Пятое путешествие Лемюэля Гулливера

Пятое путешествие Лемюэля Гулливера,

капитана воздушного корабля,

В ЮБЕРАЛЛИЮ,

лучшую из стран мира,

называемую также страной

лицемерия и лжи

Источник текста: М. Козырев. Пятое путешествие Гулливера и другие повести и рассказы. М.: Текст, 1991, стр. стр. 99 — 200.

Эта книга содержит рассказ о том:

как капитан Гулливер из Нотингемшира, будучи преследуем по возвращении из страны гуигнгнмов церковью, спасается от ареста на воздушном корабле и, гонимый бурею, спускается в неведомой стране, называемой Юбераллией;

как Гулливер, будучи приговорен там к смерти, избегает каз-ни и становится рассказчиком его величества короля, а затем и придворным летописцем великой и победоносной войны этого государства со своим исконным врагом — Узегундией;

как из-за невоздержности языка, потеряв милость императо-ра, Гулливер признан был несуществующим;

как он вел в столице Юбераллии жизнь человека-невидимки и спасся на прибывшем из Бразилии корабле;

как затем он вернулся на родину и удивлял своими рассказа-ми государственных людей Британии и континента.

Здесь же рассказывается:

о расовой совести,

о добровольных казнях,

о волшебном зеркале,

о сожжении всех книг,

о превращении мужчины в женщину,

разрешается вопрос о возможности невозможного и сообщается много других полезных и ценных сведений.

Предисловие издателя

Получив от тетки моей, мисс Элеоноры Симпсон в наследство небольшое имение в Нотингемшире, где покойница доживала остаток дней, я должен был лично прибыть туда, чтобы приве-сти в порядок довольно-таки запутанные дела по этому имению. Желая расплатиться с кредиторами, не трогая участка зем-ли, бывшего издавна собственностью фамилии Симпсонов, и не имея для этого свободных средств, я решил реализовать движимое имущество покойной, состоявшее из кое-каких дра-гоценностей и хранившихся в сундуках старых мехов и платья. Разбирая это имущество, я наткнулся на толстый портфель крокодиловой кожи с золотой монограммой «Л.Г.» и, не без труда справившись с замком, так как ключ от портфеля давным-давно был потерян, нашел довольно-таки объемистую рукопись, написанную почерком первой полови-ны восемнадцатого столетия на бумаге, носившей водяные знаки того же времени, испещренную поправками, сделанны-ми другой рукой.

Заинтересовавшись содержанием рукописи и с большим трудом одолев неразборчивый почерк, я доискался, что рукопись эта заключает в себе описание пятого, еще не известного нико-му, путешествия капитана Л. Гулливера, близкого родственника и друга предка моего Ричарда Симпсона*, бывшего когда-то владельцем этого имения.

Указания на то, в силу каких причин рукопись, вполне под-готовленная к печати, не увидела света, я не нашел ни в ней самой, ни в других документах фамильного архива. Вероятнее всего, сэр Ричард, умерший, как известно, в цветущих летах, не успел принять мер к ее опубликованию, а мистер Гулливер, в силу деликатности своего характера, не счел возможным беспо-коить наследников требованием возврата рукописи.

Считая, что опубликование этой рукописи является моей, как последнего из фамилии Симпсонов, обязанностью, я осмелива-юсь представить ее на суд читателей, принося извинения за не-которые неровности этой, все еще не потерявшей интереса кни-ги. Я нашел более правильным не восстанавливать, как это ны-не принято с сочинениями старинных авторов, первоначального текста книги и издаю ее с поправками сэра Ричарда, на которые тот был уполномочен автором. Поправки, впрочем, касались лишь мелких погрешностей стиля, излишних длиннот и под-робностей.

Пользуюсь случаем, чтобы отвести от покойного капитана выраженные некоторыми из моих друзей, познакомившихся с книгой по рукописи, обвинения в том, что он, изображая Юбераллию, имел в виду нынешнее правительство одной дружест-венной державы, расположенной на берегах Рейна, Эльбы и Одера. Считая излишним доказывать здесь всю нелепость этого предположения, ибо при известной всем проницательности ка-питан Гулливер все-таки не мог двести лет назад предвидеть осуществление изображенных им порядков правительством так называемой Третьей Империи, я, впрочем, не собираюсь ему запретить признать свое лицо в зеркале лучшей из стран, когда-либо существовавших на земле.

Право предоставить вашему милостивому вниманию пол-ное и подробное, снабженное учеными примечаниями издание этой рукописи я оставляю за собой и своими на-следниками.

Чарльз Симпсон, эсквайр

Нотингем

Ричард Симпсон — фантастический издатель романа Свифта «Путешествия Гулливера», сообщающий в предисловии к роману биографические сведения о Гулливере. {Здесь и далее примечания М.Козырева.)

Глава первая

Жизнь Гулливера в Нотингемшире по возвращении из четвертого путешествия. Церковь преследует Гулливера. Гулливер принимает предложение быть капитаном воздушно-морского судна. Неожиданный отлет. Гулливер спускается в незнакомой стране и попадает в руки полиции.

Читателю известно уже от родственника моего Ричарда Симпсона, что всеобщее любопытство к скромной моей личности заста-вило меня покинуть Редрифф и купить небольшой клочок зем-ли с удобным домом близ Ньюарка в Нотингемшире, на моей родине. Я перебрался туда с женой и детьми и, само собой ра-зумеется, не забыл привезти туда и двух своих жеребцов, напоминавших мне о счастливой стране гуигнгнмов*. Луч-шим отдыхом для меня было уединение в конюшие с благо-родными животными, заставлявшими меня забывать все боль-шие и маленькие неприятности, неизбежные в жизни каждого человека, даже такого, как я, наслаждавшегося почетом, славой, достатком и благословенного обширным и любящим се-мейством.

Три года наслаждался я тишиной и довольством. Но ничто не вечно, читатель, тем более счастье и покой че-ловеческие. Ненависть злобных еху** настигла меня и в этом уютном уголке.

Гуигнгнмы — лошади, населявшие страну, в которую Гулливер попал во время четвертого своего путешествия: это нравственно совершенные существа, в жизни которых Гулливер нашел образец добродетели и счастья.

Еху — грубые животные, населявшие страну гуигнгнмов. В образе еху Гу.мивср карикатурно изображает человеческие недостатки.

Живя весьма скромно и уединенно, навещал я лишь старого священника, который закрыл глаза покойному родителю моему и ныне доживал век в маленькой хижине на опушке со-снового леса. Вечерами, прогуливаясь меж вековых деревь-ев, вели мы длинные беседы, касаясь в них не столько житейских, сколько философических вопросов. Я не стес-нялся высказывать перед ним издавна мучившее меня со-мнение: действительно ли человек создан Богом, и не бы-ло ли при самом акте творения какой-либо пакости, про-деланной отцом лжи и зла так умно и хитро, что ста-рина Бог не заметил ошибки и, благословив семя дьявола, на-всегда уклонился от какой-либо заботы об усовершенствовании своего создания.

Священник, проживший слишком длинную жизнь для того, чтобы не знать людских недостатков и слабостей, а также несо-вершенств нашей жизни, рассказами о подвигах святых, добро-детельных и истинно великих людей направлял отравленный скептицизмом ум мой к той мысли, что заложенное в нас семя добра не умрет и некогда прорастет оно пышным цветком, за-глушив все волчцы и все тернии. Не скажу, чтобы речи его убеждали меня, но общение с благочестивым старцем помо-гало преодолевать все более и более частые припадки ми-зантропии.

Но еще прежде, чем к старцу подкралась смерть, сла-бость здоровья заставила его покинуть кафедру и передать место молодому преемнику. Преемник этот посетил стари-ка как раз в один из тех вечеров, когда мы вели наши беседы.

Молодой священник сразу же не понравился мне: низкий лоб, небольшие хищные и острые глазки и огромные челюсти напоминали о его слишком близком родстве с презренными еху. Обстоятельства подтвердили, что он и в самом деле недале-ко ушел от этих животных.

— Ваши мысли, — сказал он мне, — я бы назвал еретически-ми и богохульными.

Тщетно мой старый друг пытался оправдать мои со-мнения, ссылаясь на испытанные мною превратности судь-бы: молодой священник не пощадил и добродушного стар-ца, укорив его в плохом исполнении долга перед цер-ковью, раз подобные мне еретики еще остались в его приходе.

Не желая вступать в излишние пререкания, я взял шляпу и покинул хижину, которую долгое время считал как бы вторым своим домом. Припадок мизантропии посетил меня: как всегда искал я утешения в конюшне, но ласковое ржание жеребцов не внесло мира в мою душу.

Старый священник через неделю скончался, оставив и дом и церковь на попечение своего недостойного преемника. Этот последний первую же проповедь посвятил моей ничтож-ной особе.

Говорил он в этой проповеди о волках в овечьей шкуре, о пшенице и плевелах и, приводя отрицательные примеры, довольно-таки прозрачно намекал на человека, побывавшего во всех странах мира, как существующих, так и несуще-ствующих (он осмелился уличить меня во лжи), которого ни наставления родителей и пасторов, ни прирожденный ум, ни знания, ни полная испытаний жизнь не могли научить вере в начала премудрости и благости Божией, а только ожесточили сердце, посеяв в нем семена безбожия Он сказал даже, что этот человек чернокнижник и кол-дун, что он держит в своей конюшне демонов, обращенных им в лошадей, и творит с ними по ночам бесов-ские действа.

Я ушел из церкви с тем, чтобы в ней никогда не появлять-ся: но это навлекло на меня новые гонения. Не было такой кле-веты, не было такой брани, которую не обрушил бы на меня этот служитель алтаря. И хотя соседи, прекрасно знавшие меня, не верили ни одному его слову, все же я не мог избе-жать подозрительных толков, косых взглядов и других призна-ков неприязни со стороны доверчивых людей, обманутых свя-щенником.

Жизнь в имении стала невыносимой. Все чаще и чаще уез-жал я в город, где познакомился с одним чрезвычайно любопытным человеком. Это был Эдвард Джонс — кора-бельный архитектор. Лучшие из судов, которые до сих пор бороздят волны океана, построены этим замечатель-ным человеком. Скопив своим трудом значительную сум-му денег, он удалился от дел, посвятив все свое время физическим опытам. Целью этих опытов не было, одна-ко, ни превращение металлов, ни отыскание философско-го камня: он исследовал возможности постройки быстро-ходных судов, не подверженных изменчивым волнениям океана. Долговременные размышления привели его к мыс-ли, что таким судном может быть только судно, движущееся по воздуху.

Оно уже было построено, когда я познакомился с Джонсом. Узнав о моей, как капитана дальнего плавания, опытности, он на весьма выгодных условиях предложил мне командование этим судном.

Мне давно опостылела спокойная жизнь, и я с восторгом принял его предложение.

Судно представляло из себя лодку, привязанную тросами к большому наполненному разреженным воздухом шару. Джонс был уверен, что шар этот может поднять не только эки-паж из двух человек, но и изрядное количество груза: то обстоятельство, что шар, будучи притянут к полу сарая, как только ослабляли веревки, немедленно поднимался к потолку, убедило меня в полной осуществимости плана. Мы даже попробовали подняться вдвоем и несколько минут плавали на высоте пяти футов, так как кровля сарая мешала подняться выше.

— Чего же нам ждать, — сказал я Джонсу, — нагрузим лодку провизией и полетим.

Хотя Джонс был осторожнее меня, но он согласился, и на 19 июля 1730 года был назначен первый пробный по-лет.

Оставив Джонса за приготовлениями к путешествию, я от-правился в свое имение, чтобы сделать перед отъездом необходимые распоряжения. Втайне я рассчитывал в случае удачи опыта убедить своего друга сразу же предпринять более или ме-нее продолжительное путешествие.

Домашних своих я застал в чрезвычайном волнении и трево-ге. Жена, дрожа и запинаясь, рассказала мне, что днем два раза приходил шериф, имевший будто бы уже приказ о моем аресте по обвинению в колдовстве и богохульстве.

— Если не хочешь попасть в тюрьму, — сказала она, — ради Бога, не ночуй дома.

Попасть в тюрьму, когда завтра, подобно птице, я собирался взмыть к облакам.

— Успокойся, друг мой, — сказал я, — шериф уже засел в карты, и даже пожар не заставит его оторваться от этого занятия.

До наступления ночи успел я сделать все: написал завеща-ние, собрал необходимые для дороги вещи, причем не за-был набить небольшой мешок золотом для коммерческих операций, оставив семейству довольно-таки крупную сумму денег.

Как ни трогательны были слезы прощания, как ни жаль было семейству моему расставаться со мной — на этот раз никто не отговаривал меня от путешествия. Пользуясь ночной темно-той, а также тем, что окрестные собаки, зная мою честность, не лаяли на меня, я скрылся из родного угла, научив жену, как на-править шерифа по ложному следу.

В назначенный день выволокли мы вместе с Джонсом нашу лодку на улицу удивленного городка и, привязав шар к дереву, начали погрузку. Но не окончив и половины дела, увидели мы шерифа, раздвигая толпу шествующего к нам в сопровождении двух полицейских.

Я в это время находился на борту лодки.

— Именем закона, — произнес шериф, увидев меня.

Полицейские готовы были выполнить приказание своего на-чальника, но я, выхватив нож, перерезал веревку и на глазах удивленной толпы и растерявшихся от неожиданности поли-цейских поднялся к облакам.

— Теперь побеседуем, — успел я крикнуть шерифу.

Полицейские стояли, беспомощно растопырив руки. Джонс что-то объяснял им, сильно жестикулируя. Кто-то из толпы по-пытался схватить покачивавшуюся футов в десяти от земли ве-ревку — я тотчас же отрезал эту последнюю возможность, намо-тав ее на барабан.

Шериф скоро ушел, разочаровавшись в возможности выпол-нить приказ о моем аресте, а я продолжал плавать над городом на потеху местных зевак. Джонс что-то кричал мне с зем-ли — вероятно, просил опуститься на землю, но, как ни старал-ся я хоть на несколько футов снизить лодку, это не удавалось мне. Я трогал всевозможные приборы и приспособления, от-крывал и закрывал какие-то клапаны — а шар мой, как на зло, поднимался все выше и выше.

Повернув какой-то рычаг, я неожиданно для себя раз-вернул парус, и мою лодку с быстротой ветра стало отно-сить от города. Я пытался свернуть парус, но, когда мне это удалось, мой воздушный корабль плавал уже над необозримым океаном.

Надежду на возвращение приходилось пока оставить. Надо было, изучив свойства судна, продолжать начатое путеше-ствие. Одно лишь беспокоило меня: я невольно похитил у своего друга принадлежавшую ему собственность, но, на-деясь на разум и честность жены, я справедливо полагал, что она не откажется возместить Джонсу понесенные им убытки, если сам я не сумею в скором времени вернуться в Нотингемшир.

И я бы вернулся, так как очень скоро научился управлять кораблем: поднимать и опускать его, уменьшать и увеличивать скорость, но очень сильный ветер нес меня в противоположном направлении.

Так плыл я три дня и был уже в расстоянии сотен миль от своей родины, когда разразилась буря, подхватившая судно и помчавшая меня над бушующим, кипящим океаном. Благодаря легкости шар подчинялся малейшему движению ветра, что я справедливо относил к недостаткам его конструкции, о чем и решил сказать Джонсу при первой же встрече. Сильным поры-вом ветра лодка была перевернута вверх килем, и те из запасов, которые не были привинчены ко дну, упали в клокочущую без-дну. Сам я повис на тросах, удерживаясь лишь силой своих му-скулов.

Каждую секунду был я на волосок от гибели. Жилы мои на-пряглись, из-под ногтей сочилась кровь. Вспомнив в по-следние минуты о творце всего сущего, я посылал ему жаркие молитвы.

Когда ветер стих и я получил возможность передохнуть, оказалось, что остроумнейшая оснастка корабля была испорчена, и я находился в полном распоряжении сти-хии. Воды у меня не было, провизии тоже, и успокаива-ло лишь одно: океан остался в стороне, а шар мой скользил над плоской равниной, казавшейся издали сплошным зеленова-тым пятном.

Вскоре я стал различать блестящие ленты рек, черные пятна пашен, группы построек и убедился, что медленно опускаюсь вниз. Увидав на горизонте обширный город, я рассчитал, что опущусь как раз на его окраине.

Я спасен. Возделанные поля, высокие каменные построй-ки — все говорило, что я не попаду к дикарям.

— Вероятно, это — Америка, — решил я.

Вот уже я плыву над поверхностью земли. Я вижу людей, сбегающихся смотреть на диковинное зрелище. Я делаю им знаки рукой, так как шляпа моя давно плавает по волнам неве-домых морей. Я бросаю им конец веревки.

Десятки рук подхватывают канат, лодка моя на земле, меня обступают вооруженные люди. Отличив по одежде начальника, я обратился к нему с приветственной речью.

По-видимому, это была Южная Америка, так как начальник не понял ни одного моего слова. Насупившись, как индюк, он сурово смотрел на меня.

Растерявшись столько же от радости, сколько и от непривет-ливости встречи, я, забыв, что никто не понимает меня, громко объяснял собравшимся, что являюсь жертвой кораблекрушения, что самый вид моего корабля и отсутствие на нем вооружения говорят о мирных моих намерениях. Да и сам я — без шляпы, со следами крови на лице и на руках — разве похож я на гроз-ного врага, стремящегося нарушить мир и спокойствие их от-чизны.

В подтверждение я достал из кармана королевский патент на право управления коммерческими кораблями. Начальник жадно схватил бумагу, показал ее сначала одному полицейскому — я догадался, что окружавшие меня солдаты — полицейская стра-жа, — потом другому, пока не нашел одного, сумевшего кое-как разобраться в ее смысле.

— Чужестранец, — сказал тот, коверкая слова моего родного языка, — мы не можем признать этот документ действительным. На нем нет подписи его императорского величества.

Думая, что он говорит о его величестве короле Обеих Британии, я показал печать. Мне объяснили, что требуется подпись императора той страны, в которой я нахожусь.

— Только-то, — подумал я и выразил полную готовность повергнуть свое ходатайство к стопам их монарха и, если надо, уплатить установленные пошлины. С этими словами я достал из кармана золотую монету и подал ее начальнику отряда. Тот взял монету, осмотрел ее со всех сторон и положил в карман.

Тем временем лодка моя была убрана неизвестно куда, шар, привязанный к дереву, беспомощно болтался в воз-духе. Я стоял окруженный полицейскими, кланялся, объ-яснял, но никто не слушал меня. После недолгого сове-щания начальник отряда произнес слова команды, поли-цейские плотным кольцом обступили меня, и мы двинулись в путь.

Гулливер узнает, что он находится в Юбераллии. Внешний вид столицы государства. Невероятное зрелище удивляет Гулливера перед дворцом императора. Суд и смертный приговор. Как Гулливер остался недоволен приговором и как это спасло ему жизнь.

Шествуя в этом необычном окружении, я тщетно ломал голову, отыскивая причины столь нелюбезного приема. Я вспомнил да-же шерифа — его грозное: «Именем закона», — неужели коро-левский суд успел сообщить обо мне и в это отдаленное госу-дарство.

Такое предположение было бы слишком нелепо, но других оснований я покамест не мог найти.

Миновав обширное предместье, занятое огородами, покосив-шимися набок хижинами и землянками, служившими, как я ре-шил, жилищами огородникам и сторожам, которые прятались при нашем приближении, мы подошли к городской стене, яр-дов на двадцать возвышавшейся над окружающей местностью и построенной из серого дикого камня. Со стены уставились на нас огромные пушки, жерла таких же пушек зияли в бойницах круглых башен, вонзивших в небо свои черные зубцы. По сте-не, перекликаясь, ходили часовые.

Подойдя к узким, забранным железной решеткой воротам, мы остановились. Начальник произнес условный пароль и показал часовому пропуск. Дверь открылась, скрипя и по-визгивая на ржавых петлях, и, пропустив нас, тотчас за-хлопнулась.

Широкая улица, на которую мы вышли, застроена была многоэтажными, громоздящимися друг на друга и довольно-та-ки непривлекательными на вид домами. Это были каменные коробки, лишенные каких бы то ни было украшений, если не считать решеток на маленьких подслеповатых окнах. Я принял эти дома за тюрьмы, в каком убеждении поддерживало меня и наличие часовых у дверей этих домов и пушек у их подъездов. Но чрезмерное обилие тюрем заставило сомневаться в правиль-ности этого предположения.

Улица была не менее пустынная, чем предместье, но зато здесь то и дело встречались нам отряды войск, шедших под ба-рабанный бой в походном порядке. Промчался отряд кавалери-стов со штандартом, украшенным изображением какой-то пти-цы и крестом неправильной формы.

Мне показалось, что я нашел разгадку:

— Город осажден неприятелем — меня приняли за шпиона. Все равно, — решил я, — мне будет нетрудно оправдаться.

Улица привела нас в центральную часть города, узкие переулки которой были сдавлены небольшими, большей частью двухэтажными домами, построенными из того же серого камня, что и городские стены; здесь было более оживленно. Стали по-падаться пешеходы, кареты, всадники. Прошли мы мимо люд-ного рынка, заставленного возами с хлебом и зеленью, минова-ли ряды невзрачных лавок, постоялых дворов, гостиниц и ре-сторанов. Я обратил внимание на полное отсутствие любопыт-ных. Меня как будто никто не замечал, несмотря на то, что я шел под конвоем, как важный преступник, а одежда моя долж-на была бросаться в глаза жителям города, предпочитавшим темные тона и простую грубую ткань. Прохожие, мельком бросив взгляд в мою сторону, не останавливаясь, продолжали путь.

Многочисленные полицейские, вооруженные тяжелыми ар-балетами, стояли на перекрестках и в особо людных местах. Из-редка улицы прерывались площадями, обстроенными новыми домами той же архитектуры, что и виденные мною тюрьмы. Усталость моя была так велика, что на каждый из таких домов я смотрел с тайной надеждой:

— Меня посадят в эту тюрьму… В эту…

Тщетная надежда. Казалось, что городу нет конца, а я дол-жен идти все дальше и дальше. Ноги мои уже отказывались служить.

— Где я нахожусь? — спросил я полицейского, который один из всех понимал мой язык.

— Вы в Юбераллии, — ответил он, — в лучшей из стран мира.

О такой стране я никогда не слыхал.

Я знаю, что ни одно из названий стран не является пустым звуком, а должно иметь смысл на каком-нибудь из существую-щих языков: так Франция (Frankreich) — страна свободных людей, Эллада, так же, как и Deuschland, — божьи страны. Ничего более подходящего к названию этой страны, как немецкое uber alles, я не нашел, а значение этих слов — выше всего или лучше всего — как нельзя более соответствовало присвоенному ей эпитету.

— Куда же меня ведут? — спросил я.

— Вас никуда не ведут, — ответил полицейский и, заметив мое недоумение, пояснил:

— Вы идете просить милости императора, а так как не знаете дорога, мы провожаем вас.

Я мог бы возразить, что мне достаточно было бы и одного провожатого, притом безоружного, но воздержался. Я по опыту знал, что нет ничего опаснее для путешественника, как невольно нарушить существующие в стране обычаи. Одни при встрече снимают шляпы, другие сочтут непокрытую голову за знак горчайшей обиды; одни в знак приветствия протягивают руку вперед, другие поднимают вверх и прикасаются к голове, третьи, наконец, опускают вниз и сгибаются при этом в три погибели. И если у нас в Европе право идти под конвоем предоставлено только пре-ступникам и королям, то здесь, может быть, это составляет при-вилегию всех подданных. Поэтому я не стал отказываться от провожатых, заботливо охранявших меня во время этого длин-ного пути.

Дворец короля был расположен на обширном пустыре, пото-му что назвать площадью это застроенное временными дере-вянными сооружениями поле было нельзя. Внешность дворца отличалась особой мрачностью: он напоминал ско-рее крепость, чем резиденцию монарха. Его стены и башни на-висали над площадью, не давая глазам зрителя ни малейшей отрады.

Пересекая площадь, мы прошли мимо деревянных подмост-ков, похожих на высокие узкие лавки или кобылы для гимна-стических упражнений.

Здесь я был поражен невиданным зрелищем, заставившим меня на время забыть усталость. На одной из кобыл за-метил я старика, который лежал, вытянувшись во весь рост, и длинным не очищенным от коры прутом наносил уда-ры по своему костлявому заду. Плечи его при каждом ударе вздрагивали, грудь издавала глухой сдавленный стон. Спина была изрубцована до крови, а он продолжал отсчитывать удар за ударом.

Старик не был одинок. Почти все подмостки заняты были людьми, с увлечением предававшимися тому же занятию. Неко-торые раздевались, некоторые пробовали крепость розог, заго-товленных в большом количестве и лежавших в наполненных водой ямах. Полицейский спокойно прохаживался меж помо-стов, казалось, не обращая внимания на странное занятие этих людей, не помогая им, но и не останавливая.

Я предположил было, что вижу последователей секты самоистязателей, каких мне нередко приходилось встречать на Востоке. Но те наносили себе удары во время религиоз-ных процессий, под звуки валторн и бубнов, у тех были возбужденные фанатизмом лица, те не замечали боли — а эти делают свое дело методически, словно выбивают ковры, у них перекошенные от боли лица и нет-нет прорвется сдавленный стон.

— Что делают эти люди? — спросил я.

— Это преступники, приговоренные к наказанию розгами.

— Они… сами…

Полицейский с удивлением посмотрел на меня.

— А кто же? Ведь палачу надо платить, а так и лучше и дешевле.

Дешевизну этого способа у меня не было оснований оспари-вать, но я не мог не выразить сомнения в его надежности.

— Ведь они могут хлопать лозой по помосту, — сказал я.

Вместо ответа спутник мой показал на окровавленные спины.

Я собирался было попросить более обстоятельных объясне-ний, но другое, превосходящее всякую вероятность зрелище от-влекло меня.

Высокий и худощавый длиннобородый мужчина, взойдя на площадку с установленной на ней в виде глаголя виселицей, гортанным голосом прочел какую-то длинную бумагу, деловито прикрепил ее к подножию виселицы, поднялся по лесенке и всунул голову в заранее приготовленную петлю.

Будучи не в силах вынести это отвратительное зрелище, я отвернулся. Но любопытство скоро превозмогло: пройдя шагов пять, я оглянулся назад и увидел покачивающийся наподобие маятника труп с длинной бородой, развевающейся по ветру.

Тем временем процессия наша подошла к дворцу.

Несколько подобных же групп уже стояло перед балконом, ступеней на десять возвышавшимся над площадью. На балконе за большим, заваленным толстыми фолиантами столом воссе-дал император, недостаточно внушительная наружность которо-го возмещалась пышностью одежды. На нем был шитый золо-том плащ, напоминавший одежды греческих священников, го-лову украшало нечто вроде папской тиары с золотым на ней крестом. Концы креста, украшавшего тиару императора, были согнуты вправо, словно какой-то изувер пытался сломать его. Такие же кресты были на груди восседавшего несколько ниже императора длинноносого судьи, на рукавах солдат и на касках полицейских.

— Король сам принимает просителей? — удивился я.

— Да, — ответил полицейский, — только император может оказать этим людям свое милостивое правосудие.

Просители подходили к ступенькам трона и, низко склонив головы, быстро и коротко излагали суть дела. Чиновник раскры-вал книгу законов и показывал номер статьи. Король в знак со-гласия наклонял голову, а находившийся тут же глашатай гром-ко объявлял приговор. Просители кланялись еще раз и отходили в сторону.

— Император оправдал их? — спросил я.

— Нет, — ответил полицейский и, заметив мое недоумение, пояснил: — Кого он может оправдать? Невинного. Но зачем невинный придет сюда? Только виновные обращаются к милосердию императора.

— Император простил их? — не унимался я.

— У нас никто не просит прощения. Лишь изредка сознание тяжести вины заставляет преступника просить об усилении наказания, и то он может сделать это лишь стоя на эша-фоте.

Я исполнился уважения к жителям этой страны. Мне все нравилось — и король, самолично судивший своих подданных, и простота судопроизводства, и забота преступников о том, что-бы наказание соответствовало степени их виновности, и, нако-нец, добровольное выполнение приговоров суда.

— Ваша страна по праву называется лучшей из стран мира, — сказал я.

Полицейский с гордостью принял эту похвалу.

Подошла моя очередь. Я тоже низко склонил голову, но, не зная за собой вины, не произнес ни слова. На помощь мне пришел полицейский, устами которого я сказал приблизительно следующее:

— Великий и всемогущий император. Спаситель человечества, повелитель всех народов, населяющих мир, князь света, наследник солнца, властитель звезд и луны, охранитель всех тварей, царь животных, рыб и плодов. Я, чужестранец, недостойный лицезреть все величие вашей священной персоны, совершил чудовищное преступление, перейдя без милостивого вашего разрешения границу ваших владений. Сознавая всю тяжесть совершенного мною преступления и гонимый укорами совести, я прошу ваше величество назначить мне высшее из наказаний, чтобы я впредь не смог нарушать установленных вами законов.

Я чуть было не нарушил правил, попытавшись по европей-ской привычке, внедренной в нас долгими веками сутяжничест-ва, оправдать свой недопустимый проступок несчастной случай-ностью, но один из полицейских так предупредительно толкнул меня в бок, что, наверное, ушиб свой кулак о мои недостойные ребра. Я поблагодарил его, поняв всю нетактичность нарушения обычаев страны.

Император, как мне показалось, с любопытством разгляды-вал меня, и по выражению его стариковски хитрых прищурен-ных глаз я понял, что он не прочь бы задать мне не-сколько лишних вопросов, но не хотел менять раз уста-новленного порядка. Все это я успел учесть с практичностью британца и опытного путешественника по необыкновенным странам, чтобы не замедлить при случае воспользоваться на-блюдениями.

Суд, однако, шел своим чередом. Чиновник показал статью закона, император кивнул головой, глашатай громко объявил приговор.

Я был приговорен к самоубийству посредством лишения головы. Полицейский искренне поздравлял меня с необычной милостью, так как способ этот применялся редко ввиду дороговизны приспособления, и любезно объяснил мне несложную механику этой операции.

— Это очень просто, — сказал он, подводя меня к эшафоту с установленной на нем машиной, основной частью которой был топор, ярко блестевший на летнем солнце. — Вы поднимаетесь по ступенькам, кладете шею вот на это возвышение и тихонько развязываете узелок — он будет у вас как раз под руками. А остальное без вашего участия сделает машина.

Надо ли говорить, что решение суда было для меня полной неожиданностью. Я был ошеломлен подобно быку, которого ударили вдруг обухом по лбу.

— А еще что? — спросил я, бессмысленно глядя на эшафот.

— Об остальном вам не надо заботиться, — ответил полицейский, — все сделают слуги его величества короля.

Признаюсь, я и не подумал о том, что после меня останется много грязи: кровь, отрубленная голова — и что весь этот му-сор кому-то придется убирать.

Я понял, что надо поблагодарить за заботливость.

— Кто будет убирать? — состязался я в вежливости с поли-цейским. — Покажите мне. Я заплачу ему за работу.

— Его величество милостиво принимает этот расход на себя, так же, как и снабжение необходимыми орудиями и материалом. Впрочем, если вы хотите, то можете за особую плату заказать панихиду по обрядам вашей религии.

Не имея особого пристрастия к церкви и ее служителям, я предпочел оставить деньги при себе. Как истинный христианин, я верил в загробную жизнь и предпочитал явиться на тот свет с деньгами в кармане.

— Счастливо оставаться, — сказал полицейский, покидая меня перед орудием казни.

Я оценил и этот прекрасный обычай: никто не мешал пре-ступнику с полным комфортом расположиться на эшафо-те. Ему предоставлялась возможность еще раз раскаяться в сво-их преступлениях и даже заклясться никогда больше не совершать их.

Я воспользовался этими минутами иначе.

Не потеряв самообладания, я не прежде вступил на тряские ступеньки эшафота, чем план дальнейших действий был обдуман мною до мельчайших деталей.

Беспокойство все-таки я чувствовал нешуточное. Отточенное острие топора со следами запекшейся на нем крови не могло произвести на меня особо успокаивающего действия. Шнурок, поддерживающий топор, показался мне слишком тонким: а вдруг он порвется раньше времени, и я нечаянно окажусь под топором.

Полицейский стоял в стороне, внимательно следил за каждым моим движением и, казалось, был недоволен моей медлительностью. Что как он из вежливости поможет мне поскорее справиться с этой несложной работой.

Медлить было нельзя. Я вытянул руки вперед и, собрав последние силы, громко закричал:

— Прошу правосудия императора.

Я не слышал своего голоса. Я не заметил даже, как неловким движением оборвал шнурок, и топор, опустившись, отрезал кусок полы от моего кафтана. Придя в себя, я увидел, что эшафот окружен стражей, готовой насильно произ-вести ту экзекуцию, от добровольного выполнения которой я от-казался.

Может быть, так и было бы, если бы я не порвал шнурка.

Страже пришлось исправлять машину, поднимать топор, привязывать шнурок, и эта оттяжка спасла меня. Император за-метил беспорядок и обратил взгляд в мою сторону. Судья раскрыл книгу и показал статью закона. Император кив-нул головой, и я опять очутился перед троном его вели-чества.

Смерть моя была отсрочена на несколько минут.

Я снова стоял в очереди, ожидая, пока король отпустит по-следнего из подсудимых. Наконец он обратился ко мне.

— Чужестранец, — спросил он, — чего ты хочешь от милости императора?

Я успел все обдумать.

— Великий государь, — сказал я, безбожно перевирая титул, — отец солнца, царь луны, зажигатель звезд, князь тьмы, спаситель всех птиц, зверей и китов. Я, ничтожный путешественник Лемюэль Гулливер из Нотингемшира в Англии, необыкновенные приключения которого известны всему миру, прошу разрешения удивиться великой милости, оказанной мне вашим несравненным правосудием. Чувствуя, что голова моя сейчас отделится от моего недостойного туловища и уста сомкнутся, я подумал: а кто же выразит благодарность его величеству за неизреченную милость, проявленную ко мне. И я решил прервать для этого трижды заслуженную мною казнь.

Речь моя понравилась императору. Лукавые глазки его засветились улыбкой.

— Чужестранец, — продолжал он, — в чем же ты видишь эту милость?

— Император, — отвечал я, — путешествуя по всем странам мира — а я был в Китае, в Персии, в Японии, Татарии, Турции и на острове Борнео, — видел я, как тамошние короли и властители, которые не годятся подметать пол в том доме, где находи-тесь вы, милостивый император, даже менее тяжкие преступления, чем мое, наказывали вдвое сильнее.

Я рассказал императору обо всех способах казни, которые я видел сам и о которых читал у заслуживающих доверия путе-шественников. Рассказал, как сажают на кол, подвешивают за ребро, растягивают на дыбе, поджаривают на огне, сжигают на костре, живыми закапывают в землю. Рассказ мой понравился королю.