Новые письма и другие материалы (Пущин) — ДО

Новые письма и другие материалы.

Иван Иванович Пущин принадлежит по всем правам к числу наиболее известных декабристов, и память его во всех отношениях чиста перед потомством; известностью своею обязан он, во-первых, неясным дружеским связям с Пушкиным, считавшим этого Лицейского сотоварища своим «первым другом», «другом бесценным», — а во-вторых, тем прелестным и притом совершенно исключительным по своему значению Запискам о Пушкине, которые, впервые появившись в печати весною 1859 г., сразу обратили на себя то внимание, какого они заслуживают, и затем не раз перепечатывались. И в стихотворных обращениях Пушкина, и в Записках этих виден симпатичнейший облик Пущина — человека редкой чистоты и благородства духа, цельности и стойкости убеждений и исключительной теплоты душевной. Эти высокие качества души Пущин пронес непоколебленными через все тяжелые испытания, выпавшие на его долю с момента ареста по делу 14 декабря; исполняя завет Пушкина, он «хранил гордое терпенье» и был на редкость тверд и стоек в перенесении и крепостного заключения (1825—1827), и каторги (1827—1830), и тюремной жизни в Петровском Заводе (1830—1839), и долгих лет поселения (1839—1856), крепко держался «старого своего правила как можно меньше просить о чем-нибудь кого-нибудь» (см. ниже письмо № 3), причем навсегда остался тем же добродушно-веселым, ко всем доброжелательным человеком, каким с юных лет зазнали его многочисленные друзья и родные; даже первоначальное строгое тюремное заключение не сломило ясности и спокойствия его духа, — о чем он с редкою простотою рассказывает своему другу Матюшкину в неизданном еще письме к нему от 25 января 1852 г.: «Веришь ли, что, бывало, в Алексеевском равелине, несмотря на допросы, очные ставки и все прибаутки не совсем забавного положения, я до того забывался, что, ходя диагонально по своему пятому номеру, несознательно подходил к двери и хотел итти за мыслию, которая забывала о замке и страже. Странно тебе покажется, что потом в Шлюссельбурге (самой ужасной тюрьме) я имел счастливейшие минуты. Как это делается, не знаю. Знаю только, что эта сила и поддерживала меня, и теперь поддерживает. Только в 1840 году, когда Пущин был болен какой-то сердечной болезнью (повидимому, неврозом сердца), он утратил присущую ему веселость и впал в некоторое мрачное настроение; но с выздоровлением отличительные черты его общительного характера к нему вернулись в полной мере и сохранились уже до конца дней, омраченных лишь физическими недугами — результатом тяжелой Сибирской жизни…

Светлый облик Пущина прекрасно вырисовался в недавно выпущенной в свет и с большой любовью составленной С. Я. Штрайхом книге (изданной Всесоюзным Обществом политических каторжан и ссыльно-поселенцев); в ней, кроме подробной биографии своего любимого героя и Записок о Пушкине, С. Я. Штрайх собрал и подробно комментировал 104 письма Пущина к разным лицам, — преимущественно родственникам; письма эти по большей части извлечены из собраний Пушкинского Дома Академии Наук. Они в общем прекрасно обрисовывают Пущина, как человека, и сообщают много новых подробностей о его жизни как до ссылки, так и в Сибири; но за последнее время в Пушкинский Дом поступило еще некоторое количество писем Пущина, между прочим, к таким дорогим для него лицам, как его ближайший друг и сотоварищ декабрист Е. П. Оболенский, Лицейский однокашник Ф. Ф. Матюшкин и кн. Е. И. Трубецкая, жена декабриста; из них мы печатаем ниже, снабдив необходимым комментарием, письма к Оболенскому и Трубецкой, которые переданы в Пушкинский Дом нами.

Нежная дружба Пущина к Оболенскому чувствуется в каждом письме, в каждой строке переписки. Выехав из Петровского Завода, по отбытии срока каторги, в августе 1839 г., Оболенский и Пущин вместе и одновременно отправились к месту своего поселения: Пущин — в г. Туринск, Тобольской губернии, а Оболенский — в сел. Итанцу (Етанцу, Итанцинское), Верхнеудинского округа Иркутской губернии; значительную часть пути они ехали вместе и расстались в гор. Верхнеудинске. Первое свое письмо Пущин написал Оболенскому уже из Иркутска, куда приехал 9 августа; еще по дороге туда он получил „листок“ от Оболенского — в д. Чертовкине; приехав же в Иркутск, получил и второй и третий „листки“, на которые и отозвался двумя подробными письмами — от 16 августа и 2 сентября — из Иркутска; город этот он покинул 5 сентября, в Туринск приехал лишь 17 октября, — и с этих пор повел правильную переписку с Оболенским, отправляя ему свои „листки“ приблизительно раз в месяц; отправлялись они через городничего, проходили, повидимому, цензуру губернаторской канцелярии и шли в Петербург, в III Отделение, с тем, чтобы оттуда уже направиться по адресу обратно в Сибирь… Жалобы на убийственную медленность этих письменных сношений постоянно слышатся в письмах Пущина; замедление переписки тем более угнетало и раздражало друзей, что уже с самого момента разлуки они начали мечтать о возможности поселиться вместе, в одном городе, и стремились к общению; мечты о соединении выражены уже в первом письме Пущина и затем идут вплоть до последнего письма его — втечение целых двух лет, впродолжение которых далеким Петербургским родным не удавалось наладить совместную жизнь друзей.

Обращаясь к самому содержанию писем Пущина к Оболенскому, отметим, что, помимо важности, которую они представляют для психологической и фактической биографии Пущина в период его жизни на поселении, они очень ценны и в других отношениях: в них много интересных сообщений о других декабристах, — частию по личным наблюдениям Пущина, частию по доходившим до него известиям: очень любопытны подробности о смерти Ивашева и данные о его детях и о теще, в судьбе которых Пущин, по крайней доброте своей, принял такое горячее и действенное участие; наконец, сведения о женитьбе Басаргина, о службе Семенова, об Анненкове, Фон-Визине, Нарышкине, Одоевском, Бобрищевых-Пушкиных, Борисовых, Поджио, М. Пущине, Тизенгаузене и других. Интерес Пущина к товарищам по каторге постоянен и неослабен; расставшись с ними после 12-летней совместной жизни в Петровском Заводе, он долго скучает, тяготится разлукой с ними; ему радостно на „свободе“ и в то же время „тяжко“, мысль „о добрых спутниках тяжелой эпохи жизни“ делает его „неспособным настоящим образом заняться“; он долго не может примениться и к „свободе“, — той относительной свободе, которую получил он по выходе на поселение, как поднадзорный: „у меня голова кругом идет“, — пишет он (письмо № 1), — „не могу еще привыкнуть к бесказематной жизни… трудно, брат, нам справляться с практической жизнью, — мы совершенно от нее отстали“. „Не могу еще придти в должный порядок. Столько впечатлений в последний месяц, что нет возможности успокоиться душою“ (письмо № 2). Говоря о встрече с товарищами в Красноярске (письмо № 3), он пишет: „Ты можешь себе представить милльон вопросов, ответов, прерываемых рассказов, воспоминаний вечных, с которыми сроднилось все наше существование; все было радостно и грустію: опять разлука…“. — „С самого выезда из Петровского все еще не могу войти в себя…“. „До сих пор не могу привести мыслей своих в порядок. Чего-то сильно недостает“, — читаем в письме от 1 декабря 1839 г. (№ 6), и т. д. Хозяйственные заботы его тяготят: „Никак не умею сладить с этими хлопотами и некоторым образом находить в них развлечение; меня неприятным образом волнует эта незнакомая забота“ (письмо № 5); вообще, он несколько разочарован: „существование мое не то, чего я ожидал, заглядывая во время оно из тюрьмы на поселение“ (письмо № 7); „невольно иногда, живя в прошедшем, хочу из своего 14 номера выйти в коридор и притти к тебе с полученной почтой, в теплый твой уголок, где я бывало грелся душевно и телесно“ (письмо № 8).

Пущин, повидимому, не без оснований, приписывал угнетенное состояние своего духа сердечной болезни, которою тогда страдал и от которой усиленно лечился, ездив для того и в Тобольск; через полгода он настолько поправился и повеселел (письмо № 13 и след.), что даже стал „находить в себе прежнюю способность развеселить сколько можно скорбных“ (письмо № 14). Образ прежнего, бесконечно доброго, примиренного Пущина снова начинает смотреть на нас из его писем, которые читаются с истинным наслаждением.

О письмах Пущина и об их форме следует сказать, что они выдаются своей литературностью, каким-то особенным внешним и внутренним изяществом, четкостью письма и легкостью стиля, лишний раз подтверждая изречение Бюффона о том, что „в стиле выражается человек“ („Le style — c’est l’homme“). Письма Пущина, как и его Записки о Пушкине, показывают, что декабрьская катастрофа отняла у русского общества человека с несомненным литературным дарованием; недаром М. К. Юшневская сравнивала эпистолярный слог Пущина с блестящими „Письмами“ знаменитой маркизы Севинье; остается жалеть поэтому, что до нас не дошел исполненный П. С. Бобрищевым-Пушкиным и Пущиным перевод „Мыслей“ Паскаля, о котором говорится в письмах № 19 и 20: по нему можно было бы еще нагляднее судить о литературных дарованиях Пущина…

К письмам Пущина к Оболенскому мы присоединяем еще курьезную подписку Пущина и его сотоварищей по поселению в Ялуторовске о неимении у себя дагерротипов, письмо его к маленькой племяннице и семейный летописец нашего декабриста.

Б. Модзалевский.

1.

Евгенію Петровичу Оболенскому.

Иркутск, 16-го Августа [1839 г.].

Ты удивляешься, другъ Оболенской, что до сихъ поръ я не говорю тебѣ словечка: надѣюсь, съ полною увѣренностію, что ты меня неупрекаешь въ чемъ нибудь мнѣ несвойственномъ. Безъ обьясненій скажу тебѣ, добрый Евгеній, что ты меня истинно утѣшилъ твоими двумя листками: первый я получилъ въ Чертовкинѣ, а второй въ Иркутскѣ. Душевно радъ, что ты сколько нибудь примирился съ мыслію объ Етанцѣ, но все таки желалъ бы тебя изъ нее извести. Сдѣлать ты долженъ это самъ: стоить только тебѣ написать письмо къ Генералъ Губернатору и переводъ послѣдуетъ безъ малѣйшаго затрудненія. К[атерина] Ивановна 1 говорила съ Пятницкимъ 2 и поручаетъ мнѣ тебѣ это сказать: сама она сегодня непишетъ, при всемъ желаніи потому что Володя 3 не на шутку хвораетъ — у нихъ руки упали; ты небудешь ее винить.

Начнемъ сначала: приѣхалъ я съ Поджіо 4 и Спиридовымъ 5 на одной лодкѣ съ Комендантомъ, 6 Плац-Маёромъ 7 и Барановымъ 8 въ Г. Иркутскъ 9-го числа. Мы первые вошли въ Столицу Сибири, ужасно грязную по случаю ежедневныхъ дождей. Слава Богу, что избѣгли этого горя на морѣ, 9 гдѣ мы бичевой шли пять сутокъ. Скучно было — но ничего неприятнаго не — случилось. — Помѣстили насъ въ общественномъ домѣ. Въ тотъ же вечеръ явились К[аролина] Карл[овна] 10 съ Нонушкой 11 и Марія Николаевна съ Мишей. 12 Объятія и проч., какъ ты можешь себѣ представить. Радостно было мнѣ найти прежнее неизмѣнное чувство доброй моей кумушки. Миша выросъ и узналъ меня совершенно — мальчишка хоть куда: смѣлъ, говорливъ, веселъ. На другой день вечеромъ я отправился въ Урикъ. 13 Провелъ тамъ въ безпрестанной болтовнѣ два дни и теперь я въ городѣ. На счетъ Гымыля моего всѣ усердно расхлопотались и я уже былъ переведенъ въ деревню Грановщину близь Урика, какъ въ воскресенье съ почтою пришло разрѣшеніе о Туринскѣ. Всѣ наши по просьбамъ родныхъ помѣщены куда тамъ просили, кромѣ Трубецкихъ, Юшневскихъ 14 и Артамона. 15 Они остались на мѣстахъ извѣстнаго тебѣ перваго расписанія. Непонимаю, что это значитъ, вѣроятно съ почтою будетъ разрѣшеніе. Если Барятинскаго можно было помѣстить въ Тобольскъ, почему же не быть тамъ Трубецкимъ?! Въ Красноярскѣ Давыдовъ и Спиридовъ: слѣловат. нѣтъ затрудненія на счетъ губернскихъ городовъ. Вообще всѣ здѣсь хорошо приняты отъ властей — учтиво и снисходительно: мы ихъ невидимъ и никакого надзора за нами нѣть. Я встрѣтилъ Пятницкаго у Кар[олины] Карловны и доволенъ его обращеніемъ. Вообрази, любезный Оболенской, что до сихъ поръ еще неписалъ домой — голова кругомъ и ждалъ, что имъ сказать на счетъ мѣста моего поселенія. Здѣсь нашелъ письмо ото всѣхъ Малиновскихъ, 16 пишутъ, что Розенб[ергъ] 17 у нихъ пробылъ 5-ть дней и встрѣтился тамъ съ семействомъ Розена. 18 Вчера видѣлъ молодца Ксенофонта, 19 любо на него смотрѣть — онъ у меня посидѣлъ часа два вмѣстѣ съ дѣтьми Капитона. Деньги ему вручены по твоему распоряженію и съ моей стороны прибавлено на пряники пятитка. — Объ Іокинфѣ похлопочу у Архіерея: незнаю чѣмъ кончится? Въ Чертовкиной я видѣлъ Преосвященнаго, 20 принялъ меня какъ нельзя лучше. Я подарилъ ему видъ Петровской церкви, и онъ въ восхищеніи. Сегодня побываю у него, опт» требовалъ, чтобъ я къ нему зашелъ. Вчера я былъ на его службѣ: пѣвчіе хороши и вообще утѣшительно мыслію перенестись выше земнаго. — Не могу тебѣ дать отчета въ моихъ новыхъ ощущеніяхъ: большой безпорядокъ въ мысляхъ до сихъ поръ и жизнь кочевая. — Надняхъ я переѣхалъ къ ксензу Шейдевичу; отъ него, оставивъ вещи, отправлюсь въ Урикъ пожить и полечиться: тамъ пробуду дней десять и къ 1-му Сентябрю отправлюсь въ дальній путь; дастъ Богъ доберусь до мѣста въ мѣсяцъ, а что дальше незнаю. — Грустно подумать, что мы разстались до неизвѣстнаго времени; твоя деревня, — как. говорится, мнѣ шибко исправится; не смѣю предлагать тебѣ Туринска, гдѣ можетъ быть тоже тоска, но лучше бы вмѣстѣ доживать вѣкъ. По крайней мѣрѣ устройся такъ, чтобы быть съ Трубецкими: они душевно этого желаютъ. Ребиндеръ хотѣлъ на этотъ счетъ поговорить съ твоей Сестрой, пожалуйста не упрямься. — Кучевской 21 поселенъ въ Тууутуѣ, славномъ селеніи по Якутскому тракту, въ 60 верстахъ отъ Иркутска. Всѣ хвалятъ его деревню, объ немъ мнѣ много разсказывала толстая хозяйка въ думномъ домѣ, тдѣ они до насъ съ Быстрицкимъ 22 проживали. — Кажется онъ совершенно здоровъ и неунываетъ. Быстрицкой помѣщенъ въ 8 верстахъ отъ Урика. — Что тебѣ сказать для полнаго понятія моей жизни въ Иркутскѣ? — Я рѣдко дома, навѣщаю женатыхъ почти всякой день, видаю отца Василья и Медвѣдникова, 23 купца. Это знакомство во всѣхъ отношеніяхъ приятное; у нихъ живетъ племянница Каролины Карловны, премиленькая дѣвушка — и всѣ они полюбили необыкновенно твоего друга, незнаю за что! Я началъ съ того, что у нихъ поселился съ 9 часовъ утра до 5 вечера, на первое знакомство. Теперь рѣдкой день незабѣгу на минуту: бѣда только что всякой день дожди и надобно отъ грязи спасаться на извощикѣ: это стоитъ денегъ — а ихъ немного. Спасибо, что ты мнѣ далъ двѣсти рублей, безъ нихъ я бы пропалъ, да теперь еще незнаю какъ устроюсь — покупаю Казанскую тѣлегу и немного останется капитала — развѣ пока здѣсь подойдутъ капиталы срочные. — Ни Артамонъ, 24 ни Вадковской 25 не получили денегъ — я увѣренъ былъ, что мы ихъ найдемъ въ Иркутскъ для погашенія долговъ, въ которыхъ я какъ будто участвую. Странное дѣло! — Ксенофонтъ желаетъ, чтобы я попросилъ о перемѣщеніи его изъ канцеляріи въ классы, гдѣ онъ хочетъ учиться, чтобы имѣть надежду на дальнѣйшую дорогу. Мнѣ кажется онъ справедливъ, но я не — хочу безъ твоего согласія начать дѣйствовать; если ты согласенъ, напиши объ этомъ къ Марьѣ Николаевнѣ, а я ее предварю на всякой случай. — Если не хочешь говорить оффиціально, обратись къ Герасиму, а онъ къ отцу Василью. — Сдѣлай дружбу, увѣдомь Глѣбова, 26 что Мухановъ 27 постоянно въ Братскомъ острогѣ. — Я обѣщалъ несчастному жителю Кабанска написать прямо, но истинно незнаю, что ему сказать, кромъ этого увѣдомленія. На счетъ возможности уплатить его долгъ 500 р. я незнаю никакого средства: всѣ безъ денегъ. Къ тому же Трубецкой въ Чертовкинѣ ему далъ 200 рублей. — Нестану, другъ Оболенской, передавать тебѣ впечатленіе, которое на меня произвелъ Глѣбовъ, это невыразимо жестоко: главное мнгѣ калюется, что онъ никакъ нехочетъ выйти изъ бездны, въ которую погрязъ. Все гаки совѣтуй ему какъ нибудь перебраться къ Муханову, его присутствіе въ Кабанскомъ нисколько не прибавляетъ возможности уплатить долгъ: можетъ быть Мухановъ найдетъ средство его удовлетворить. — Поджіо и всѣ наши тебе сердечно кланяются. Ты, я думаю, шутишь, говоря, что я представилъ Топоркова въ урядники — это физически невозможно, какъ ты самъ согласишься, подумавши минуту. Вечеромъ еще поболтаю съ тобой.

17 августа. Вчера вечеромъ поздо возвратился домой, не успѣлъ сказать тебе, любезный другъ, слова. Былъ у Преосвященнаго, онъ обѣщалъ освободить Іакинфа, но ненаверное. — Просидѣлъ у Юшневскихъ 28 вечеръ. Днемъ сдѣлалъ покупку, Казанскую тѣлегу за 125 рублей — кажется она довезетъ меня благополучно съ моимъ хламомъ. Можетъ быть можно бы и дешевле пріискать колесницу, но тоска ходить — все вниманіе обращено на карманъ, приходящій въ пустоту. — Сегодня послѣ обѣда отправляюсь погостить и полечить ногу въ Урикъ, тамъ останусь дней десять и 1-го Сентября въ путь. Пора, другъ Оболенской, обнять тебя — до другаго письма: не знаю удасться ли написать къ тебѣ прежде Красноярска. Будь здоровъ — скажи мнѣ побольше о себѣ — и обо всемъ что у тебя дѣлается. У меня голова кругомъ идетъ, немогу еще привыкнуть къ безказематной жизни. Наконецъ финансы требуютъ скорѣйшаго выѣзда изъ города — что день, то расходъ, — трудно, братъ, намъ справляться съ практической жизнію, мы совершенно отъ нее отстали. Прощай — разбирай какъ умѣешь мою нескладицу — мнѣ бы лучше было съ тобой говорить, нежели переписываться. Чтожъ дѣлать, такъ судьбѣ угодно, а наше дѣло умѣть съ нею мириться. — Надѣюсь что у тебя на душѣ все благополучно. Нётерпѣливо жду извѣстія отъ тебя съ мѣста. — Поджіо недоволенъ Усть-Кудой — и домъ и все ему ненравится. Денежныя дѣла въ плохомъ состояніи. Тоска объ этомъ говорить. — Прощай, другъ — сердечно жму тебѣ руку. —

Ребиндеръ и Казимирской 29 назначены въ корпусъ жандармовъ. — Барановъ 30 еще неполучилъ назначенія. Гр[игорій] Мак[симовичъ] 31 думаетъ быть окружнымъ и кажется оба довольны. Всѣ они отправились въ Петербургъ. Дорогой на лодкѣ, мы ими были довольны всѣми.

Пусть Глѣбовъ извинитъ, что я къ нему непишу прямо, хотя и обѣщалъ. Совѣтуй ему перепроситься въ Братской острогъ, ты можетъ быть съ нимъ увидишься. — Говори мнѣ о своихъ родныхъ, я тебѣ также буду писать о домашнихъ.

1 Трубецкая, жена декабриста, только что, по отбытии срока каторги, поселенного в с. Оёке, близь Иркутска.

2 Андрей Васильевич Пятницкий, состоявший в должности Иркутского гражданского губернатора.

3 Сын Трубецких, вскоре умерший (см. в следующем письме).

4 Александр Викторович Поджію, но отбытии каторги, только что поселившийся в с. Усть-Кудинском, близь Иркутска, где с сентября 1834 г. проживал его старшій брат Иосиф Викторович, декабрист IV разряда.

5 Декабристом.

6 Григорий Максимович Ребнндер (ум.1849), комендант Петровского Завода после С. Р. Лопарского. О нем см. в сборнике Пушкинского Дома «Декабристы», М. 1926, стр. 210.

7 Я. Д. Казимирский.

8 Штабс-капитан, адъютант Ребиндера.

9 Т.-е. на озере Байкале, которое сибиряки называют морем.

10 А. Бибикова в Воспоминаниях своих («Изъ семейной хроники» — «Ист. Вѣстн.» 1916 г., № 11, стр. 416, 417) пишет про эту Каролину Карловну и про своего прадеда Н. М. Муравьева: «Никита Михайловичъ былъ поселенъ въ мѣстечкѣ Урикѣ… Въ домѣ была еще нѣмка, гувернантка бабушки, Каролина Карловна, присланная ей ея бабкой послѣ смерти матери. Екатерина Ѳедоровна не имѣла большой возможности выбирать: мало кто рѣшился бы въ то время ѣхать изъ Москвы въ Сибирь, и нѣмка оказалась отвратительное существо, такъ что бѣдной бабушкѣ пришлось много отъ нея вынести. Пріѣхавъ въ Сибирь, эта особа влюбилась въ Никиту Михайловича и всячески старалась привлечь его вниманіе, надѣясь, что онъ въ концѣ концовъ на ней женится. Но тотъ даже не замѣчалъ ни ея, ни ея продѣлокъ, всецѣло поглощенный своимъ горемъ, и она всю досаду и злобу за свои неудачи вымѣщала на бабушкѣ. Она ее всячески преслѣдовала, щипала и тиранила… Но бабушка, которой было всего девять лѣтъ, потихоньку плакала, скрывая свои мученія отъ отца.

… Когда скончался H. М., гувернантка ея, жившая и воспитывавшая ее со смерти матери, отравилась, и бабушка осталась совершенно одна».

11 Нонушка — дочь Никиты Михайловича Муравьева; о ней см. в сборнике Пушкинского Дома «Декабристы», стр. 213.

12 Т.-е. княгиня М. Н. Волконская, рожд. Раевская, жена декабриста, с сыном Михаилом Сергеевичем (впоследствии товарищ министра народного просвещения и член Государственного Совета).

13 Т.-е. к жившему там на поселении с 1836 г. декабристу Никите Михайловичу Муравьеву, в 1832 г. овдовевшему.

14 Юшневские жили в дер. Кузьминской (Кузьмихе), близь Иркутска.

15 А. З. Муравьев поселен был в с. Елани, Бадайской волости Иркутской губернии.

16 Лицейскій товарищ Пущина, Иван Васильевич Малиновский, был женат на сестре Пущина — Марье Ивановне.

17 Плац-адъютант в Петровском Заводе, где содержались декабристы до 1839 г.; в 1837 г. он привез им из Петербурга в Петровский Завод известие о смерти Пушкина, на отпевании которого был лично.

18 Т.-е. декабриста А. Е. Розена, незадолго до того уволенного в отставку после двухлетней службы на Кавказе, в одном из линейных батальонов.

19 Балаганского? О нем и его семье см. в Записках И. И. Горбачевского, под ред. Б. Е. Сыроечковского, М. 1925.

20 Нил Исакович, с апреля 1838 г. — епископ, а с апреля 1840 до дек.1833 г. — архиепископ Иркутский; умер 21 июня 1874.

21 Александр Лукич Кучевский, отбывший заключение в Петровском Заводе вместе с декабристами, но сосланный туда по уголовному делу; о нем см. сборник Пушкинского Дома «Декабристы», М. 1925, стр. 226—227, и ниже, стр. 64.

22 Декабрист.

23 Известный богач, Иркутский 1-й гильдии купец, почетный гражданин, золотопромышленник, учредитель и попечитель Сиропитательного Дома Елисаветы Медведниковой и частного при оном Банка — Иван Логгинович Медведников (род. 9 ноября 1807, ум. 1 сентября 1889, погребен в Москве, в Спасо-Андроньевом монастыре), впоследствии коммерции советник и почетный гражданин г. Иркутска. Его вдова, Александра Ксенофонтовна (ум. 23 ноября 1899, 65 лет), дочь известного Иркутского богача и городского головы, купца Ксенофонта Михайловича Сибирякова («Русск. Арх.» 1885 г., кн. III, стр. 563), оставила на дела благотворения и просвещения свыше 5 миллионов рублей: 1 миллион на устройство в Москве больницы для неизлечимых, 600.000 р. на приют для идиотов и эпилептиков в Москве, 300.000 р. на богадельню для 60 стариков и старух, 50.000 р. Московскому Университету, 100.000 р. бедным, 500.000 р. на больницу для хроников в Иркутске и т. д., и т. д. («Русск. Вѣдом.» 1899 г., № 326). О Медведниковском Банке и о его основателе см. книгу А. А. Попова: «Банк Сиро — питательного Дома Е. Медведниковой в Иркутске», 2 тома, М., s. а.

24 Муравьев.

25 Декабрист; о нем см. в сборнике Пушкинского Дома «Декабристы».

26 Декабрист; жил в с. Кабанском, Верхнеудинского округа Иркутской губернии.

27 Декабрист.

28 Декабрист и его жена.

29 Яков Дмитриевич Казимирский, плац-майор сперва в Чите, а потом в Петровском Заводе, впоследствии генерал-майор (с 26 ноября 1852 г.), и. д. начальника 8 Округа корпуса жандармов, в Иркутске и в Омске. Он пользовался доверием и даже любовью декабристов. По словам М. А. Бестужева, это был «человѣкъ въ полномъ смыслѣ открыто благородный и заслужилъ всеобщую приязнь, несмотря на свои голубой мундиръ», — «честный, прямой и благородный человѣкъ, и всѣ его любили и уважали» (Воспоминанія бр. Бестужевыхъ, изд. Огней, стр. 220 и 277). В конце 1850-х годов с ним познакомился в Петербурге, в доме его племянницы, известной пианистки Ад. Льв. Спасской, М. И. Семевский, который тоже свидетельствует, что Казимирский был «добрѣйшій, благороднѣйшей души человѣкъ. Надо было слышать, съ какимъ глубокимъ уваженіемъ и любовью вспоминалъ онъ о нравственных качествахъ декабристовъ, обитателей остроговъ Читы и затѣмъ Петровска, ввѣренныхъ его и Лепарскаго надзору» («Русск. Стар.» 1888 г., № 4, стр. 17, прпмеч.). Три дружеских письма Казимирскаго к кн. Е. П. Оболенскому, 1859 г., из Омска, напечатаны в «Русск. Стар.» 1901 г., № 2, стр. 444—449.

30 См. выше, стр. 6.

31 Ребиндер.

2.

Помета: Получ[ено]: 11 окт[я6ря].

Отв[ѣчено]: 25-го окт[ября].

№ 1.

Иркутскъ. 2-го Сентября 1839.

Любезный другъ Евгеній, вчера получилъ добрый твой листокъ отъ 7-го Августа. Не стану благодарить тебя за снисходительную твою дружбу ко мнѣ: она нась утѣшала обоихъ и будетъ утѣшать въ разлукѣ неизбѣжной; мы чувствами соединюсь твой востокъ съ моимъ западомъ и станемъ какъ можно чаще навѣщать другъ друга письмами. Ты теперь уже вѣрно получилъ мое письмо къ тебѣ, написанное по приѣздѣ, хочу сказать нѣсколько словъ наканунѣ выѣзда. Завтра сажусь въ Казанскую тѣлегу и отправляюсь въ Туринскъ. Грустно удаляться отъ тебя и отъ нѣкоторыхъ близкихъ. Надѣюсь на помощь Божію: какъ иибудь устроюсь на новомъ мѣстѣ. Ты подробно будешь знать о моемъ существованіи: оно доляшо быть достойно нашего положенія; это убѣжденіе даетъ силы, необходимыя въ трудномъ нашемъ поприщѣ. — Душевно радъ, что ты довольнѣе Етанной, нежели я ожидалъ; но всетаки нехочу думать, чтобъ ты долженъ былъ тамъ оставаться. Далеко отъ всѣхъ и какъ то самое мѣсто наводнтъ на меня тоску; когда мы съ Поджіо ѣхали изъ Верхнеудинска, я съ грустію сердечною взглянулъ на поворотъ въ ту долину, куда ты черезъ нѣсколько дней послѣ долженъ былъ скрыться. Въ душѣ увѣренъ, что тебѣ, съ твоими правилами и съ твоей невзыскательностію, вездѣ будетъ хорошо, между тѣмъ немогу убѣжать отъ мрачнаго впечатлѣнія отъ мрачнаго твоего уголка. Немогу съ тобой согласиться на счетъ твоего хозяйственнаго намѣренія: земледѣліе не можетъ вознаградить твоихъ трудовъ, по всѣмъ опытамъ, которые я вижу здѣсь у нашихъ, въ Урикѣ. Впрочемъ ты можешь быть увѣренъ, что я тебѣ желаю всего, что можетъ сколько нибудь тебя утѣшить и занять. Прошу говорить мнѣ много о твоихъ хозяйственныхъ занятіяхъ—хочется знать какъ проходятъ у тебя минуты, не только дни. Мы такъ близко всегда жили другъ отъ друга, что хотѣлось бы теперь попасть въ 14 Номеръ1 къ доброму сосѣду. Вчера былъ въ Разводной у Якубовича:2 домикъ чистенькой, хозяева добрые. Онъ меня дружелюбно угостилъ чудесной ухой и дичью своей охоты. Вечеромъ погрустилъ съ Трубецкими: они потеряли въ 9-ть часовъ Володю. Безъ надежды страдалъ малютка пять дней — и наконецъ страданья его кончились. Мать безропотно груститъ. Сегодня буду у нихъ, завтра разстанусь съ ними совсѣмъ. Пиши къ нимъ и къ Якубовичу; онъ ни строчки не получилъ ни отъ кого. Въ Урикѣ всѣ тебя обнимаютъ дружески. Давыдовы 3 уѣхали 29 числа. — Я надѣюсь ихъ догнать до Красноярска. Всѣ наши разъѣхались по мѣстамъ. Послѣ меня останутся только Трубецкіе и тѣ теперь не замедлятъ доплыть до Оёка. Извини, добрый мой Евгеній, что съ такимъ безпорядкомъ съ тобою бесѣдую. Тороплюсь, надобно укладывать чемоданъ и разный вздоръ; ты знаешь какъ мнѣ это скучно. Нѣтъ тебя, вѣчнаго моего помошника. — Забылъ было сказать тебѣ адресъ Розена: близь Ревеля мыза Ментакъ. Къ нему еще неписалъ. Въ безпорядкѣ поговорилъ только со всѣми родными по одиночкѣ и точно немогу еще притти въ должный порядокъ. Столько впечатлѣній въ послѣдній мѣсяцъ, что нѣтъ возможности успокоиться душою. Сей часъ писалъ къ Annette 4 и поговорилъ ей о тебѣ; рѣшись къ ней написать, ты ее порадуешь истинно. — До отъѣзда увижу Ксенофонта, что найдешь нужнымъ сдѣлать для него на счетъ ученія, пиши прямо къ Марьѣ Николаевнѣ: 5 она знаетъ и все устроитъ. Грустно мнѣ съ ними разлучаться: эти дни опять сжились вмѣстѣ. Прощай — другъ — крѣпко жму тебѣ руку: безъ объясненій люблю тебя.

Старый вѣрный твой другъ И. Пущинъ.

Ал[ександръ] Поджіо здоровъ, привѣтствуетъ тебя: устраиваетъ себѣ уголокъ въ домѣ брата. 6 Приласкай за насъ Болега: 7 я радъ, что онъ у тебя. —

Обо всѣхъ нашихъ здѣшнихъ товарищахъ друзьяхъ на досугѣ поговорю тебѣ.

1 В каземате под № 14 жил Оболенский в Петровском Заводе.

2 Декабриста.

3 Декабрист с семьей; они ехали на поселение в Красноярск.

4 Сестра И. И. Пущина — девица Анна Ивановна, поддерживавшая с братом постоянное общение.

5 Волконской.

6 См. выше, стр. 6.

7 Собака Оболенского.

3.

Помета: Получ[ено]: Генв[аря] 10-го 1840-ro года.

Отв[ѣчено]: Фев[раля] 9-го 1840-го года.

№ 2.

Туринскъ.18-го Октября 1839.

Вчера въ полночь я прибылъ въ Туринскъ. Сегодня же хочу начать бесѣду мою, другъ Оболенской. Много впечатленій перебывало въ знакомомъ тебе сердце, съ тѣхъ поръ какъ мы съ тобою обнялись на разлуку въ Верхнеудинске. Удаляясь отъ тебя, я более и более чувствовалъ всю тяжесть этой скорбной минуты. Ты мнѣ поверишь, любезный другъ, испытывая въ себе мое чувство. — Изъ Иркутска я къ тебе писалъ; ты верно давно получилъ этотъ Листокъ, въ которомъ сколько нибудь узналъ меня. Простившись тамъ съ добрыми нашими товарищами — друзьями, я отправился 5-го Сентября утромъ въ дальній мой путь. Небуду темъ дальнимъ путемъ вести тебя — скажу только словечко про нашихъ, съ которыми удалось увидиться. Въ Красноярске первый привалъ: Пушкинъ,1 Митьковъ2 и Спиридовъ2 радушно приняли меня — у нихъ отдохнулъ телесно после ужасно дурной дороги, а душевно нашелъ отраду, въ старомъ дружескомъ кругу. Павелъ Сергеевичь 1 обещалъ непременно написать тебе, после нашего свиданія. Мы какъ будто съ нимъ неразставались: добрый, почтенный человекъ во всемъ смысле слова. Брата его больнаго я не видалъ. Съ некотораго времени, онъ опять в больнице; небыло возможности оставить его на свободе. Ты можешь себе представить милльонъ вопросовъ, ответовъ, прерываемыхъ разсказовъ, воспоминаній вечныхъ, съ которыми сроднилось все наше существованіе — все это было — и радостно и грустно: опять разлука! — Поѣхалъ дальше. — Давыдовыхъ 3 перегналъ близъ Нижнеудинска, въ Красноярске не дождался. Они съ детьми медленно ехали, а я, несмотря на грязь, дождь и снегъ иногда, все подвигался на тряской своей колеснице. Митьковъ жившій своимъ домомъ, хозяиномъ совершеннымъ — все по часамъ и все въ порядкѣ. Кормилъ насъ обѣдомъ — все время мы были почти неразлучны, я останавливался у Спиридова, онъ еще не совсѣмъ устроился, но надѣется, что ему въ Красноярскѣ будетъ хорошо. Въ бесѣдахъ нашихъ, мы все возвращались къ прошедшему…4 Въ Омскѣ дружеское свиданіе со Степаномъ Михайловичемъ.5 Послѣ ужасной, безконечной разлуки не было конца разговорамъ — онъ теперь занимаетъ хорошее мѣсто, но трудно ему бѣдному бороться со зломъ, котораго на землѣ очень, очень много. Непремѣнно просилъ дружески обнять тебя: онъ почти неперемѣнился, таже спокойная, веселая наружность; кой-гдѣ проглядываетъ бѣлый волосъ, но видъ еще молодъ. Жалуется на прежніе свои недуги, а я его увѣряю, что онъ совершенно здоровъ. Трудится сколько можетъ и чрезвычайно полезенъ. Въ Тобольскѣ я у Фонвизиныхъ6 какъ родной. Тутъ я нашелъ твое письмо отъ 5-го Сентября. Спасибо тебѣ, любезный другъ, что ты меня такъ безкорыстно надѣляешь добрыми твоими письмами. Извини, что до сихъ поръ неписалъ къ тебѣ. Вѣрь, что мыслію гораздо чаще съ тобой, нежели съ перомъ въ рукахъ: ты одинъ изъ немногихъ, съ которымъ я всегда вмѣстѣ. Рано утромъ пишу тебѣ эти бредни, изъ которыхъ ты увидишь умственный мой теперешній безпорядокъ. Съ самаго выѣзда изъ Петровскаго все еще немогу войти въ себя. Ты небудешь искать сочиненія въ моихъ листкахъ, потому говорю тебѣ все, что попадется. Приведи въ порядокъ, какъ знаешь. Покамѣстъ прощай, сей часъ прибѣжалъ Басаргинъ. 7

23-го. Приѣхавши ночью я нехотѣлъ будить женатыхъ людей — здѣшнихъ нашихъ товарищей. Остановился на отводной квартирѣ. Ты долженъ знать, что и Басаргинъ съ Августа мѣсяца семьянинъ: женился на дѣвушкѣ 18-ти лѣтъ — Марьѣ Алексѣевнѣ7 Мавриной, дочери служившаго здѣсь офицера Инвалидной Команды. Та самая, о которой намъ еще въ Петровскомъ говорили. Она его любитъ, уважаетъ, а онъ надѣется сдѣлать счастіе молодой своей жены.9 Дай Богъ въ добрый часъ! — Въ эти дни я былъ у нихъ насколько разъ. — Вслѣдъ за Басаргинымъ явился ко мнѣ Ивашевъ,10 потащилъ къ себѣ: Камилла Петровна11 необыкновенно добра и встрѣтила меня какъ брата. Познакомился съ почтенной ея матушкой и понимаю какъ утѣшительно ихъ соединеніе. Былъ у Анненковыхъ,12 всѣ у нихъ теперь здоровы. — Мужья часто меня навѣшаютъ. — Я вижу, ты спрашиваешь, чтожъ городъ? чтожъ ты изъ себя дѣлаешь? и пр. и пр. — Про себя скажу тебѣ, что я вчера перебрался на наемную квартиру, къ одной бѣдной пожилой вдовѣ, которая съ семействомъ своимъ скоро выѣзжаетъ отсюда въ Тобольскъ. Домъ мой одинъ изъ самыхъ древнихъ въ Туринскѣ и я еще незнаю будетъ ли это постояннымъ моимъ жилищемъ. У меня три комнаты — въ дверяхъ надобно нагибаться — это тоска, часто стукаюсь лбомъ для развлеченія. Нанялъ помѣсячно юношу пятнадцати лѣтъ, который моим ъ начальникомъ Штаба, и старуху, которая варитъ мнѣ кашу. Сегодня первый разъ обѣдалъ дома — она хорошо меня накормила, можетъ быть потому, что при этой операціи быль надзоръ хозяина. Вообще ты издали можешь видѣть какъ я глупъ въ отношеніи всѣхъ этихъ хлопотъ. Невольно ищу Горбачевского 13 и Грузина. Здѣсь необыкновенно все дешево — и у меня прихотей мало — лишь бы было чисто приготовлено. Вѣроятно со временемъ все уладится. До сихъ порч" еще неумѣю тебѣ сказать какъ я это все найду. Сердце какъ-то сжато. Городъ хуже нежели я ожидалъ, можетъ быть потому что еще его незнаю. Товарищи довольны своей судьбой, — мы, т. е. Анненковъ и я не совсѣмъ съ ними согласны. Къ тому же на другой день моего приѣзда выпалъ снѣгъ и безпрерывный осенній вѣтеръ — эта погода не располагаетъ къ благосклонному воззрѣнію на окружающіе предметы. — Увидимъ, что будетъ дальше — ты все это узнаешь, я тебѣ буду откровенно говорить. Здоровье мое хорошо: вѣроятно дорога мнѣ сдѣлала пользу — я въ Иркутскѣ часто чувствовалъ приливъ крови къ головѣ и старинная пѣснь возвращалась — біеніе. Теперь этого покамѣстъ нѣтъ. Въ образѣ жизни моей принята новая система, какъ можно больше ходить и не пить водки передъ обѣдомъ — послѣдняя статья въ дѣйствіи съ выѣзда изъ Урика. Я нашелъ, что такъ мнѣ гораздо лучше и навсегда отказываюсь умножать откупной доходъ. Ты вѣрно похвалишь мое намѣреніе, хотя по общимъ правиламъ принято, что водка необходима для желудка молодыхъ людей нашихъ лѣтъ. Я убѣдился въ противномъ, поддерживаю его стаканомъ кваса, который здѣсь вообще вездѣ хорошъ и вкусенъ. На счетъ журналовъ здѣсь бѣдность, я нашелъ только «Reviie étrangère» и Петерб[ургскія] газеты: эту статью по возможности мы приведемъ въ порядокъ. — Изъ дому я получаю письма попрежнему — отъ Annette и въ Омскѣ имѣлъ листокъ — она адрессовала Генералъ Губернатору — на тотъ разъ я былъ доволенъ, а теперь покамѣстъ замедляется полученіе здѣсь. Я къ нимъ писалъ изъ Красноярска и Тобольска. У брата Николая14 родился сынъ Иванъ — онъ въ восхищеніи и я вмѣстѣ съ нимъ. Марья Яковлевна 15 также часто пишетъ, жаль, что ты, любезный другъ, не можешь мнѣ сказать того же. Мнѣ грустно было отъ тебя узнать, что ты на первыхъ порахъ тяжелаго уединенія оставался безъ обыкновенныхъ извѣстій отъ твоихъ. Не хочу думать, чтобъ это до сихъ поръ продолжалось и чтобы Константинъ 16 пересталъ быть точнымъ въ исполненіи твоихъ порученій. Сегодня пора кончить — до отправленія почты еще прибавлю словечко — милльонъ писемъ въ эти дни пишу. Имѣй терпѣнье читать этотъ вздоръ.