанскаго, чтобы вспрыснуть эполеты; но его пріятель закричалъ, что это надо предоставить кирассирамъ, а его эполеты обойдутся и безъ вспрыскиванья. Такъ они и не были вспрыснуты. Юноши наши вообще предоставляли равнодушно всякому желающему чары дорогого ресторана, и, жуя сочную котлетку, или чувствуя какъ таяло во рту мороженое, — не пускались въ соображенія о томъ: ала-кто, или ала-что это было; знали только, что оно вкусно, и что подъ это вкусное пріятно толковать о статьяхъ Бѣлинскаго, о «Думѣ» Лермонтова, «ударившей по сердцамъ съ невѣдомою силой»; вспоминать и разсказывать… Разсказали каждый о любимой матери, причемъ глаза Затонова увлажились. Она не дожила, чтобъ съ ними дѣлить эту радость!.. Даже пролетѣлъ такъ-называемый тихій ангелъ, и въ ликующей симфоніи дня прозвучала плачущая нотка… Прапорщикъ пересталъ быть прапорщикомъ; вспомнилъ, какъ онъ тосковалъ кадетомъ, въ доказательство чего прочелъ свои элегіи… Пріятель нашелъ, разумѣется, элегіи восхитительными, потому что ихъ авторъ былъ восхитителенъ… Не зная какъ, они ужъ перешли на ты.