О "Холстомере"

О повести «Холстомер» и об иллюстрациях к ней

Яков Иванович Бутович (1881—1937) — коннозаводчик и коллекционер картин на конные сюжеты. Собрание, составленное им у себя в Прилепах под Тулой, было Бутовичем передано Советскому государству и положило основу Музею коневодства, находящемуся ныне в Тимирязевской сельскохозяйственной академии в Москве. Картинная галерея музея имеет как специальную, так и художественную ценность: работы Серова, Клодта, Лансере, Сверчкова, Петра Соколова, Савицкого и др.

Назначенный хранителем галереи, Я. И. Бутович написал в 1923—1924 годах два обширных труда — биографии художников, представленных в его собрании, и «Коннозаводские портреты Н. Е. Сверчкова». Материалы из этих рукописей использовались в искусствоведческой литературе. Текст самого Бутовича непосредственно не публиковался.

Обосновавшись около 1909 года в Прилепах (12 верст от Ясной Поляны), Бутович познакомился с А. Л. Толстым, Т. Л. Толстой-Сухотиной и вообще со многими людьми толстовского окружения. Знакомство Бутовича с самим Толстым осталось формальным, дальнейшему сближению могла препятствовать репутация Бутовича, человека незаурядного, исключительно знавшего свое дело, но в то же время склонного к авантюризму. Темная ипподромная история, положенная Куприным в основу рассказа «Изумруд», связана с отцом и братом Бутовича, также коннозаводчиками из Каспер-Николаевского уезда Херсонской губернии. «Херсонский помещик» Я. И Бутович вполне был бы уместен среди гоголевских персонажей, сочетая в себе по-ноздревски и даровитость, и удаль, и неразборчивость в средствах. Фигура заметная, но не случайно упоминается в «Театральном романе» М. Булгакова, рисующем Москву 1920-х годов, когда, будучи членом Государственного управления коннозаводства (Гукон), Бутович пользовался известностью и за пределами круга конников. Вероятно, он, «бывший помещик, ныне директор музея», подразумевается в романе Пантелеймона Романова «Три пары шелковых чулок» («Товарищ Кисляков»). Черты Я. И. Бутовича, в частности его слог, манера говорить и писать, приданы коннозаводчику Бурмину из повести Петра Ширяева «Внук Тальони».

Разбор «Холстомера», составленный Бутовичем, интересен в ряде отношений. Он содержит мемуарные сведения о Толстом, неизвестные из других источников. Вместе с тем это как бы живой кусок быта, описанного Толстым, в особенности во всем, что связано с Никитой Серпуховским, которому Бутович типологически родствен. Наконец, мнение Бутовича, авторитета в коннозаводстве, подтверждает важность для творческой работы Толстого специальной осведомленности в предмете, которая характерна для Толстого и в обращении к истории, военному делу, сельскому хозяйству, судопроизводству и т. п. Важен при этом метод ознакомления Толстого со специфической сферой.

С. Л. Толстой свидетельствует, что его отец «ни разу в жизни не был на скачках». По словам С. А. Стахович, Толстой «любил лошадей и, как говорится, понимал и них, но заводского дела не знал». С. А. Стахович рассказывает также, что существовал список «Холстомера», который Толстой давал читать знакомым коннозаводникам, а те делали на рукописи свои заметки. Некоторые из них Толстой принял и оставил в тексте повести.

Рукопись Я. Н. Бутовича хранится в архиве Музея коневодства ТСХА.

Д. Урнов

О «ХОЛСТОМЕРЕ»

(Из «Коннозаводских портретов» Я. И. Бутовича)

…Упомяну еще о большой картине Сверчкова «Холстомер» (по одноименному рассказу Л. Н. Толстого), написанной также в 1891 году и имеющей, на наш взгляд, тесную связь с его коннозаводскими портретами. История Холстомера, как она передана нам Толстым в его повести, настолько интересна, что мы позволим себе здесь возможно подробнее остановиться на этом рассказе, приведем еще нигде не опубликованные сведения о М. А. Стаховиче, которым, собственно говоря, и был задуман сюжет этой повести, рассмотрим все имеющиеся в нашем распоряжении данные о происхождении и жизни Холстомера и постараемся ответить на вопрос, действительно ли существовала когда-либо эта лошадь или же это миф, легенда, как полагают некоторые иппологи.

Имя известных коннозаводчиков Стаховичей теснейшим образом связано с именем Холстомера: А. А. Стахович в своей молодости заинтересовался рассказами старых коннозаводчиков о необыкновенной резвости Холстомера, пробегавшего 200 сажен в 30 секунд, еще в начале 80-х годов в Москве, на известном шабловском бегу, устроенном для своих рысаков еще гр. А. Г. Орловым-Чесменским. Так как лошади с именем Холстомер никогда не было в Хреновом, то Стаховичу лишь после долгих изысканий и расспросов стариков удалось установить, что Холстомер было не имя, а кличка, под которой скрывался знаменитый Мужик 1-й. Эту кличку (Холстомер) дал Мужику 1-му за его длинный и просторный ход — словно холсты меряет — сам гр. А. Г. Орлов-Чесменский. Результатами своих изысканий А. А. Стахович поделился с своим братом Михаилом Александровичем, который задумал написать повесть: «Похождения пегого мерина», и сообщил ее план А. А. Стаховичу.

М. А. Стахович — автор известных пьес «Ночное», рассказа «Наездники» и стихотворения «Песнь табунщика» — вскоре после этого разработал ее сюжет, и А. А. Стахович после трагической смерти брата передал, вернее, рассказал Толстому ее содержание, как себе представил таковое его покойный брат, и Толстой впоследствии воспользовался сюжетом и написал своего бессмертного «Холстомера».

В своем месте мы подробно будем говорить о том, как А. А. Стаховичу удалось заинтересовать Толстого, а теперь перейдем к трагической гибели М. А. Стаховича и скажем о том, как было совершено и как было раскрыто это дерзкое преступление. М. А. Стахович был елецким предводителем дворянства, почти безвыездно жил в своей любимой Польне, но жил несколько уединенно и обособленно: не держал повара, а пробавлялся холодными закусками, обходился почти без прислуги. Эта уединенность и оказалась причиной его трагической смерти. Как-то осенью, когда еще была сухая погода и дорога, он получил крупную сумму денег за проданную пшеницу и в тот же день был задушен и брошен в колодезь, приблизительно между двумя и четырьмя часами дня. Подозрение пало на бурмистра и конторщика, но они доказали свою непричастность тем, что в день убийства в четыре часа дня их видели в одном трактире в городе Задонске, где они вели с местными купцами переговоры о продаже партии хлеба. Таким образом, их алиби было установлено, и виновники убийства не найдены. Прошло около года — А. А. Стахович не мог примириться с мыслью, что преступники гуляют на свободе, и предпринял ряд шагов, дабы раскрыть преступление и найти убийц. Пользуясь своими большими связями и знакомством в Петербурге, он добился того, что Министерство юстиции приняло участие в этом деле и командировало в Елец и Польну одного из своих молодых следователей. Молодой человек был талантлив, энергичен и честолюбив — страшно хотелось ему отличиться, раскрыть преступление, и он сделал для этого все, что было в его силах. Однако все его поиски были тщетны, и, потеряв наконец всякую надежду, он решил вернуться обратно в Петербург. Молодой человек отличался религиозностью и перед своим отъездом решил съездить помолиться к Тихону Задонскому, заказав хорошую тройку. Ранним погожим утром вышел он на крыльцо поповской гостиницы в Ельце, в самом безнадежном настроении духа, и не думал, не гадал, что всего лишь через несколько часов нити преступления будут в его руках и он уличит преступников и блестяще закончит свою командировку.

У подъезда стояла разномастная тройка поджарых лошадей, и следователь уселся в тарантасе, и тройка тронулась в путь. В городе и слободою лошади шли вяло, разминались и ничем не обращали на себя внимания седока. Но, отъехав верст пять-шесть, начали оживляться, вздергивать головами и просить вожжей. Ямщик гикнул, подобрал вожжи, и тройка птицей понеслась по ровному Задонскому шоссе и все прибавляла ходу, на ровном месте тарантас стало закидывать, и колокольчик замер под дугой, от резкой езды захватывало дух и замирало сердце… Вот показался крутой спуск к реке, вдали виднеется мостик, и ямщик свистнул, и тройка перешла сразу и покорно на свой трясущий, спокойный машок. «Ну, брат, ты и мастер», — не удержался и похвалил следователь ямщика. «Да что, барин, лошади не те: в прошлом году мы бы поехали не так, вот была у меня тройка, птицы — не лошади. Позарился я на деньги, да вот об эту самую пору и загнал коренника и правую пристяжку — уцелела вот только она, — и ямщик указал кнутом на левую пристяжную лошадь. — И случилось то на этом самом тракту. Только еще подальше от города так верст на двенадцать. Подрядили меня двое, чтобы их доставить за два часа в Задонск за семь катерин, и наказали ждать у дуба в Польненском лесу, после обеда к двум часам. Пришли, сели. „Пошел, делай!“ И я бросился наперерез на Задонский тракт и так ехал, так делал, что раньше четырех и доставил их в Задонск. Они, вишь, продали пшеницу задонским купцам и должны были ответ дать до четырех часов, а то им была большая неустойка. Да, деньги, конечно, большие, да еще и на чай дали. Да что деньги, лошадей жаль — таких уж больше не добуду!!»

Тройка опять, тронула ходом, а ездок не знал, что он, грезит или же действительно сидит в тарантасе и едет к пресвятому Тихону на поклонение. Чуть было не крикнул ямщику: «Стой, пошел назад в Елец!». Но сердце подсказало другое: «В Задонск, помолись и поблагодари угодника». Слова замерли на устах, и следователь продолжал свой путь. Часа через два благополучно прибыли в Задонск, следователь горячо помолился перед мощами угодника и на другой день не торопясь вернулся в Елец — и прямо к прокурору. Ямщика немедленно задержали, допросили, поехали в Польну — он показал дуб, где ждал. Туда привели бурмистра и конторщика. «Они, они вот эти ездочки-то мои», — воскликнул ямщик. «Ездочки», по принятому обычаю, пали на колени и во всем признались. Так было раскрыто это таинственное преступление, долго волновавшее не только Елецкий уезд, но и всю Россию, и убийство Стаховича было отмщено.

М. А. Стахович был старшим братом А. А. Стаховича, он положил основание знаменитому впоследствии польненскому заводу и принадлежал к талантливой фамилии Стаховичей, давшей не одного выдающегося государственного и общественного деятеля и немало потрудившейся на коннозаводском поприще. Он очень рано окончил Московский университет, после чего сейчас же уехал за границу, где слушал, преимущественно в Германии, знаменитых профессоров того времени. Вернувшись в Россию, Стахович вращался в литературных кругах и был близок и хорош с Тургеневым, Аксаковым и некоторыми другими. Он был также своим человеком среди славянофилов и принимал участие в кружке Хомякова и Киреевского. Стахович всей душой был предан делу освобождения крестьян от крепостной зависимости…

М. А. Стахович сам хорошо владел пером и был не чужд литературных занятий, он написал немало стихов и несколько пьес и рассказов, которые и были в свое время напечатаны. Его муза имела преимущественно лирическое направление, и среди его стихов есть очень талантливые и удачные. Стахович собрал также много народных песен, которые он лично переложил на музыку. Наибольшей популярностью среди его литературных произведений пользуется «Ночное» — пьеса, которая по настоящее время не сходит с репертуара театров. Нам известно, что он также написал театральную пьесу из жизни Лебедянских бегов, озаглавленную «Наездники», и мы читали ее когда-то в Польне в рукописи. Напечатана ли была эта пьеса или нет, мы сейчас хорошо не помним. Перу Стаховича принадлежит также и несколько научно-исторических исследований, из которых обращает на себя особое внимание его работа «История, этнография и статистика Елецкого уезда».

Часть зимы Стахович жил в Петербурге и Москве (на государственной службе он не состоял), но душа его больше лежала к деревне, где он и проводил значительную часть года. Стахович был типичным народником в лучшем смысле этого слова, он любил народ, многих своих крепостных он пустил на волю и вообще был в высокой степени гуманен с крепостными. Народу он посвятил много своих песен и стихов. Михаил Александрович сам вел хозяйство, направляя его на поднятие не только своего благосостояния, но и благосостояния своих крестьян, которые не могли это не сознавать, а потому не только ценили, но в уважали его. Мы уже указали, что он вел в деревне простой, хотя и несколько замкнутый образ жизни, но тем не менее соседи-помещики нередко посещали его. Местное дворянство очень ценило Стаховича. В доказательство чего достаточно привести хотя бы следующий факт: во время Крымской кампании, когда, как везде, значительная часть дворян Елецкого уезда была призвана в ополчение, то Стаховича дворянство единогласно избрало уездным предводителем, несмотря на его сравнительную молодость и либеральный образ мыслей. Местный губернатор несколько отрицательно отнесся к этому избранию, но дворянство просило утвердить своего избранника, говоря, что тогда они будут уверены, что семьи их останутся на попечении надежного и верного человека.

В коннозаводском отношении М. А. Стахович не вполне определившаяся величина, так как он слишком недолго занимался этим делом, чтобы до конца выяснить здесь свое лицо. Однако следует заметить, что у него, также как и у его младшего брата А. А. Стаховича, был конный завод в Польне, и некоторые старые ельчане говорили нам, что он любил и понимал это дело. Этому нетрудно поверить, так как уже в то время в Елецком уезде начинало зацветать коннозаводское дело и будущие знаменитые елецкие коннозаводчики Хрущев, Коротнев и другие уже начали свою полезную и впоследствии столь видную коннозаводческую деятельность. По соседству с Елецким уездом и недалеко от Польны также находились знаменитые заводы И. Н. Лермонтова и М. И. Кожина, где коннозаводская жизнь уже била ключом и где можно было вполне набраться конских впечатлений и совершенно окунуться в этот своеобразный и столь интересный мир. Спортивная деятельность также не была чужда М. А. Стаховичу, и лошади его принимали участие на Лебедянских бегах, и Стахович был одним из видных деятелей этого старейшего в России бегового общества.

Стахович умел также вносить много поэзии, много светлых и прекрасных мыслей во все, за что бы он только ни принимался, и память о нем будет долго жива среди коннозаводчиков и охотников. Пятнадцать лет тому назад я просил А. А. Стаховича написать воспоминания о Холстомере, что он и исполнил

в 1907 году. Я тогда же напечатал эти воспоминания в издаваемом мною в то время коннозаводском журнале. Воспоминания эти для нас особенно дороги и важны. А. А. Стахович в продолжение своей долгой жизни касался в литературных заметках и коннозаводских статьях несколько раз Холстомера, но делал это между прочим и лишь вскользь, тогда как в этих последних воспоминаниях он впервые передал по памяти план и содержание повести, как таковые рисовались его брату Михаилу Александровичу, и сообщил нам, как хотел обработать этот сюжет и что предполагал написать М. А. Стахович. Весьма интересно было бы выяснить, действительно ли М. А. Стахович написал, хотя бы вчерне, в набросках, «похождения пегого мерина» и этот черновик впоследствии затерялся в его бумагах, или же он не успел это сделать и ограничился лишь составлением плана и рассказами брату о предполагаемом содержании этой повести. Получить точный ответ на этот вопрос ныне, к сожалению, невозможно, но на основании некоторых данных следует предположить, что вчерне похождения пегого мерина были набросаны и что этот черновик затерялся. Ввиду громадного интереса этой первоначальной схемы рассказа, ибо ее-то, конечно, и сообщил А. А. Стахович Л. Н. Толстому, приведем полностью из воспоминаний А. А. Стаховича следующий отрывок: "Покупает мерина Холстомера в Хреновом богатый московский купец. Тут просторное поле для описания быта этих первых страстных охотников резвых орловских меринов, за которых платили они большие тысячи. Переходит Холстомер к гвардейскому офицеру, времен императора Александра Павловича. За лихую цыганскую пляску лихой гусар дарит знаменитого в Москве пегого рысака столь же знаменитому Илье, тогдашнему главе цыганского хора. Возил Холстомер, может быть, и цыганку Танюшу, восхищавшую своим пением впоследствии и А. С. Пушкина; попадает Холстомер и к удалу-молодцу-разбойнику, а под старость уже разбитый жизнью и ногами, переходит к сельскому попу, потом в борону мужика и умирает под табунщиком. В памяти у меня осталась из разговора с братом, чуть ли не пятьдесят лет тому назад, сцена: на постоялом дворе, по дороге из Москвы в Нижний, шел кутеж купца, ехавшего с приказчиком на ярмарку к Макарию с двумя лихими бандуристами и плясунами. Еще до света, после кутежа подымается купец, кончил чаепитие, начали выносить перину и подушки, грузно ложится на них в тарантасе хозяин, гремя большими бубенцами, выезжает громоздкий тарантас со двора.

Когда уехали вчерашние собутыльники, просыпаются и бандуристы. Умылись, помолились богу, не спеша закладывают в тележку пегого мерина, выезжают и они. Едет не шибко, вдали засинел лес, которым идет большак верст на пять. «По расчету времени купцы должны были в него уже въехать, — рассказывает табунщику Холстомер. — Натянул хозяин вожжи — я пошел. „Эх, не догоним их“, — говорит товарищ, и в первый раз в жизни оскорбил меня ударом кнута! Что тут было, уж я не знаю! Как не разбилась вдребезги тележка, как уцелел передок, о который до крови я отбил себе ноги (для полного моего хода оглобли были коротки); вцепились ездоки в четыре руки за вожжи, понесся я (рысью) как птица… Замелькали только верстовые столбы; налетел я на задок тарантаса и чуть не опрокинул его. „Держи правей!“ — только успел крикнуть ямщик, сворачивая лошадей; а уж мои седоки соскочили, забежали с двух сторон, заработали кистенями, — ямщик свалился…

Тут в первый раз в жизни учуял я запах человеческой крови».

Из этого отрывка ясно видим, как М. А. Стахович представлял себе похождения пегого мерина и во что вылился бы этот рассказ, если бы преждевременная смерть не положила предел его планам и художественным замыслам. Теперь, когда мы познакомили читателя с личностью М. А. Стаховича, рассказали в общих словах, как и при каких обстоятельствах был им задуман «Холстомер», нам следует указать, какая сторона похождений пегого мерина особенно притягивала к себе внимание Стаховича. Как это ни странно, но в схеме рассказа (и плана), как их передает нам А. А. Стахович, коннозаводская сторона повести не только не разработана, но даже и не намечена, по крайней мере, об этом нигде не только не упоминает А. А. Стахович, но и не дает на это нам даже отдаленных намеков. А вместе с тем как коннозаводчик и страстный любитель лошади М. А. Стахович должен был бы обратить особенное внимание именно на эту сторону вопроса, как ему особенно близкую и хорошо знакомую. Тем больше, конечно, заслуга Л. Н. Толстого, который не ограничился одной, так сказать, беллетристической стороной похождений пегого мерина, но и дал нам превосходное описание рысистой лошади вообще, ее жизни (начиная от рождения), карьеры и вплоть до ее иногда трагического конца!

Перейдем теперь к тому, когда и при каких обстоятельствах Л. Н. Толстой впервые познакомился с сюжетом повести «Похождения пегого мерина», которую так и не успел написать М. А. Стахович, и какое впечатление произвел на него этот рассказ.

А. А. Стахович в 1859 или в 1860 годах, как он сам об этом пишет, ехал с Толстым на почтовых из Москвы в Ясную Поляну и дорогой рассказал Льву Николаевичу сюжет задуманной М. А. Стаховичем повести «Похождения пегого мерина». Рассказ Стаховича заинтересовал Толстого, и Лев Николаевич по приезде в Ясную Поляну набросал похождения пегого мерина. Таким образом, сюжет стал известен Толстому благодаря М. А. Ста-ховичу между 1859 и 1860 годами. Так как в некоторых изданиях сочинений Льва Николаевича после «Холстомера» в скобках ставится год 1861-й, то я полагаю, что впервые Толстой набросал эту повесть именно в 1861 году, то есть через некоторое время после того, как этот сюжет был ему сообщен Стаховичем. Установить точно, когда, в 1860 или в 1861 годах, были сделаны Толстым первые наброски «Холстомера», будет возможно лишь тогда, когда будут опубликованы все рукописи толстовского архива. Многих читателей ввело в заблуждение указание года (1861) в собрании сочинений Толстого, и они полагали, что именно в 1861 году был написан и опубликован «Холстомер», Первоначально, до детального ознакомления со всеми материалами, мы также полагали, что «Холстомер» был написан и опубликован в 1861 году, теперь же с полной точностью нами установлено, что в 1861-м, а может быть, в 1860-м, были сделаны лишь наброски похождений пегого мерина, окончательная же обработка повести относится к 80-м годам, когда впервые и был напечатан «Холстомер».

Мы имеем подтверждение справедливости и точности вышеприведенных слов А. А. Стаховича в воспоминаниях дочери Льва Николаевича Т. Л. Сухотиной, посвященных ею «Холстомеру». Эти воспоминания еще нигде не были напечатаны и войдут в издаваемое нами сочинение о Сверчкове, ибо написаны Сухотиной по нашей просьбе для этого издания и дают интересные подробности о присылке Сверчковым в подарок Толстому двух акварелей (собственно гуаши), изображающих Холстомера в молодости и в старости. В своих воспоминаниях Т. Л. Сухотина говорит, что в 50-х годах Лев Николаевич ехал на своих лошадях из Москвы в Ясную Поляну и подвозил в своей коляске молодого, но известного коннозаводчика А. А. Стаховича, который и рассказал Толстому о судьбе одной пегой лошади, родившейся в Хреновском государственном заводе и проданной за пегую масть. Стахович тогда же рассказал, что его брат, Михаил Александрович, собирался написать повесть об этой лошади, но внезапная трагическая смерть безвременно унесла в могилу талантливого автора «Ночного», и повесть осталась ненаписанной. Стахович, по словам Сухотиной, ознакомил Толстого с содержанием повести, как ее себе представлял покойный Михаил Александрович, и Льва Николаевича очень захватил сюжет повести, и он просил у Александра Александровича разрешения воспользоваться им.

Нами здесь передан этот эпизод совместной поездки Стаховича с Толстым так, как его рассказывает Т. Л. Сухотина, и в общем, за исключением некоторых незначительных подробностей, ее рассказ вполне совпадает е тем, что писал в своих воспоминаниях Стахович о своей поездке с Толстым из Москвы до Ясной Поляны. Таким образом, не подлежит никакому сомнению, и в этом оба источника сходятся, что Толстой впервые узнал о похождениях пегого мерина от Стаховича, заинтересовался сюжетом и, по-видимому, тогда же возымел желание написать на эту тему повесть. Что же касается точно даты, когда именно была начата повесть «Холстомер», то на этот вопрос затрудняется ответить и Т. Л. Сухотина… Существует одно письмо Льва Николаевича к Фету, от 60-х годов, в котором Толстой, между прочим, сообщает, что: «Теперь я пишу историю пегого мерина, и к осени, я думаю, напечатаю». Однако, как замечает Т. Л. Сухотина, ни к той осени и ни к многим последующим «Холстомер» не был напечатан. В дальнейшем в своих воспоминаниях Сухотина говорит, что в 80-х годах, когда Лев Николаевич вновь отвлекся от литературы, его супруга Софья Андреевна предприняла новое издание Полного собрания сочинений своего мужа и, желая дать читателям что-нибудь новое, не бывшее еще в печати, пересмотрела все находившееся в портфеле Льва Николаевича, где и нашла повесть о пегом мерине. Эта повесть была написана лишь вчерне и требовала, конечно, обработки. Софья Андреевна обратилась с просьбой к Льву Николаевичу просмотреть и исправить рассказ, на что последний ответил согласием, и уговорила Льва Николаевича просмотреть и закончить повесть и ее напечатать. Если бы не просьба Софьи Андреевны, весьма возможно, что повесть так бы и осталась лишь в черновике, не была бы опубликована и ныне бы мирно лежала под спудом в толстовском архиве. Татьяна Львовна повествует далее, что Лев Николаевич, принявшись за художественную работу, так ею увлекся, что буквально проработал всю повесть наново.

Однако есть еще одно обстоятельство, почему Толстой так долго не заканчивал и не хотел печатать «Холстомера» и даже полагал, что он появится в печати лишь после его смерти. Так как ни Стахович, ни даже Сухотина никогда и нигде об этом ни полсловом не обмолвились, то мы приведем здесь из воспоминаний Д. Д. Оболенского следующие строчки, которые ясно указывают нам, что «Холстомер» не был так долго закончен и не печатался не только потому, что Толстой отвлекся от литературной работы, но и потому, что он считался с тем, что сюжет этой повести заимствован, а кроме того, до некоторой степени фантастический: «…Я как теперь помню, как-то Л. Н. Толстой в отъезжем поле в избе мне рассказывал, что он написал фантастический рассказ „Историю одной лошади“, и на мой вопрос: почему же он не напечатает этого рассказа — гр. Л. Н. ответил: „Да, я не люблю фантастическое, да и сюжет мне сообщил Стахович. Рассказ этот появится после моей смерти, вероятно“. Это был ныне уже появившийся на свет божий „Холстомер“, но тогда Л. Н. рассказывал его немного иначе и многое впоследствии прибавил». Из этих слов Д. Д. Оболенского видно, что удерживало, между прочим, так долго Толстого от напечатания «Холстомера», и в этом отношении приведенный рассказ князя очень важен и интересен. Не менее важно, конечно, и указание на то, что когда появился в печати Холстомер, то многое было иначе и прибавлено. Мы полагаем, что первоначальные наброски Толстого о похождениях пегого мерина, вероятно, были очень близки к тому, что рассказал Толстому Стахович, и лишь в 80-х годах Толстой окончательно перерабатывал повесть, вероятно, оставил лишь сюжет, все же остальное изменил по-своему. Нами уже была приведена выдержка, указывающая, как себе представлял Михаил Александрович Стахович эти похождения мерина, и, сравнивая их с окончательной, опубликованной редакцией «Холстомера», мы, конечно, видим, насколько Толстой самостоятелен в своем изложении и как это все далеко от того, что представлял себе и о чем мечтал Михаил Стахович.

Существует небольшая книжка воспоминаний кн. Оболенского, в которой он, между прочим, говорит о своих встречах и охотах с Толстым, но мы имеем не ее в виду, а выше ссылались на его последние отрывочные воспоминания, которые были им написаны в 1907 году для издаваемого нами тогда коннозаводского журнала, в которых он также говорит о своих встречах и охотах с Толстым, относящихся именно к средине 60-х и началу 70-х годов, то есть как раз в тот промежуток времени, когда в портфеле писателя имелся лишь черновой, вероятно, первоначальный набросок «Холстомера».

Итак, мы рассмотрели все данные и все материалы, относящиеся к вопросу, когда написан «Холстомер», и теперь можем с полной уверенностью утверждать, что впервые с сюжетом повести Толстой ознакомился в 1859 или же в 1860 годах и в том же 60-м году, а может быть, в следующем, он сделал наброски похождений пегого мерина, окончательная же редакция и даже коренная переработка всей повести была произведена в начале 80-х годов, когда впервые и был напечатан «Холстомер». Когда «Холстомер» появился в печати, то повесть имела очень большой и шумный успех, и сейчас же стали появляться иллюстрации к ней. Первым откликнулся, конечно, Сверчков и написал Холстомера в молодости и его же в старости. Они были сделаны и чуть тронуты акварелью.

Сверчков послал их в подарок Л. Н. Толстому, о чем имеется соответствующая надпись на одном из Холстомеров. Вот как рассказывает Т. Л. Сухотина о получении Толстым этих произведений Сверчкова: «Как-то зимой в наш дом, в Москве, принесли посылку для Льва Николаевича. Он поручил мне ее распечатать. Помню свое чувство восхищения при виде двух прекрасно исполненных акварелей, изображающих: одна — молодую, а другая — старую пегую лошадь. Я, разумеется, сразу догадалась, что это изображение Холстомера в молодости и в старости. Также не трудно было угадать, что так мастерски написать лошадь в России может только один Сверчков».

На первой акварели Холстомер изображен молодым красавцем. Он бежит, подняв красивую голову, и прямо, не сгибая, выкидывает вперед ноги, словно холсты меряет. Прекрасный, полный глаз, блестящая шерсть, гладкое копыто свидетельствуют о его молодости, а богатая кость, постанов шеи и прекрасные лады обличают его высокие крови.

На второй картине Холстомер — старый, измученный мерин, с отвислой губой, остатком хвоста и тусклой лохматой шерстью. Уши у него опущены, выражение лица строго терпеливое, глубокомысленное и страдальческое. «Мне не новость страдать для удовольствия других», — как будто говорит он. Спина у него испещрена старыми побоями. Люди взяли от него все, что он мог дать им в молодости, а теперь, когда он едва передвигает больные ноги, его отдали табунщику, чтобы на нем пасти лошадей. Холстомер изображен Сверчковым в ту минуту, когда молодые кобылки, пробегая табуном недалеко от старика, задирают его своим молодым ржанием и когда он, вдруг вспомнив свою молодость, отвечает им трагическим бессильным голосом. И далее: «Лев Николаевич с большим интересом и восхищением рассматривает картины. Но в тот период своей жизни он был далек от художественных интересов и старался, насколько возможно, опроститься. Поэтому он не пожелал взять эти картины себе и тут же подарил их мне. Я в то время училась живописи в Московской школе живописи и ваяния и очень была увлечена искусством. Поэтому отцовский подарок очень восхитил меня. Я повесила картины в своей комнате и постоянно любовалась на них. И отец, заходя ко мне, часто обращал внимание на них и делал по поводу них свои замечания. Помню, что ему нравилось в старом Холстомере то, что художник сумел в замученном, искалеченном старике показать его породу. В молодом Холстомере он находил шею слишком тонкой и не вполне правильно поставленной».

Я несколько раз видел эти гуаши у Т. А. Сухотиной в Ясной Поляне и считаю, что Сухотина очень хорошо описала Холстомера, как его изобразил Сверчков, а потому мне остается лишь добавить, что среди всех художников один лишь он создал действительно два великих художественных образа, которые вполне отвечают гениальному литературному изданию Толстого. Ныне оба эти Холстомера составляют собственность толстовского музея в Москве и обращают на себя всеобщее внимание посетителей.

Сверчков несколько раз повторял своих Холстомеров, и два писанных маслом полотна этой лошади составляли собственность петербургского богача Елисеева и где ныне находятся — неизвестно. Он также вылепил из воска замечательные по своей экспрессии модели Холстомера, которые были раскрашены самим художником и принадлежали его супруге, точное повторение модели было сделано Сверчковым для художника Соломко, но где теперь находятся эти произведения, положительно неизвестно. Заслуживает нашего внимания то обстоятельство, что Сверчков, по-видимому, и сам был вполне удовлетворен созданными им художественными образами и часто их повторял, отнюдь не создавая новых образов Холстомера, ибо, по-видимому, считал раз сделанные вполне удачными, с чем, конечно, нельзя не согласиться. Помимо Сверчкова, эта тема интересовала и многих других художников, как, например, профессора Ковалевского, но этот сухой и строгий рисовальщик совсем не чувствовал рысистую лошадь, и его Холстомер напоминает не рысака, а какую-то ремонтную кирасирскую лошадь. Из остальных художественных образов Холстомера следует упомянуть ряд удачных иллюстраций к этому рассказу профессора Самокиша и очень хороший рисунок головы Холстомера молодого и рано умершего художника Пирогова.

В первой главе повести Толстой рисует нам картину раннего утра и жизнь просыпающегося конного двора. Тут же он нас знакомит с табунщиком Нестором и впервые упоминает о пегом мерине. В нескольких метких словах набрасывается мастерский облик старого табунщика и очень живо рисуется сцена выпуска маток с ее неизбежной возней, криком, сборами табунщиков… С первой же страницы этой повести Лев Николаевич обнаруживает большое знание коннозаводского быта и исключительную наблюдательность. Такие выражения, как «тяжелые матки» или «осыпанная грачкой Жолдоба», которая всегда идет впереди табуна, и другие мелочи указывают нам на полное знание автором табунской жизни. Особенно удачно подмечена Толстым характерная черта, заключающаяся в том, что обыкновенно одна какая-нибудь лошадь идет всегда в табуне передом, и никто из других лошадей не решается оспаривать этого ее первенства.

Вторая глава повести с коннозаводской точки зрения должна считаться одной из интереснейших глав рассказа, ибо в ней Толстой описывает нам подробно экстерьер пегого мерина. После небольшого введения о том, как пришел и расположился у реки табун, что делал Нестор и бурая кобылка-забияка, как три часа кряду спокойно и, не обращая ни на кого внимания, ел пегий мерин, Толстой переходит к его описанию и здесь обнаруживает точное знание экстерьера лошади и в метких, ярких и, что самое главное, верных выражениях рисует нам облик этой замечательной лошади. Наряду с высокохудожественным образом старого пегого мерина Толстой дает бесподобное описание рысистой лошади вообще и в заключение говорит о том, что только одна порода в России могла наделить эту лошадь такими исключительно высокими качествами, и подразумевает при этом орловскую породу лошадей.

В третьей главе автор описывает табунную пастьбу лошадей… Пастьба табуна в полном разгаре, утро близится к полудню; солнце уже выбралось выше леса, роса обсохла, тучки кудрявятся, звенят жаворонки, и табун незаметно продвигается вперед. Таков общий фон этой красивой главы, и на этом фоне ярко вырисованы различные типы рысистых кобыл и даны с коннозаводской точностью характеристики возрастов, то есть проведено и указано различие между тем, как держат и ведут себя в табуне старые матки, холостые, подсосные, молодежь и, наконец, сосунки. О старых кобылах Толстой говорит, что они степенно выступают впереди других и показывают возможность идти дальше. О подсосных он пишет, как они следят и беспокоятся о своих жеребятах, беспредельно гогочут, и озираются. В лице молодой кобылы Атласной, шерсть которой блестит и переливается на солнце, которая низко опустила голову, так что ее шелковистая челка закрывает ей лоб и которая играет с травой, то есть щипнет и бросит ее, — Толстой рисует нам замечательно верный тип холостой кобылы, для которой табун не столько отдых и корм, сколько развлечение и прогулка. Так же жизненны, метки и верны описания поведения и игр сосунков, и столь же хороши характеристики молодых кобылок: то они притворяются уже большими и степенно ходят, то собираются отдельной гурьбой, то резвятся, обнюхиваются, фыркают… Среди этих кобылок наибольшей шалуньей была бурая кобылка — та самая, которая в следующей главе сыграет столь важную роль в судьбе пегого мерина, и благодаря ей он расскажет и признается табуну в том, что он не кто иной, как знаменитый сын Любезного 1-го и Бабы.